Дорога до дома Полянских в этот раз казалась длиннее обычного. Может, потому что мы оба не спали полночи — Воронов пересматривал записи с камер, а я составляла список вопросов для Саши, пытаясь балансировать между профессиональной этикой детского психолога и необходимостью вытащить из ребенка информацию, которая может стоить кому-то жизни. Или свободы. Или того и другого.

— Готова? — спросил Серёга, паркуясь у знакомого кирпичного коттеджа.

— Нет, — честно ответила я. — Но поехали.

Качели во дворе были мокрыми от ночного дождя. Розовые кусты — все те же голые колючие ветки — блестели каплями. Дом выглядел мирно, слишком мирно для места, которое стало эпицентром нашего безумия.

Дверь открыл Лев.

Он стоял в дверном проеме, одетый в простую серую футболку и домашние штаны. Никакой черной водолазки, никакого хищного лоска. Просто мужчина в своем доме. Но что-то в нем изменилось с нашего последнего визита. Он выглядел... уставшим? Нет. Напряженным. Как зверь, который чует опасность, но пока не знает, откуда она исходит.

— Заходите, — он посторонился, пропуская нас. — Чай, кофе, мышьяк?

— Мышьяк, — автоматически ответил Воронов, но шутка прозвучала плоско, без обычного задора.

— Отлично, — Лев чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными, изучающими. — Что на этот раз? Опять вопросы про камеры? Опять хотите поговорить с моей женой?

— С вашим сыном, — сказала я. — И да, посмотрите на эту фотографию. Этот человек вам знаком?

Я достала из папки распечатку — увеличенный, обработанный фильтрами кадр с камеры заднего двора. Черно-белый, зернистый, но достаточно четкий, чтобы разглядеть фигуру в капюшоне на фоне розовых кустов.

Лев взял фотографию. И замер.

Я видела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью футболки. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих глянцевую бумагу. Как на скулах заходили желваки. Он смотрел на снимок — долго, очень долго, — и в этом взгляде читалось что-то, чего я раньше в нем не видела. Страх. Не за себя. За них. За семью.

— Это с камер моего дома? — спросил он, и голос его звучал низко, опасно.

— Да, — ответил Воронов. — Кто-то смотрел на вашу спальню, Лев. Мы нашли возможное место убийства — поляна в лесу. Оттуда тоже видна ваша спальня. Он подходил к вашему дому как минимум пять раз. Может, больше — просто не попал на камеры.

Лев сжал кулаки. Челюсти напряглись так, что я видела пульсирующую жилку на виске. Глаза вцепились в фото, будто хотели прожечь в нем дыру.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не знаю, кто это.

— Уверены?

— Уверен. — Он поднял глаза на нас, и в них была та самая звериная ярость, которую я чувствовала с первой встречи, но теперь она была направлена не на нас. — Если бы я знал, кто этот ублюдок, он бы уже никуда не ходил. Ни по лесу. Ни по земле.

Он вернул мне фотографию. Его пальцы чуть дрожали — или мне показалось?

— Мы можем поговорить с мальчиком? — спросила я.

Лев долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо. Говорите. Но при мне.

Он повернулся и крикнул в глубину дома:

— Саша! Иди сюда.

Мальчик появился почти мгновенно — будто ждал за дверью гостиной. Сегодня он был одет в домашнюю футболку с эмблемой «Звездных войн» и джинсы. Волосы взъерошены, но взгляд — цепкий, умный, совсем не детский.

— Офицер Воронов! — его лицо озарилось улыбкой, той самой, от которой мне становилось не по себе. — Вы хотите со мной поговорить?

— Да, Саша, — Воронов присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты часто играешь в лесу?

— Да.

— Ты видел там кого-то? Или что-то странное? Кроме тел? Ты находил что-то... необычное? Это важно, Саша.

Мальчик на мгновение задумался. Его лицо на секунду утратило выражение веселого превосходства и стало просто детским — сосредоточенным, серьезным. Он перевел взгляд на отца, потом снова на нас.

