Утро началось с того, что Воронов притащил в офис целую коробку пончиков. Это был плохой знак. Пончики означали, что он либо не спал всю ночь, либо нарыл что-то настолько мерзкое, что требовалась срочная сахарная терапия. Судя по красным глазам и трехдневной щетине — и то, и другое.

— Тань, — сказал он, ставя коробку на стол прямо поверх разбросанных фотографий жертв, — сделай портрет.

— Какой портрет? — я как раз допивала вторую чашку кофе и пыталась собрать мозги в кучу после вчерашнего открытия с фигурой в капюшоне.

— Психологический. Жертв. Что в них общего? Кроме того, что они работают в одной сфере.

Я отложила кофе и придвинула к себе папку с делом. Семь женщин. Семь проституток. Семь жизней, оборванных в лесу за домом человека с тридцатью пятью камерами и алиби на каждую ночь убийства.

— Смотри, — я начала раскладывать фотографии на столе, как карты Таро, — все довольно хрупкого телосложения. Молодые. От двадцати до тридцати лет. Светлая кожа. Без следов сексуального насилия. Без спермы. Без следов борьбы. Их просто задушили. Аккуратно. Почти нежно.

— Нежно задушили, — хмыкнул Воронов с набитым ртом. — Звучит как название для нашего будущего романа.

— Заткнись и слушай. Дальше — все остальное разное. Черты лица, цвет глаз, цвет волос, рост. Блондинки, брюнетки, рыжие. Карие глаза, зеленые, серые. Рост от ста пятидесяти до ста семидесяти. Никакого единого физического типажа. Если он выбирал их по внешности — то критерий не в стандартных параметрах.

— Хрупкие, — повторил Воронов, дожевывая. — Светлая кожа. Молодые. И все?

— И все.

— А рост? Тая — сто сорок пять. Две жертвы — под сто семьдесят. Это почти на голову выше. Если он проецирует Таю на жертв, почему такой разброс?

— Хороший вопрос. Сама думаю.

Воронов вытер руки салфеткой и подвинул к себе другую папку — ту, что принесли вчера из отдела розыска.

— Кстати, о жертвах. Я поднял заявления о пропаже. Вернее, попытался поднять.

— И?

— И никого из них не искали. — Он откинулся на стуле, и тот жалобно скрипнул. — Одиночки. Четырех опознали по ДНК — их уже задерживали раньше, были в базе. Остальные три — пока не опознаны, но, скорее всего, та же история. Никто не подал заявление о пропаже. Никто не звонил. Никто не искал.

— Они были не местные?

— Две — из соседней области. Одна — вообще без определенного места жительства, числилась как бродяжка. Еще одна — из неблагополучной семьи, сбежала из дома лет десять назад, родители даже не знали, что она занималась проституцией. В общем, идеальные жертвы. Те, кого не хватятся.

Я задумалась. Это многое объясняло. Убийца выбирал тех, кто исчезнет бесшумно. Тех, чье отсутствие никто не заметит. Это говорило о расчетливости. О планировании. О том, что он знал, кого искать и где.

— Слушай, — я вдруг вспомнила то, о чем мы говорили еще в самом начале, — обычно женщины из таких сфер оставляют кому-то данные заказчика. Ради безопасности. Подругам, диспетчерам, еще кому-то. Мы это проверяли?

— Проверяли, — кивнул Воронов и поскучнел. — И вот тут начинается самое интересное. Ни одна из них не оставила данных о том, куда едет.

— Совсем?

— Совсем. Я опросил трех сутенеров, двух подруг и одного администратора борделя, откуда сбежала одна из жертв. Все говорят одно и то же: девушки собирались на «особый вызов». На «элитного клиента». На «закрытую вечеринку». Формулировки разные, суть одна. Им пообещали большие деньги и полную конфиденциальность.

— И они купились.

— Они купились. Потому что эскорт для богатых — это не улица. Там другие правила. Там за разглашение адресов наказывают. Там молчание — часть оплаты. Им сказали: «Приезжаете туда-то, никому не сообщаете, получаете тройной тариф». И они ехали.

— И адрес Полянских играл убийце на руку, — медленно произнесла я. — Коттеджный поселок, богатый дом, респектабельный район. Девушки думали, что едут к состоятельному клиенту. Они не боялись. Они думали, что в безопасности.

