Ранее, в пункте 2.2 главы III, мы рассмотрели военные преобразования императора Константина I Великого, процесс складывания двух экспедиционных армий — галльской и балкано-дунайской (по сути — той же галльской) в период 312–324 гг. Мы пришли к выводу, что даже в балканских регионах вместе с Константином воевали галльские пограничные подразделения, переведенные в западный Иллирик. Эти подразделения были отведены с рейнского лимеса, где они размещались ранее, они же продолжали дислоцироваться в балкано-дунайских регионах и после победы Константина над Лицинием в 324 г. У нас нет данных, подтверждающих, что какие-либо войсковые соединения галльской полевой армии размещались в Малой Азии или на Ближнем Востоке в период с 324 по 337 г., т. е. в последние 13 лет правления и жизни Константина. Другими словами, мы не знаем достоверно и точно, переводил ли Константин свою победоносную экспедиционную армию или, по крайней мере, какую-либо ее часть в восточные провинции империи, в Малую Азию или на Ближний Восток, после своей победы над Лицинием в 324 г.
Сведения по армянской кампании Максимина II Дазы и по организационной структуре его армии позволяют заключить, что ближневосточная армия так и осталась пограничной, мы полагаем, что в период Константина она так и не была пополнена какими-либо соединениями полевой армии, размещавшейся в балканских регионах. В качестве подтверждения мы хотели бы привести довольно интересную надпись, не часто привлекающую внимание исследователей. Она была обнаружена в Ираке, в Багдаде, на одном из участков дороги, связывающей центр города с аэропортом, в 1948 г., тем не менее, последнее по времени чтение надписи было предложено в книге Д. Кеннеди «Римская армия в Иордании» цитируем надпись по этому изданию[967]:
Cum pervidisset Vincentius prote/ctor agens
Basie plurimas ex agra/riensibus dum aqua(s)
sibi in uso trans/fererent insidiados a Saracenas
pe/risse receptaculum aquar(um) ex funda/mentis fecit.
Optato et Paulino vv(iris) cc(larissimis) cons(ulibus)
«Поскольку защитник Винцентий, несущий службу у Басии, увидел, что многие из сторожевых воинов попали в засады, устроенные сарацинами, и были убиты в тот момент, когда они переносили воду для себя, он от основания построил водохранилище. В год консулов Оптата и Паулина, мужей светлейших»
По наличию имен консулов эта строительная надпись датируется 334 г., своим содержанием она дает сведения по двум важным сюжетам, напрямую связанным с нашей темой. Прежде всего, Винцентий, составитель надписи, упоминает о сарацинах, т. е. об арабских племенах, беспокоивших своими набегами границы римской провинции Аравии Петрейской. В этом смысле позволим себе предположить, что надпись 334 г. — первый официальный документ на латинском языке, упоминающий само слово saraceni, первый пример употребления этого термина в позднеримском административном лексиконе. Подчеркнем, что в литературных источниках этноним saraceni встречается намного раньше — его использует уже римский писатель-эрудит Плитний Старший в своей «Естественной истории» (книга VI, глава 157)[968].
Д. Граф предположил, что латинский термин saraceni (а также греческий эквивалент σαρακηνοὶ) восходит к арабскому слову šarikat — «союз», «объединение», «сообщество». В политическом и повседневном лексиконе арабских племен, обитавших на севере Аравийского полуострова, вблизи римских границ, слово šarikat подразумевало союз племен, находившийся под властью одного вождя, шейха, племенного лидера. По мнению Д. Графа, слово šarikat перешло в латинский и греческий языки благодаря долгой и интенсивной практике союзных договоров между арабскими племенами и римской администрацией. Арабские племена защищали римские границы в провинции Аравия Петрейская и получали в обмен за это денежные субсидии от римлян. По сути, арабские племенные союзы выступали в качестве буферных клиентских государств, федератов Рима, Рим активно использовал вспомогательные отряды кавалерии, которые поставляли союзные арабские шейхи, эти отряды несли службу на римской границе и дислоцировались в различных крепостях[969].
Оставляя в стороне вопрос о происхождении термина saraceni, подчеркнем, что проблема правового статуса и функций арабских племен на римской военной службе представляется нам более сложной, она требует анализа не только арабских, но и, конечно же, греко-латинских источников, которых по этой теме, к сожалению, не так много.
