Следующий день начался с того, что в офис вошла Тая.

Я сидела за своим столом, разбирая расшифровку вчерашнего допроса, когда дверь открылась — без стука, без предупреждения, — и на пороге возникла она. Маленькая, хрупкая, в том самом салатовом свитере крупной вязки, который я уже привыкла на ней видеть. Вишневые волосы были распущены и струились до самых пяток, переливаясь в тусклом офисном свете, как дорогой шелк. Голубые глаза смотрели спокойно, но в их глубине таилось что-то, чего я раньше не замечала. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Решимость. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье.

Воронов, сидевший за соседним столом с кружкой кофе, поднял голову и замер. Он явно не ожидал увидеть ее здесь. Я — тоже.

— Тая? — я отложила бумаги. — Что-то случилось?

— Можно с ним поговорить? — спросила она тихо, но без колебаний. — С убийцей.

Я переглянулась с Серёгой. Он медленно поставил кружку на стол и выпрямился. По лицу было видно, что он прокручивает в голове все возможные сценарии — от истерики до нападения.

— С Дмитрием Салтычихиным? — уточнила я, хотя и так знала, о ком речь.

— Да.

— Зачем?

Она чуть склонила голову к плечу — жест, который делал ее похожей на любопытную птицу.

— Он защищал моего сына. Я хочу сказать ему спасибо.

Воронов открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Тая, — сказал он медленно, — вы понимаете, что этот человек убил восемь женщин? Что он год носил трупы к вашему забору? Что он...

— Я знаю, кто он, — перебила она. — Я знаю, что он сделал. Я не оправдываю его. Но он защитил Сашу. Он ворвался в дом и спас моего ребенка от людей, которых он считал грабителями. Он проверил, цел ли Саша. Он вложил его мне в руки. Я видела это. И я хочу сказать ему спасибо. За сына. Только за это. Остальное — ваша работа. А это — мое.

Повисла пауза. Я снова переглянулась с Вороновым. Формально она имела право на встречу — как потерпевшая сторона, как свидетель, как владелица дома, за которым нашли десять трупов. Но на практике... черт, на практике такие встречи обычно заканчивались либо криками, либо слезами, либо попыткой нападения. А Тая была непредсказуема. Она жила с двумя социопатами. Она писала сказки про розы, которые врут. Она смотрела на мужа-хищника с обожанием, достойным греческой трагедии. Что она могла выкинуть в допросной?

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но мы будем рядом. За стеклом. Если что-то пойдет не так...

— Не пойдет, — спокойно ответила Тая. — Я просто хочу поговорить.

Мы провели ее в коридор, ведущий к допросной. Воронов шел чуть впереди, я — рядом с Таей. Она двигалась легко, почти бесшумно — как и ее муж, она обладала той странной звериной грацией, которая не вязалась с ее кукольной внешностью. Только тапочки-монстры сегодня были не на ней — вместо них она надела простые балетки, и от этого казалась еще меньше, еще беззащитнее.

У двери допросной она остановилась и посмотрела на меня.

— Я одна?

— Да. Он в наручниках. Охрана за дверью. Мы — за стеклом. Если захотите выйти — просто скажите.

— Я не захочу.

И она вошла.

Мы с Вороновым заняли свои места у одностороннего стекла. Он включил динамик — на этот раз с записью, все по протоколу. Внутри допросной горел все тот же холодный люминесцентный свет. Дмитрий Салтычихин сидел за металлическим столом — уставший после вчерашнего многочасового допроса, но все с той же странной, умиротворенной улыбкой, которая появилась у него после разговора со Львом.

Когда дверь открылась и вошла Тая, он поднял голову. И замер.

Я видела, как изменилось его лицо. Улыбка исчезла, сменившись выражением, которое я не могла расшифровать. Изумление? Благоговение? Страх? Он ждал кого угодно — следователя, адвоката, прокурора, — но не ее. Не женщину с вишневыми волосами, которая была центром его вселенной четыре года. Шесть лет. Всю его тайную жизнь.

— Привет, — сказала Тая. Голос ее звучал мягко, почти буднично. Так, будто она зашла к соседке за солью.

— Здравствуй, Тая, — ответил он хрипло. Он впервые произнес ее имя вслух — не в лесу, не шепотом в темноту, а глядя ей в глаза. И было видно, чего ему это стоило.

Она подошла ближе, встала у стола, разглядывая его. Не как подозреваемого. Не как монстра. Как человека.

— Ты Дима, да? — спросила она. — Можно так называть?

Он моргнул. Этот простой вопрос — «можно так называть?» — кажется, пробил его броню сильнее, чем все вчерашние допросы вместе взятые.

— Можно, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я Дмитрий Салтычихин. Но Дима лучше.

И тогда Тая сделала то, чего не ожидал никто. Ни я. Ни Воронов. Ни сам Дмитрий.

Она обошла стол. Подошла к нему вплотную. И обняла.

Маленькая, хрупкая, она прижалась всем телом к человеку, который убил десять человек. К человеку, который год носил трупы к ее забору. К человеку, который стоял в лесу и смотрел на ее окна. Она обняла его — не формально, не сдержанно, а по-настоящему. Так, как обнимают родных. Так, как обнимают тех, кому благодарны.