— До последней минуты, — мрачно добавил Воронов. — А когда понимали, что все плохо, — было уже слишком поздно.

Мы замолчали. Я представила себе этих женщин. Молодых, хрупких, одиноких. Они садились в машину к незнакомцу, думая, что сегодня будет хороший вечер. Что они заработают денег. Может быть, отложат на новую жизнь. Может быть, купят подарок ребенку. Может быть, просто заплатят за квартиру. А через несколько часов их тела уже лежали в овраге, присыпанные листвой.

— Убийство в другом месте? — спросила я. — Ты рассматривал версию, что он убивал где-то еще, а тела привозил в овраг?

— Рассматривал. И отбросил. — Воронов встал и подошел к карте на стене. — Посмотри: чтобы привезти тело в овраг, ему нужно проехать через весь поселок, мимо шлагбаума с камерой, мимо соседей. Риск быть замеченным — огромный. А если он убивает прямо там, в лесу, рядом с домом, — риска почти нет. Лес густой, место глухое. Ночью там ни души.

— И это возвращает нас к тому, что он связан с домом Полянских, — заключила я. — Убийство в другом месте лишает его связи с домом и становится бессмысленным. Если он наблюдал за домом, то и убивать, скорее всего, вез поблизости. Ему это важно. Это его триггер.

— Его триггер — что именно? — Воронов обернулся ко мне. — Тая? Лев? Саша? Что?

Я встала и снова подошла к разложенным на столе фотографиям. Семь лиц. Семь мертвых женщин. Хрупкие. Светлокожие. Молодые. Без следов насилия.

— Знаешь, что меня цепляет? — сказала я. — Отсутствие сексуального насилия.

— Меня это скорее радует.

— Зря. Потому что это говорит о мотиве. Если бы он их насиловал — мотив был бы ясен. Сексуальная одержимость. Желание обладать. Но он их даже не раздевает. Он их просто убивает. Аккуратно. Без лишних прикосновений. Словно ему мерзко к ним прикасаться.

— Или словно они для него — не люди, а символы, — подхватил Воронов. — Не живые женщины, а заменители.

— Заменители кого? Таи?

— Или Льва, — он выдвинул встречную версию. — Смотри: он их не насилует, так что это вряд ли сексуальная одержимость. Он не пытается представить Таю своей. Скорее, он убивает ее. Освобождает место. Получает от этого облегчение — можно представить, будто ее нет.

— Убивает Таю, — повторила я. — Снова и снова. Семь раз.

— Именно. И посмотри на это с другой стороны. — Воронов оживился, начал расхаживать по офису. — Может, его заводят мысли о страданиях Льва? Для всех очевидно, что Лев любит жену до безумия. И убийца представляет, что лишает его этой любви. Что однажды Лев выйдет во двор и найдет тело. Тело той, кого он...

— Но он нашел не тело Таи, — перебила я. — Он нашел тела проституток.

— Может, это была репетиция? Подготовка? Или способ причинить боль на расстоянии — через страх, через ощущение, что смерть подбирается все ближе к дому?

Я задумалась. Версия имела право на существование, но в ней было слабое место.

— Слушай, если он хочет сделать больно Льву Полянскому, то почему не издевается над телами? Почему не калечит их, не насилует, не оставляет посланий? Что может быть хуже для мужчины, чем найти искалеченное тело любимой женщины? Если он представляет на их месте Таю — а это вероятнее всего так, — то он бы их насиловал и калечил. Чтобы представить. Чтобы проиграть фантазию в деталях.

Воронов остановился и посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло — понимание, смешанное с тревогой.

— Тогда другая версия, — сказал он медленно. — Ему не интересна Тая в сексуальном плане. Вообще.

— А в каком?

— Может, он видит, что Тая — единственное, что сдерживает Льва. Делает его мягким. Делает его... человеком. — Воронов понизил голос. — И он хочет выпустить зверя наружу.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Ты думаешь, это не про Таю, а про Льва? Убийца хочет, чтобы Лев сорвался? Чтобы показал свою истинную природу?

— Мы же оба чувствуем, что Лев — зверь, — Воронов говорил тихо, почти шепотом. — Мы оба видели, как он смотрит. Как двигается. Как улыбается. Он контролирует себя, да. Но что, если кто-то хочет сломать этот контроль? Что, если семь трупов — это не послание Тае или Льву, а способ разозлить зверя? Довести его до точки кипения? Заставить его...