Как показал А.Г. Грушевой, во II–III вв. римская администрация провинции Аравия Петрейская интенсивно привлекала арабские племена, жившие поблизости, на римскую военную службу. Эти племена формировали войсковые соединения, которые получали места гарнизонов непосредственно в пределах провинции, на римской территории, надписи называют данные гарнизоны «лагерями кочевников», используя слово παρεμβολή («лагерь», «стоянка»). По мнению А.Г. Грушевого, эти лагеря, т. е. места размещения кочевых племен или каких-либо кланов, входивших в состав племен, находились под управлением арабских племенных вождей, которые получали от римской администрации должность стратига (στρατηγός) и тем самым вовлекались в орбиту римского влияния и римской административной системы. Как полагает исследователь, главной задачей лагерей кочевников была защита вверенного им участка границы от набегов других кочевников, не заключивших союзные договоры с Римом[970].
Т. Брюггеманн, рассматривая тот же сюжет, пришел к выводу, что лагеря племен были полноценными войсковыми подразделениями, навербованными из кочевников, а термин στρατηγός в надписях подразумевал любого представителя племени, главная задача которого как раз и состояла в том, чтобы сформировать из своих одноплеменников, наиболее годных к военной службе, определенный войсковой гарнизон, войсковую группу, которая получала размещение на римской территории. Стратиги также выполняли функции посредника между местной римской властью и своими одноплеменниками, по сути, как отмечает Т. Брюггеманн, стратиги возглавляли вспомогательные подразделения, навербованные из арабов[971].
В наши задачи не входит разбор материалов по II–III вв., тем не менее, учитывая исследования, непосредственно посвященные этим сюжетам, отметим, что, судя по всему, к началу IV в. военная организация провинции Аравия Петрейская и — самое главное! — принципы взаимоотношений между Римом и арабскими племенами претерпели существенные изменения. Если раньше римляне заключали договоры с соседними арабскими племенами и доверяли им защиту определенных участков границы, то теперь, как видим, подобная практика уходит в прошлое. Конечно же, надпись «защитника» (protector) Винцентия происходит не с территории Аравии Петрейской, она была воздвигнута намного севернее этой провинции, уже в пределах Сирии, но, тем не менее, мы полагаем, что она отражает общие процессы, происходившие на всем протяжении ближневосточного лимеса.
Скорее всего, к эпохе Константина лагеря или стоянки кочевых племен уступили место регулярным римским подразделениям, набиравшимся из местного населения, эти подразделения носили дополнительное наименование indigenae («местные») и в основном представляли собой кавалерийские отряды, мобильную кавалерию лучников. Ранее, в § 2 II главы нашей диссертации, мы уже разбирали этот тип войсковых соединений, они в большом количестве упоминаются почти во всех ближневосточных провинциях империи.
Совершенно не случайно надпись 334 г. упоминает «сторожевых воинов» (agrarienses), которые несли службу в данном регионе и обороняли вверенный им участок границы от набегов арабских племен. Применительно к подразделениям agrarienses мы обладаем ценным свидетельством Аммиана Марцеллина, который сообщает, что в 353 г., когда персидский военачальник Ногодарес попытался вторгнуться в римскую Месопотамию, он столкнулся там с целой сетью сторожевых постов (крепостей, гарнизонов), которые не дали его армии перейти границу и захватить римские земли — et quia Mesopotamiae tractus omnes crebro inquietari sueti praetenturis et stationibus servabantur agrariis («поскольку все местности Месопотамии, приученной к тому, что ее часто тревожили (набегами), находились под защитой лагерей и сторожевых постов» — Amm. XIV. 3. 2).
Д. ван Берхем, рассматривая цитированный пассаж Аммиана, пришел к выводу, что под фразой praetenturis et stationibus servabantur agrariis следует понимать только пограничные алы и когорты, т. е. войсковые формации старого типа, созданные еще в эпоху Принципата, тогда как В. Сестон понимал под этой фразой все виды пограничных гарнизонов, как алы и когорты, так и вексилляции equites promoti indigenae, а также полноценные легионы[972]. Несомненно, рассказывая о событиях в Месопотамии, Аммиан передает исключительно официальный, административный лексикон империи, в его изложении термины praetentura и stationes agrariae представляли собой официальные наименования сторожевых укреплений (пограничных гарнизонов, небольших крепостей), которые были распространены и приняты в официальном делопроизводстве. Как показал М. Коломбо, уже к 355 г. Аммиан прекрасно знал и говорил на латинском языке, разбирался в особенностях латинской военной терминологии, поскольку в 355 г. Аммиан занял должность доместика (унтер-офицера) при штабе генерала Урзицина, воевавшего в Галлии против германских племен, а служба в Галлии, где письменным и разговорным языком был именно латинский, неизбежно требовала хорошего знания этого языка (как известно, сам Аммиан был греком по происхождению)[973].