— Спасибо, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — За сына.

Дмитрий замер. Его руки, прикованные к столу, дернулись — рефлекторно, бессознательно, пытаясь обнять ее в ответ. Но наручники не пускали. И тогда он просто склонил голову, прижался щекой к ее вишневым волосам и заплакал.

Это были первые слезы, которые мы видели у него за все время. Не скупые капли, как вчера при разговоре со Львом, а настоящие, горячие, беззвучные слезы, которые текли по его щекам и падали на салатовый свитер Таи. Он плакал, как плачут дети — беззвучно, всем телом, вздрагивая плечами.

— Я не хотел... — прошептал он. — Я не хотел никого пугать. Я просто хотел быть с вами. Я просто хотел...

— Я знаю, — сказала Тая, не разжимая объятий. — Я знаю.

Мы с Вороновым стояли за стеклом и молчали. Я чувствовала, как к горлу подступает ком — профессиональный, циничный психиатр, который видел все, чуть не плакал в допросной наблюдательной. Воронов рядом со мной шумно выдохнул и провел ладонью по лицу.

— Чертова семейка, — прошептал он. — Они даже убийцу могут довести до слез.

— Это не слезы, — тихо ответила я. — Это прощение. Он ждал его шесть лет.

Тая отстранилась — мягко, не резко. Посмотрела Дмитрию в глаза и сказала:

— Ты сделал плохие вещи, Дима. Очень плохие. И тебя будут судить за это. Но то, что ты сделал для Саши... За это я тебя прощаю. И Лев прощает. И Саша... Саша просил передать, что ты хорошо дерешься. Он хочет, чтобы ты вышел и научил его этому приему с ударом в висок. Но он понимает, что ты не выйдешь.

Дмитрий коротко, судорожно рассмеялся — смех, похожий на всхлип.

— Скажи ему, что я буду ждать. Может быть, когда-нибудь. Через много лет.

— Я скажу.

Она отпустила его, провела ладонью по его щеке — той самой, по которой текли слезы, — и направилась к двери. У порога обернулась.

— Знаешь, что я думаю, Дима?

— Что?

— Ты не плохой человек. Ты просто очень, очень одинокий. И ты выбрал не тот способ. Но теперь у тебя есть мы. Даже если ты будешь сидеть в тюрьме — ты знай: мы знаем о тебе. Мы тебя видим. Ты не тень. Ты — Дима. И этого достаточно.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Дмитрий остался один — за металлическим столом, в наручниках, с мокрым от слез лицом. Но улыбка на его губах была уже не хищной, не насмешливой. Она была светлой. Почти счастливой.

В коридоре Тая остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее лицо было бледным, но спокойным.

— Спасибо, — сказала она нам. — Мне это было нужно.

— Ему — тоже, — ответила я.

— Я знаю. Поэтому и пришла.

Она оттолкнулась от стены, поправила волосы и направилась к выходу. У двери обернулась и добавила — буднично, как будто речь шла о погоде:

— Лев передает приглашение на ужин. В следующие выходные. Он говорит, что без вас было бы скучно. И Саша хочет показать офицеру Воронову новую модель «Звездного разрушителя». Там семь тысяч деталей.

— Семь тысяч? — Воронов поперхнулся воздухом. — Он же его будет собирать до совершеннолетия.

— Он говорит, что справится за месяц. — Тая чуть улыбнулась. — Вы его недооцениваете.

— Я его боюсь, — честно ответил Воронов. — Но на ужин приду. Если Лев обещает не травить крысиным ядом.

— Обещает. Но лимон, возможно, опять съедят.

Она ушла. Мы остались вдвоем в пустом коридоре, глядя ей вслед.

— Знаешь, Тань, — сказал Воронов после долгой паузы, — я видел много странных вещей за десять лет. Но чтобы жена подозреваемого обнимала убийцу и прощала его за спасение сына... такого я еще не видел.

— Я тоже, — призналась я. — Но знаешь что?

— Что?

— Кажется, я начинаю понимать, почему Лев ее так любит. Она не просто красивая. Она... настоящая. Она видит людей. Даже тех, кого все остальные считают монстрами.

— А Дмитрий — монстр?

Я задумалась.

— Он убийца. Он опасен. Он будет сидеть в тюрьме до конца жизни — или в психушке. Но монстр ли он? Монстры не плачут, когда их прощают. Монстры не ждут шесть лет, чтобы их увидели. Монстры не бросаются защищать чужого ребенка ценой собственной свободы. Он сложнее, чем мы думали. Он — сломанный человек, который искал любви и нашел ее не там.

— Как все мы, — тихо сказал Воронов.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Или видела, но не решалась назвать.

— Может, хватит уже искать не там? — спросил он.

— Может, и хватит, — ответила я.

И мы пошли по коридору — напарники, которые десять лет боялись признаться друг другу в очевидном. Дело было закрыто. Убийца пойман. Тела грабителей найдены под березой в овраге. Допросы закончены. Впереди были суд, приговор и бесконечная бумажная работа.

Но где-то там, за горизонтом, маячил ужин в доме Полянских. С чаем. С крысиным ядом. И с мальчиком, который собирает «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей.

Надо будет купить лимон. На всякий случай.