Дождь зарядил, когда мы вышли из участка. Мелкий, противный, декабрьский — не то снег, не то слякоть, а что-то среднее, от чего хочется залезть под плед и не вылезать до весны. Воронов накинул капюшон своей старой кожаной куртки, я раскрыла зонт, который тут же вывернуло ветром. Мы молча добежали до машины и захлопнули дверцы, отрезая себя от промозглой сырости.

Серёга завел двигатель, включил печку и несколько минут просто сидел, глядя на струйки воды, стекающие по лобовому стеклу. Дворники методично размазывали грязь, превращая мир за окном в абстрактную картину — пятна света от фонарей, черные силуэты деревьев, редкие фары встречных машин.

— Поехали, Тань. Отвезу тебя домой.

Он говорил устало. Так устало, как говорят люди, которые не спали двое суток и чей мозг продолжает крутить одни и те же мысли, даже когда тело уже сдается. Я пристегнулась и откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение дня наконец начинает отпускать, оседая в мышцах тупой болью.

Мы выехали на трассу. Воронов вел молча, одной рукой, второй потирая переносицу — ту самую, где у него красовался старый след от перелома. Я знала, что он сейчас скажет. Он всегда так делал: долго молчал, а потом выдавал то, что грызло его изнутри. Его «черный ящик», как я это называла.

— Знаешь, что меня во всем этом смущает? — начал он наконец, когда мы застряли на светофоре.

Я не ответила, просто ждала. Он не нуждался в репликах.

— Что я по-прежнему уверен: Лев — убийца. — Он повернулся ко мне, и в свете уличного фонаря его лицо выглядело изможденным и одновременно каким-то... голодным. Голодным до правды, до разгадки, до того самого кусочка пазла, который все объяснит. — Вот здесь, — он постучал пальцем по своему виску, — я знаю. Зверь. Хищник. Это он. Все эти его шуточки, его наглость, его тридцать сантиметров невиновности — это же спектакль. Это игра. Он играет с нами, как кошка с мышами, и получает удовольствие.

— А здесь? — я коснулась пальцами его плеча, того места, где обычно бьется сердце.

— А здесь — алиби. — Он ударил ладонью по рулю. — Тридцать пять камер. Ни одного пропущенного часа. Ни одной ночи, когда он выходил из дома. Ни одного доказательства. И от этого еще хуже, Тань. Потому что я чувствую — это он. Но я ничего не могу сделать.

Светофор переключился, машина тронулась. Я молчала. Профессиональная привычка: не спорить с пациентом, когда он выговаривается. Даже если этот пациент — твой напарник.

— А его сын, — продолжал Воронов, — это вообще отдельная песня. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, я сегодня переслушивал запись. Ту, из службы спасения. Раз десять переслушивал. И знаешь, что я слышу?

— Что?

— Тодда Банди.

Я удивленно подняла брови. Серёга редко использовал такие сравнения — он не был фанатом тру-крайма, предпочитая реальные дела теориям о маньяках.

— В смысле?

— В смысле, — он сбросил скорость, пропуская пешехода, перебегавшего дорогу в неположенном месте, — обаятельный. Наглый. Умный. Спокойно стоящий над трупом проститутки. И улыбается полицейским. В шесть лет, Тань! — Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. — В шесть лет ребенок стоит над разлагающимся телом, улыбается и говорит: «Мои отпечатки — случайность, вы учтите это для протокола». Это нормально?

— Мы уже говорили об этом.

— Мы говорили о диссоциации, о защитной реакции, о высоком интеллекте. Но я тебе скажу как опер, а не как психиатр. — Он снова уставился на дорогу. — Когда человек улыбается над трупом — с ним что-то не так. Неважно, шесть ему лет или шестьдесят. И когда шестилетка рассуждает о трупном окоченении как о погоде за окном — с ним что-то не так. И когда он конкурирует с отцом, который, по нашему общему мнению, хищник и возможный маньяк... — он сделал паузу, —...с ним что-то очень сильно не так.

Я не спорила. Потому что думала примерно то же самое. Просто не хотела произносить вслух.

— Ты думаешь, Саша что-то видел? — спросила я.

— Я думаю, он что-то знает. — Воронов въехал в мой двор и заглушил двигатель. — Он играет на этой поляне. Ты сама видела — тропинка утоптана детскими шагами. Он там часто бывает. Он нашел тело — и не удивился. Он позвонил в полицию так, будто делал это сотню раз. Он знает лес лучше нас всех. И он улыбается.

— Думаешь, он видел, как убивают?

— Не знаю, — Воронов откинулся на подголовник и закрыл глаза. — Может, видел. Может, не видел, но догадался. Может, отец ему что-то рассказывал — в порядке «воспитания мужчины». А может...

— Может — что?

— Может, это не отец его чему-то учит, а наоборот, — он открыл глаза и посмотрел на меня с той мрачной цепкостью, от которой у меня всегда бежали мурашки по спине. — Может, это Саша что-то знает об отце. Что-то такое, что Лев хочет скрыть. И поэтому они конкурируют. Поэтому Саша так гордится, когда находит тело. Он не просто нашел труп — он нашел козырь. Он нашел то, что делает его главным в этой игре.

— В какой игре?

— В их семейной. В игре «кто тут главный хищник».

Я молчала. Дождь барабанил по крыше машины, создавая уютный, почти гипнотический ритм. Где-то в моем подъезде горел свет — соседка опять забыла выключить лампочку на площадке.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — сказала я наконец. — Что мы можем никогда не узнать правду. Что у нас есть алиби, которое мы не можем пробить. Есть ребенок, который либо гений, либо маленький психопат, либо и то и другое. Есть мать, которая пишет сказки про розы-убийцы и смотрит на мужа как на божество. Есть отец, который ведет себя как серийный убийца, но при этом чист перед законом. И есть семь мертвых женщин, которые уже никогда ничего не расскажут.

— И есть человек в капюшоне, — добавил Воронов. — Которого мы не можем опознать.

— И есть человек в капюшоне, — согласилась я. — Может быть, завтрашний разговор с Сашей что-то прояснит.

— Если Лев вообще разрешит.

— Льву нужна правда, — сказала я, открывая дверь. — По крайней мере, он так говорит. Если он действительно невиновен — он разрешит. Если виновен... — я пожала плечами. — То мы хотя бы увидим его реакцию на нашу просьбу.

Воронов кивнул.

— Спокойной ночи, Тань.

— Спокойной ночи, Серёж.

Я вышла из машины и побежала к подъезду, прикрываясь зонтом. Уже у двери обернулась. Машина Воронова все еще стояла во дворе, фары горели, и я видела его силуэт за рулем — он не уезжал, ждал, пока я войду. Старая привычка. Еще со времен нашего первого совместного дела, когда какой-то придурок угрожал мне расправой, и Серёга взял за правило не уезжать, пока не убедится, что я в безопасности.

Десять лет. Десять лет он провожал меня до двери. И ни разу не зашел.

Я помахала ему рукой и скрылась в подъезде. Машина за моей спиной мягко заурчала двигателем и выехала со двора.

Завтра нас ждал разговор с Сашей Полянским. И я не была уверена, что готова к тому, что могу услышать.