— Один раз летом я гулял, — начал он. — Там был человек. На поляне за домом. Там мой штаб, я там играю. Он стоял среди деревьев. Смотрел на дом.

— Летом? — переспросила я. — В какое время?

— Днем. Я днем гуляю. Он стоял и смотрел. Я спрятался за деревом, чтобы он меня не видел. Папа говорит, с незнакомыми людьми нельзя общаться. Тот дядя постоял среди деревьев и ушел вглубь леса. Я еще удивился, что он ушел туда — там же долго идти до дороги, заблудиться можно.

— Ты помнишь, как он выглядит?

— Большой, — сказал Саша без колебаний. — В черной кофте с капюшоном. Летом. — Он сделал паузу и добавил с той самой взрослой интонацией, от которой у меня по спине бежали мурашки: — Представляете? Ему должно было быть жарко.

— И ты не сказал никому про того человека? — спросил Воронов.

Саша пожал плечами.

— Нет. Не хотел отвлекать. Это же просто человек.

— Или это убийца? — догадался Саша, глядя на наши лица. Он произнес это спокойно, будто речь шла о погоде. Слишком догадливый для шести лет. Слишком догадливый.

Лев, все это время стоявший у двери, вдруг шагнул вперед и сел рядом с сыном на корточки. Впервые я видела, чтобы он смотрел на ребенка не с гордостью собственника, а с тревогой. Настоящей, отцовской, беззащитной.

— Саш, ты этого человека еще когда-нибудь видел? — спросил он тихо. — Может, он похож на кого-то?

— Нет, — покачал головой мальчик. — Он был в капюшоне. Лица не видно.

— А когда ты нашел тела, — я присела рядом, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, — что тебя привлекло именно в том месте? Почему ты начал копать именно там?

— Там земля была более рыхлая, — объяснил Саша, и снова этот деловой, почти экспертный тон. — Зимой земля твердая. Сложно копать. А там уже кто-то копал до меня. Я подумал — может, клад. Или еще что-то интересное. И начал копать.

— И нашел руку, — закончил Воронов.

— И нашел руку, — подтвердил Саша. — А потом... — Он вдруг замолчал и нахмурился, будто что-то вспоминая. — Ой, вспомнил!

— Что?

— Там, на моей поляне, где штаб, осенью кто-то каждый день розу клал.

Я почувствовала, как Воронов рядом со мной задержал дыхание. Лев замер.

— Розу? — переспросила я. — Какую розу?

— Обычную. Красную. Или вишневую, как у мамы волосы. Она лежала прямо на пне, где я обычно сижу. Я приносил ее домой, маме отдавал. Она говорила — какая красивая. А на следующий день на пне появлялась новая. Каждый день. Я думал, это мама или папа мне подарок оставляют, чтобы меня порадовать.

— И ты не спросил?

— Нет. Это же сюрприз. Зачем портить сюрприз? — Он улыбнулся, но улыбка быстро погасла под нашими взглядами. — А потом розы отцвели. И больше там не появлялись.

Мы переглянулись с Серёгой. Розы. Каждый день. На поляне, где убийца оставлял тела. Розы, которые находил ребенок и приносил домой. Убийца общался с семьей через Сашу — и никто этого не понимал.

Лев прижал Сашу к себе. Крепко, почти отчаянно. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли ругательства. Лицо побледнело так, что темные глаза на нем казались черными провалами. Он понял. Мы все поняли.

— Пап, — голос Саши прозвучал глухо из-под отцовской руки. — Я что, помогал убийце?

— Нет, — голос Льва дрогнул. — Ты не знал.

Но Саша отстранился и посмотрел на отца серьезно, по-взрослому:

— Но факты есть факты. Незнание не освобождает от ответственности.

В гостиной повисла тишина. Я смотрела на этого шестилетнего мальчика, который только что процитировал юридический принцип, и не знала, плакать мне или смеяться. Воронов, кажется, испытывал те же чувства.

— Саша, — я заговорила, тщательно подбирая слова, — ответственность за преступления по закону наступает с четырнадцати лет. Это раз. И два — ты не соучастник. Ты свидетель. Это разные категории.