Соответственно, с учетом этих данных, вслед за В. Сестоном мы можем предположить, что в 353 г. в Месопотамии размещались либо алы и когорты, либо вексилляции легионов, либо подразделения equites promoti indigenae, либо все эти формации, вместе взятые.
В этой связи следует обратить более пристальное внимание на еще один документ, на этот раз составленный на арабском, а именно — эпитафию арабского царя (шейха) Имру' ал-Кайса, возглавлявшего племенной союз Лахмидов. Это племенной союз размещался на территории современного южного Ирака, столицей государства Лахмидов был город ал-Хира. Надпись Имру' ал-Кайса была введена в научный оборот в 1903 г. благодаря французскому археологу Р. Дюссо, опубликовавшему оригинальный текст эпитафии вместе с французским переводом в отчете о своей экспедиции, проведенной в Сирии в 1901 г. Надпись была обнаружена в селении Намара в 100 км. к югу от Дамаска, цитируем текст по французскому переводу Р. Дюссо[974]:
«Это могила Имру' ал-Кайса, сына Амра — (Имру' ал-Кайса), царя всех арабов, который увенчал себя диадемой, который подчинил себе два племени, Асад и Низар вместе с их царями, который разгромил MHDj вплоть до сегодняшнего дня, который одержал успех при осаде Неджрана, города Хаммар, который покорил племя Маад, который распределил среди сыновей племена и организовал их как отряды кавалерии для римлян.
Ни один правитель не получил такой славы вплоть до этого дня.
Он умер в 223 г. в седьмой день кислула. Благополучия его потомству!»
По местному летоисчислению от основания города Бостра, принятому в Сирии, 223 г. соответствует 328 г., соответственно, арабский царь Имру' ал-Кайс умер в 328 г. и его соплеменники воздвигли в память о нем надгробную эпитафию. Р. Дюссо полагал, что Имру' ал-Кайс был вассалом Рима, главной обязанностью этого царя была поставка в римскую армию вспомогательных отрядов арабской кавалерии и охрана того участка римской границы, где жил и был похоронен Имру' ал-Кайс[975]. Последующие же поколения исследователей поставили под сомнение выводы Р. Дюссо, подвергнув критике прежде всего тезис о вассальной зависимости Имру' ал-Кайса от Рима.
В 1979 г. И. Шахид отверг идею Р. Дюссо об обязательной поставке отрядов арабской конницы в римскую армию, подчеркнув, что слова надписи можно понимать как обозначение «военной субсидии или стипендии», которая выплачивалась арабским всадникам за периодическую военную службу в пользу римлян, но не более. В понимании И. Шахида арабские кавалерийские отряды скорее были наемниками, которые несли службу в римской армии только на период военных кампаний, а после их завершения возвращались в регионы своего проживания[976].
В том же 1979 г. А.Ф.Л. Бистон представил еще ряд аргументов, опровергающих выводы Р. Дюссо — по его мнению, надпись из Намары отражает геополитические изменения, произошедшие в ближневосточном регионе после разгрома Персии римскими войсками в 298 г. Как отмечает А.Ф.Л. Бистон, разгром Персии расставил новые акценты в соотношении позиций двух империй в Сирии и Междуречье, когда Рим увеличил свое военное присутствие в этих областях и расширил свои границы за счет присоединения Месопотамии и Осроэны в качестве новых провинций. В данной ситуации Сасаниды поспешили заручиться поддержкой такого влиятельного правителя, как Имру' ал-Кайс, наделив его еще большими полномочиями. В то же время, как заметил А.Ф.Л. Бистон, сложившаяся военно-политическая ситуация позволила Имру' ал-Кайсу занять крайне выгодное положение посредника, лавировавшего между двумя противоборствующими сторонами и извлекавшего выгоду из этого противостояния[977].
