Выходные наступили быстрее, чем я ожидала. Декабрь наконец расщедрился на снег — крупный, пушистый, он валил с самого утра и к вечеру укрыл город белым покрывалом, превратив даже самые уродливые дворы в подобие рождественской открытки. Мы ехали к Полянским по заснеженной трассе, и Воронов чертыхался на каждом повороте — старая «девятка» скользила, как корова на льду, и категорически отказывалась держать дорогу.

— Надо было зимнюю резину ставить, — буркнул он, вжимая педаль тормоза и глядя, как машина плавно, почти издевательски медленно, плывет к обочине.

— Ты это говоришь каждую зиму.

— И каждую зиму я прав.

— Так поставь.

— Поставлю. В следующем году. Обязательно.

Я фыркнула и отвернулась к окну. За стеклом проплывал заснеженный лес — тот самый, где мы искали лопату, где нашли поляну, где Воронов чуть не стал девятым трупом. Сейчас, под снегом, он выглядел мирно и почти сказочно. Как будто не было здесь ни восьми убитых женщин, ни двух грабителей, ни человека в капюшоне, который шесть лет стоял в темноте и смотрел на чужую жизнь.

Дом Полянских встретил нас огнями. Лев расстарался: гирлянды обвивали розовые кусты (сейчас — просто сугробы с торчащими колючками), на крыльце горел старый кованый фонарь, а из трубы валил дым — пахло березовыми дровами и чем-то сладким, корицей, кажется. Идиллия. Почти.

Дверь открыл Саша. Он был одет в парадную рубашку с бабочкой — вишневого цвета, под цвет маминых волос, — и сиял так, будто это не мы к нему приехали, а он только что лично поймал международного преступника и получил за это медаль.

— Офицер Воронов! Доктор Абрикосова! Вы приехали! — Он бросился к нам, едва не поскользнувшись на крыльце. — Я вас ждал! У меня готов «Звездный разрушитель»! Семь тысяч триста сорок две детали! Я пересчитал! В инструкции было семь тысяч триста сорок, но две детали оказались запасными, так что технически их тоже можно использовать, но я оставил на случай, если что-то потеряется!

— Привет, Саша, — Воронов присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Бабочка — это сильно. Где взял?

— Папа купил. Сказал, что для особых гостей надо выглядеть соответственно. Вы — особые гости. Вы поймали Дмитрия. И вы спасли мою маму. И меня. Хотя меня спасать не надо было, я бы справился.

— Не сомневаюсь, — серьезно ответил Воронов.

Из глубины дома появилась Тая. Сегодня она была не в свитере, а в темно-зеленом бархатном платье, которое делало ее похожей на лесную фею из ее собственных сказок. Вишневые волосы были убраны в замысловатую прическу, с которой свисали крошечные серебряные колокольчики, тихо звеневшие при каждом шаге.

— Вы приехали, — она улыбнулась и по очереди обняла нас обоих. — Лев на кухне. Готовит утку. Говорит, что это единственное блюдо, которое у него получается, и то потому, что утка не требует эмоциональной вовлеченности.

— Звучит как тост, — заметил Воронов.

— Это еще не тост. Тосты будут позже.

Мы прошли в дом. В гостиной, у камина, был накрыт стол — большой, дубовый, с горящими свечами и приборами, которые выглядели так, будто их достали из бабушкиного сундука. Саша немедленно потащил Воронова к своему «Звездному разрушителю», занимавшему половину детской, а я пошла на кухню.

Лев стоял у плиты в фартуке поверх черной водолазки и переворачивал утку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба человечества. Увидев меня, он усмехнулся — той самой, хищной, но теперь уже почти родной усмешкой.

— Доктор. Рад, что вы выбрались. Как прошел допрос? Я слышал, Тая к нему ходила.

— Ходила. Обняла его. Он плакал.

— Знаю. Она мне рассказала. — Лев помолчал, глядя на утку. — Я рад, что она это сделала. Он заслужил. Не за тех женщин, конечно. За моего сына. За то, что не струсил.

— Вы действительно считаете его достойным уважения?

— Я считаю, что люди сложнее, чем нам хочется думать. — Лев перевернул утку и посмотрел на меня. — Вы это знаете лучше меня, доктор. Вы психиатр. Вы каждый день видите людей, которые не вписываются в черно-белую картину мира. Дима — один из таких. Он убийца. Но он же и защитник. Он преступник. Но он же и жертва собственного одиночества. Я не могу судить его однозначно. И вы тоже не можете.

— Вы говорите прямо как психиатр.

— Я сам социопат и живу с сыном социопатоми и одной сказочницей. Поневоле научишься.

С улицы донесся смех — это Воронов и Саша, судя по всему, играли в снежки. Я выглянула в окно и увидела, как Серёга, большой и неуклюжий в своей старой кожаной куртке, уворачивается от снежков, которые Саша метал с меткостью профессионального снайпера.

— Ваш напарник, кажется, нашел общий язык с моим сыном, — заметил Лев.

— Это взаимно. Саша его пугает, но он его уважает.

— Саша всех пугает. Это фамильное.