— Заставить его что?

— Не знаю. Убить? Признаться в том, что он сделал когда-то давно? Или стать тем, кем он был до Таи?

В комнате повисла тишина. Я смотрела на фотографии семи женщин — и видела их по-новому. Не как жертв маньяка, одержимого женщиной из дома с розами. А как пешек в игре, которую кто-то вел против Льва Полянского.

— Это значит, — сказала я, — что убийца знает Льва. Очень хорошо. Знает его прошлое. Знает, что он скрывает. И хочет, чтобы это вышло наружу.

— Или это значит, что убийца ненавидит Таю, но не как сексуальный объект, а как... — я запнулась. — Как идею. Как символ. Как то, что сделало Льва слабым.

— Или, — Воронов посмотрел мне прямо в глаза, — есть третья версия. Самая простая и самая страшная.

— Какая?

— Убийца не хочет никого освобождать. Никого наказывать. Никого провоцировать. Он просто ненавидит. Чистой, беспримесной ненавистью. Ненавидит Таю Полянскую так сильно, что хочет стереть ее с лица земли. Поэтому он не насилует и не калечит — ему мерзко даже прикасаться к тому, что отождествляется с Таей. Он убивает их и бросает, как сломанные игрушки. Потому что в его фантазии он убивает ее. Раз за разом. А тела — просто мусор. Отработанный материал.

Мы замолчали. Три версии. Три мотива. И ни одна не приближала нас к ответу на главный вопрос: кто?

— Ладно, — я выдохнула и потерла виски, в которых начинала пульсировать головная боль. — Давай систематизируем. У нас есть три версии мотива. Первая: убийца одержим Таей, убивает ее заменителей, чтобы освободить место или символически уничтожить соперницу. Вторая: убийца хочет причинить боль Льву, лишить его любви, вывести из равновесия, выпустить зверя. Третья: чистая ненависть к Тае без сексуального подтекста, желание просто стереть ее с лица земли, но пока — через заменителей.

— Четвертая, — добавил Воронов, — убийца — сам Лев, а все наши рассуждения — просто попытка убедить себя в обратном.

— У него алиби, Серёж. Тридцать пять камер.

— Знаю. Но я все равно не могу отделаться от мысли, что это он. Просто не знаю, как.

Я вздохнула. Я тоже не могла отделаться от этой мысли. Но профессиональная этика требовала идти за фактами, а не за интуицией.

— Что у нас есть по фигуре в капюшоне? — спросила я. — Ты отправил запрос на дорожные камеры?

— Отправил. Ответа пока нет. Но я увеличил стоп-кадр. Смотри.

Он развернул ко мне ноутбук. На экране — зернистое черно-белое изображение. Фигура в капюшоне на фоне розовых кустов. Высокий, худой. Плечи узкие. Рук не видно — спрятаны в карманы или скрещены на груди.

— Мужчина? — спросила я.

— Скорее всего. Рост примерно сто семьдесят пять — сто восемьдесят. Худощавый. Обувь — кроссовки или ботинки без каблука. Одежда темная, без опознавательных знаков.

— Лица не видно.

— Вообще.

— Сутулится?

— Нет. Стоит прямо. Осанка хорошая.

Я вгляделась в темный силуэт. Что-то в нем было... что-то неуловимо знакомое. Но я не могла понять, что именно.

— Он не боится, — сказала я. — Он стоит открыто, не прячется за деревьями, не пригибается. Он знает, где слепая зона. Он знает, что его не увидят.

— Значит, он знаком с системой камер.

— Или он сам их устанавливал.

Мы переглянулись.

— Фирма-установщик, — Воронов уже набирал номер на телефоне. — Мы должны проверить всех, кто работал с домом Полянских. Всех. Электриков, сантехников, охранников, установщиков камер.

— И бывших, — добавила я. — Бывших партнеров, бывших сотрудников, бывших друзей. Кто-то, кто знает их достаточно хорошо, чтобы ненавидеть.

— Или любить, — тихо сказал Воронов, глядя на экран. — Иногда любовь и ненависть носят одно и то же лицо.

Я посмотрела на часы. День только начинался, а я уже чувствовала себя выжатой. Впереди было еще много работы, но одно я знала точно: где-то там, в лесу, стоит человек в капюшоне. И он смотрит на дом, где живут Лев, Тая и Саша. И ждет.

Вопрос — чего?