Тем не менее, даже само местонахождение эпитафии Имру' ал-Кайса говорит о более сложном и неоднозначном характере его взаимоотношений с Римом и Персией: селение Намара находилось в пределах римских границ и располагалось на территории, которая входила в состав именно Римской империи. В связи с этим мы считаем целесообразным процитировать два новых (английских) перевода надписи из Намары, один из переводов в 1979 г. предложил А.Ф.Л. Бистон[978], другой — Дж. Беллами (в 1985 г.)[979]. Из известных нам работ, посвященных эпитафии Имру' ал-Кайса, публикации названных авторов можно признать едва ли не единственными со времен Р. Дюссо, в которых была предпринята попытка нового прочтения этой надписи:
(1) This is the funerary monument of Imru'u l-Qays, son of 'Amr, king of the Arabs; and (?) his title of honor was Master of Asad and Mad̠ hi j.(2) And he subdued the Asadīs, and they were overwhelmed together with their kings, and he put to flight Ma<d̠ >hij thereafter, and came(3) driving them into the gates of Najrān, the city, the city of Shammar, and he subdued Ma'add, and he dealt gently with the nobles(4) of the tribes, and appointed them viceroys, and they became phylarchs for the Romans. And no king has equaled his achievements.
(5) Thereafter he died in the year 223 on the 7th day of Kaslūl. Oh the good fortune of those who were his friends
This is the monument Umru' al-Qays b. 'Amr, king of all the Arabs; who sent his troops to Thāj, and ruled both sections of al-Azd, and Nizār, and their kings; and chastized Madhhi g, so that he successfully smote, in the irrigated land of Nagrān, the realm of Shammar; and ruled Ma'add; and handed over to his sons the settled communities, when he had been given authority over the latter on behalf of Persia and of Rome. And no king had matched his achievements up to the time when he died, in prosperity, in the year 223, the 7th day of Kislul…
Как видим, оба перевода признают, что под командованием Имру' ал-Кайса находились племенные военные отряды, очевидно, они представляли собой кавалерийские подразделения, но перевод Дж. Беллами подводит к выводу, что арабская конница, навербованная по принципу ополчения, не входила в состав римской регулярной армии на Ближнем Востоке — 4я строка надписи называет Имру' ал-Кайса и подвластных ему шейхов филархами, т. е. внешними военными союзниками римлян.
Институт филархата неизменно предполагал поставку в римскую армию племенных войсковых подразделений в случае военных действий, но пребывание арабской кавалерии в римской армии ограничивалось только временем проведения военных кампаний, т. е. после их завершения отряды, возглавляемые филархами, возвращались домой, в свои родные земли. Развивая аргументы в пользу института филархата, М. Сартр в серии своих работ предположил, что Имру' ал-Кайс не подчинялся ни Риму, ни Персии, сам он жил за пределами римских границ, его власть распространялась на земли от северных рубежей центра Аравийского полуострова до южной Сирии и нижней Месопотамии. Именно в этих регионах, по мнению М. Сартра, располагалось государство Лахмидов.
М. Сартр полагает, что благодаря своему независимому положению Имру' ал-Кайс свободно переводил на службу в римскую армию те племенные ополчения, которые располагались в западной половине его обширных владений, в то время как племена, жившие в восточной половине, ближе к Персии, по приказу Имру' ал-Кайса несли службу в персидской армии. Применительно же к отрядам, служившим в римской армии, М. Сартр приходит к выводу, что эти соединения представляли собой регулярные войсковые части, размещавшиеся на римской границе, но они находились под командованием своих племенных вождей (вассалов Имру' ал-Кайса)[980].
Тем не менее, в 1984 г. И. Шахид, пересмотрев свои прежние выводы, подчеркнул, что эпитафия Имру' ал-Кайса отчетливо демонстрирует два последовательных этапа его карьеры — 1) период, когда Имру' ал-Кайс был вассалом Персии, признавал верховенство персидского царя, но, тем не менее, был вполне независимым правителем, которому подчинялись почти все арабские племена, жившие между Римом и Персией; 2) период, когда из-за ухудшения отношений с Персией, а более точно — в результате военной экспедиции царя Шапура II (правил в 309–379 гг.) против арабов, кочевавших в песках Аравийского полуострова — Имру' ал-Кайс был вынужден бежать в римские земли, где он стал одним из клиентов, вассалов Рима.
На втором этапе, как полагает И. Шахид, степень независимости Имру' ал-Кайса значительно уменьшилась, поскольку теперь он жил на римской территории, и племена, бежавшие вместе с ним, подчинялись римской администрации и несли службу на римской границе в качестве регулярных гарнизонов. Вместе с тем, И. Шахид отмечает, что Имру' ал-Кайс и его племенные дружины получали жалованье за свою службу, более того, римлянам было даже выгодно поручить защиту данного участка границы, пролегавшего через земли южной Сирии и провинции Аравия Петрейская, подразделениям арабской кавалерии и их лидеру Имру' ал-Кайсу, поскольку Имру' ал-Кайс лучше знал особенности этой местности и специфику боя с арабскими племенами[981].