Мы помолчали. Утка шипела в духовке, пахло травами и апельсинами. В камине потрескивали дрова. Из гостиной доносился звон колокольчиков — Тая расставляла бокалы.

— Знаете, доктор, — сказал Лев задумчиво, — я думал, что когда мы его поймаем, я почувствую облегчение. Или злость. Или удовлетворение. Но я не чувствую ничего из этого.

— А что вы чувствуете?

— Печаль. Странную, да? Человек, который убил десять человек, сидит в камере, а мне его жаль.

— Это не странно. Это эмпатия.

— У меня нет эмпатии, доктор. Вы же сами поставили мне диагноз.

— Я не ставила вам диагноз, Лев. Я сказала, что у вас есть черты, характерные для социопатии. Но эмпатия — это не выключатель, который либо есть, либо нет. Это спектр. И вы, кажется, только что обнаружили у себя новый оттенок.

— И что мне с ним делать?

— Принять. И жить дальше.

Он кивнул. Потом вдруг хмыкнул и сказал:

— Кстати, о диагнозах. Вы знаете, что ваш Воронов в вас влюблен?

— Знаю. Мы... вроде как теперь вместе.

— Поздравляю. — Он протянул мне руку, и я пожала ее. — Вы заслужили. Вы оба заслужили. Особенно после того, как он чуть не стал девятым трупом, а вы чуть не поседели.

— Вы тоже заслужили, Лев. Свою семью. Свой дом. Своего «братика».

— Братика, — он усмехнулся. — Забавно. Я никогда не хотел брата. Но теперь, когда он есть, я почему-то рад. Даже если он сидит в тюрьме.

С кухни донесся звон — это Тая уронила ложку. Лев тут же отвлекся, бросился к ней, и я увидела, как он смотрит на жену — с тем самым обожанием, собственническим, голодным, но при этом бесконечно нежным.

Я вышла во двор. Воронов и Саша, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, сидели на скамейке у качелей. Снег все падал, укрывая их обоих белыми шапками.

— Тань! — Воронов помахал мне рукой. — Иди сюда! Саша рассказывает про черные дыры. Я ничего не понимаю, но это чертовски интересно.

— Офицер Воронов хотел сказать «очень интересно», — поправил Саша с той самой взрослой интонацией, от которой у меня до сих пор бежали мурашки. — Но он использует ненормативную лексику для усиления выразительности. Я это записываю. Для будущих мемуаров.

— Мемуаров? — я приподняла бровь.

— Да. Я буду писать книгу. Про это дело. Мама помогает мне с художественной частью. Будет называться «Волчья стая». Или «Розы для мертвых». Я еще не решил.

— «Крысиный яд с лимоном», — предложил Воронов.

Саша задумался на секунду, а потом просиял:

— Это хорошее название! Спасибо, офицер Воронов! Я укажу вас в соавторах.

— Только попробуй.

Я рассмеялась и села рядом с ними на скамейку. Снег падал на наши плечи, на качели, на мертвые розовые кусты, которые весной снова расцветут. Из дома доносился запах утки и звон колокольчиков Таи. Где-то там, в детской, ждал своего часа «Звездный разрушитель» из семи тысяч трехсот сорока двух деталей. А где-то в камере следственного изолятора сидел человек, который шесть лет стоял в лесу и смотрел на эти окна, — и, возможно, впервые в жизни чувствовал, что его увидели.

— Знаешь, Тань, — тихо сказал Воронов, когда Саша убежал помогать матери с посудой, — а ведь это странная семейка.

— Очень странная.

— Но, кажется, мы теперь тоже часть этой странной семейки.

— Кажется, да.

— И меня это почему-то не пугает.

— Меня тоже.

Он взял мою руку — без перчатки, теплую, несмотря на мороз, — и сжал. И мы сидели так, глядя на падающий снег, пока Лев не позвал нас к столу.

Ужин был долгим. Утка — неожиданно вкусной. Саша произнес тост, в котором поблагодарил «офицера Воронова и доктора Абрикосову за поимку преступника и за то, что они не скучные, как большинство взрослых». Тая показала наброски новой книги — про девочку, которая подружилась с тенью. Лев предлагал всем чай с крысиным ядом, но в итоге налил обычный, с лимоном — на этот раз лимон нашелся. Воронов рассказывал байки из оперской жизни, а я смеялась так, как не смеялась уже много лет.

А потом мы уехали. И началась обычная жизнь.

Обычная жизнь следователя и психиатра, только теперь — как пары. С теми же ночными звонками (но теперь Воронов звонил не только по делу, но и просто так — сказать «спокойной ночи»). С теми же допросами, выездами, экспертизами. С теми же шутками про тридцать сантиметров невиновности и крысиный яд. Но теперь — с совместными завтраками, прогулками под снегом и планами на лето, которые мы строили, глядя на заснеженный лес за окном.

И где-то там, в этом лесу, стояла старая береза над засыпанной ямой. И старая поляна с пнем. И дом с тридцатью пятью камерами, в котором жила самая странная семья из всех, что я знала.

Но это уже совсем другая история.