— Ладно, — он чуть расслабился. — Свидетель — это лучше, чем соучастник. Хотя свидетелей чаще убивают.

— Господи, Саша! — Лев встряхнул его за плечи, но тут же снова прижал к себе. — Откуда ты это берешь? Откуда ты все это знаешь?

— Я читаю, пап. Ты же сам говорил — знание сила.

Воронов поднялся с корточек, потер затекшую шею и посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Я же говорил. Тодд Банди. Маленький, обаятельный, всезнающий Тодд Банди».

— Саша, — сказала я, — ты можешь нарисовать то место? Поляну? И где лежали розы?

— Могу, — он кивнул. — А зачем?

— Это поможет нам найти убийцу.

— Тогда я нарисую прямо сейчас, — он вывернулся из отцовских объятий и побежал в свою комнату за альбомом.

Мы остались втроем. Лев медленно поднялся, прислонился к стене и закрыл глаза. Впервые за все время нашего знакомства он не выглядел ни наглым, ни хищным, ни уверенным. Он выглядел как человек, который только что узнал, что кто-то год стоит у его окон и кладет розы на пенек, где играет его сын.

— Вы найдете его? — спросил он, не открывая глаз.

— Найдем, — сказал Воронов. И в его голосе не было ни цинизма, ни черного юмора. Только холодная, стальная уверенность опера, который взял след.

— И когда найдете, — Лев открыл глаза, и в них снова мелькнул зверь, — дайте мне пять минут. Всего пять минут. Прежде чем наденете наручники.

— Этого не будет, — отрезала я. — Вы не получите доступ к подозреваемому.

— Жаль, — сказал он. — Очень жаль.

Саша вернулся с альбомом и цветными карандашами, уселся на пол и начал рисовать. Мы ждали, глядя, как на бумаге появляется поляна, пень, деревья, маленькая фигурка мальчика и большая тень за деревьями. И красная точка на пне. Роза.

— Вот, — он протянул рисунок мне. — Это все, что я помню.

Я взяла листок. Детский рисунок — кривоватые деревья, желтое солнце в углу, черная фигура в капюшоне и красный цветок. Улика, нарисованная цветными карандашами.

— Спасибо, Саша, — сказала я. — Ты очень помог.

— Я знаю, — он кивнул. — Вы меня вызовете в суд? Я могу дать показания. Я умею.

— Посмотрим, — Воронов взъерошил ему волосы, и мальчик довольно зажмурился.

Мы вышли из дома в промозглый декабрьский день. На крыльце я остановилась и посмотрела на рисунок в моих руках. Поляна. Тень. Роза.

— Он общался с ними, — тихо сказала я. — Через ребенка. Целый год. Розы — это же символ, Серёж. Вишневые розы, как волосы Таи. Он оставлял их для нее, а Саша приносил их домой. Это... это послание.

— Послание, которое никто не понял, — кивнул Воронов. — Кроме нас. Теперь. И теперь мы знаем, что убийца знает не только расположение камер. Он знает ребенка. Знает, где тот играет. Знает его привычки. Это не просто наблюдатель, Тань. Это кто-то, кто был рядом. Близко.

— Кто? — спросила я.

— Пока не знаю. Но я узнаю.

Мы сели в машину. Я бережно убрала рисунок в папку и посмотрела на дом в зеркало заднего вида. Там, внутри, мужчина обнимал своего сына, а где-то на втором этаже женщина с вишневыми волосами писала книгу про розы, которые врут. И никто из них не знал, что целый год убийца оставлял им послания. Цветами. На могилах.

— Серёж, — сказала я, когда мы выехали на трассу.

— М?

— Ты все еще думаешь, что это Лев?

Он долго молчал.

— Не знаю, Тань. Уже ничего не знаю. Но я знаю одно: этот ублюдок где-то рядом. И он не остановится.

Я кивнула и закрыла глаза. Впереди был долгий день, полный допросов, анализов и попыток сложить пазл, в котором каждый новый кусочек делал картину еще более пугающей.