Дело было закрыто. Дмитрий Салтычихин дал признательные показания по всем десяти эпизодам — два грабителя четырехлетней давности, чьи останки уже подняли из-под старой березы в овраге, и восемь проституток, убитых за последний год. Экспертиза подтвердила: почва на лопате совпадает с почвой из обеих ям, ДНК на брезенте принадлежит задержанному, записи с камер фиксируют его появления на границе видимости на протяжении четырех лет. Дело можно было передавать в суд.

Мы вышли из участка поздно вечером. Декабрьское небо на западе горело багровым и золотым — редкий для этого времени года закат, яркий, почти театральный. Морозный воздух пах снегом, которого все не было, и хвоей, которую ветер принес откуда-то из лесополосы за городом. На парковке было пусто — только наша старая «девятка» сиротливо стояла под фонарем, припорошенная инеем.

Воронов открыл передо мной пассажирскую дверь. Это было новое. Обычно он просто садился за руль и ждал, пока я сама заберусь внутрь. А тут — открыл. И даже придержал.

— Я отвезу тебя домой, Тань, — сказал он, и что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Какая-то новая, непривычная интонация. Не циничная. Не усталая. Не насмешливая. Мягкая.

Я села, он закрыл дверь, обошел машину и устроился за рулем. Двигатель заурчал, печка задышала теплом, из динамиков тихо запел что-то блюзовое — он никогда не слушал блюз, всегда говорил, что это музыка для дантистов и разведенных бухгалтеров. А тут — блюз.

Мы выехали с парковки и покатили по пустым вечерним улицам. За окнами проплывали зажженные витрины, редкие прохожие, голые деревья в инее. Я смотрела на закат — он действительно был красивым, с такими оттенками красного и оранжевого, какие бывают только в декабре, когда солнце садится низко и долго цепляется за горизонт.

— Кстати, ты красивая, — сказал Воронов.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

Он не повернулся. Продолжал смотреть на дорогу — внимательно, сосредоточенно, как будто ничего не сказал. Только уголок губ чуть дернулся вверх.

— Говорю, закат сегодня красивый. А тебе что слышится?

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Он издевался. Определенно издевался. Но в его голосе не было обычной насмешки — той, с которой он десять лет прикрывал все, что могло быть похоже на чувства. В его голосе было что-то другое. Что-то теплое. Что-то, от чего мое сердце забилось быстрее, а ладони вдруг стали влажными, хотя в машине было не жарко.

— Мне слышится, что ты сказал, что я красивая, — произнесла я, стараясь говорить ровно. Получилось не очень.

— Правда? — он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. — Странно. Я такого не говорил. Тебе, наверное, послышалось. Бывает. У психиатров профессиональная деформация — везде слышат то, чего нет.

— Воронов.

— М?

— Ты сказал, что я красивая.

Он вздохнул. Машина мягко притормозила на светофоре. Красный свет залил салон тревожным багрянцем.

— Ну сказал, — признался он, глядя прямо перед собой. — И что? Это преступление? Мне вызвать полицию? Я сам полиция, если ты не заметила.

— Заметить-то заметила. Но ты десять лет этого не говорил.

— Десять лет ты была моим напарником.

— А теперь?

— А теперь ты все еще мой напарник. Но еще ты женщина, которая чуть не поседела, когда я поперся в лес один. Которая орала на меня в трубку, чтобы я уходил оттуда. Которая примчалась через весь город за сорок минут, хотя обычно ехать полтора часа. Которая сидела со мной в фургоне и смотрела на мониторы, пока я давился кофе. И которая... — Он замолчал, подбирая слова.

— И которая что?

— Которая десять лет смотрит на меня так, будто я не просто циничный опер с шрамом на роже.

Светофор переключился на зеленый. Он тронулся с места — плавно, не как обычно, с рывком и пробуксовкой, а аккуратно, почти нежно.

— И как я на тебя смотрю? — спросила я тихо.

— Как будто я тебе небезразличен. — Он снова посмотрел на меня — на этот раз дольше, чем позволяла дорожная безопасность. — И это взаимно, Тань. Уже давно. Просто я трус.

— Ты? Трус? Ты, который в одиночку пошел в лес ловить маньяка?

— Маньяк — это просто. С маньяком понятно: он враг, я опер, есть протокол, есть оружие, есть план. А с тобой... — Он покачал головой. — С тобой нет протокола. Нет плана. Нет оружия. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как сказать. Поэтому я десять лет молчал. А сегодня вдруг подумал: вот чувак, Дима этот, шесть лет стоял в лесу и смотрел на женщину, которую любил. И ничего не делал. А потом начал убивать людей. Не хочу, как Дима.

Я нервно рассмеялась.

— Ты сравниваешь себя с серийным убийцей?

— Я сравниваю себя с человеком, который слишком долго ждал и в итоге свихнулся. Я не хочу свихнуться, Тань. Я хочу... ну, не знаю. Пригласить тебя на ужин. Не в участок. Не в фургон. А в нормальное место. Где нет камер. Где не подают крысиный яд.

— Звучит как план, — сказала я.

— Правда?

— Правда. Только у меня одно условие.

— Какое?

— Ты больше никогда не пойдешь в лес один. Без меня. Договорились?

Он улыбнулся — широко, открыто, без обычного циничного прищура.

— Договорились. Буду брать тебя с собой. Будешь моим психиатром на выезде.

— Я и так твой психиатр на выезде. Уже десять лет.

— Значит, просто будешь рядом.

Машина свернула в мой двор. Закат уже догорел, осталась только узкая алая полоса на горизонте, похожая на след от поцелуя. Он припарковался у подъезда, заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Тань.

— М?

— Я не шутил. Насчет того, что ты красивая. И насчет всего остального — тоже не шутил. Просто мне нужно было десять лет, десять трупов, одну семейку социопатов и одного маньяка, который думал, что он ангел-хранитель, чтобы наконец сказать это вслух. Не суди строго. Я тормоз.

— Ты не тормоз, — сказала я. — Ты просто очень тщательно собираешь доказательства.

— Собрал. Доказательств достаточно. Пора предъявлять обвинение.

— Какое?

— В соучастии. В том, что я без тебя не могу.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку — ту самую, где белел старый шрам от бутылки.

— Обвинение принято, следователь. Приговор — пожизненное.

— Согласен, — выдохнул он.

И поцеловал меня в ответ. На этот раз — не в щеку.

За окнами машины декабрьская ночь укрывала город темнотой. Где-то там, в лесу за домом Полянских, все еще стояла старая береза над засыпанной ямой. Где-то в камере следственного изолятора сидел человек, который шесть лет ждал любви и наконец получил прощение. А где-то в коттедже с розами и тридцатью пятью камерами маленький мальчик собирал «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей и ждал гостей на ужин.

И мир, несмотря ни на что, был устроен правильно.