В этой связи нам хотелось бы обратиться к арабскому историку ал-Масуди, жившему в X в., который сохранил в своем многотомном труде «Золотые копи и россыпи самоцветов» интересные и ценные сведения о том, что когда персидскому царю Шапуру II было 16 лет (Sabour, dès qu'il eut atteint l'âge de seize ans), т. е. в 325 г. (как известно, Шапур II родился в 309 г.), он провел карательную экспедицию против арабов, захвативших персидские владения в южном Ираке, и в результате этой экспедиции многие арабские племена были уничтожены, «и только небольшая часть смогла бежать в земли греков» (un petit nombre seulement put se réfugier dans le pays des Grecs)[982]. Мы можем предположить, что арабским царем, совершившим вторжение в южный Ирак, как раз и был Имру' ал-Кайс, тем самым он открыто нарушил условия договора с Персией о разделе сфер влияния в южном Ираке. Очевидно, до 325 г. Имру' ал-Кайс был персидским вассалом, который владел обширными землями вплоть до центральных регионов Аравийского полуострова, и Сасаниды признавали его власть над этими территориями, но Имру' ал-Кайс не имел права претендовать собственно на персидские земли, на те регионы, которые входили в состав империи Сасанидов.
Судя по всему, та часть эпитафии Имру' ал-Кайса, которая повествует о его многочисленных военных кампаниях, отражает период, когда Имру' ал-Кайс активно расширял сферу своего влияния, не особенно считаясь с персами, за что он и поплатился независимостью своего государства. Очевидно, на определенное время племенной союз Лахмидов был разгромлен, а сам Имру' ал-Кайс вместе с несколькими уцелевшими племенами бежал в пределы Римской империи, где он и осел в качестве клиентского царя, филарха, предводителя арабов-федератов. На наш взгляд, из арабских перебежчиков были сформированы регулярные соединения, которые несли службу на границе римской провинции Аравия Петрейская, и все данные подразделения находились под командованием Имру' ал-Кайса.
В 1986 г. С.Т. Паркер высказал идею, что Имру' ал-Кайс был одним из тех арабских племенных лидеров, с которыми активно боролся император Диоклетиан, особенно в 290 г. По мнению С.Т. Паркера, обширное военное строительство на данном участке границы, которое Диоклетиан развернул в 290-е гг., как раз и было связано с неослабевающей угрозой арабских вторжений, С.Т. Паркер считает Имру' ал-Кайса инициатором этих вторжений. Как полагает С.Т. Паркер, позже, под влиянием римских военных успехов, Имру' ал-Кайс заключил соглашение с Римом, поэтому ко времени своей смерти он уже был союзником Рима, поддерживал Римскую империю в ее внешнеполитических инициативах. В результате племена, подчинявшиеся Имру' ал-Кайсу, стали федератами Рима, теперь они служили в римской армии, но под командованием своих вождей. Тем не менее, по оценке С.Т. Паркера, Рим активно формировал из арабов и регулярные конные подразделения, дислоцировавшиеся в ближневосточных провинциях[983].
Тезис С.Т. Паркера о военных конфликтах Имру' ал-Кайса с римлянами в период Диоклетиана полностью опровергается данными источника, который был введен в научный оборот уже после выхода в свет книги С.Т. Паркера, в 1997 г. Н.А. Педерсен опубликовал и перевел на английский язык коптский папирус, хранящийся в библиотеке Бетти Честера в Дублине, этот папирус сообщает о важном эпизоде из истории правления персидского царя Нарсея (293–302 гг.). Документ прославляет арабского царя Амара, который покровительствовал манихеям области Хузестан (северовосточное побережье Персидского залива), согласно папирусу, Амар направил на имя Нарсея несколько петиций, в которых он просил персидского царя прекратить преследования манихеев («дело изложили царю Амару… и он очень помог нам, и он стал великим попечителем для нас… и он оказал нам услугу, и царь Амар написал письма царю Нарсею и Шапуру… для нас в этом деле вплоть до того дня, когда царь умер и его сын, Гормизд, получил венец, и он был во вражде с Шапуром»)[984]. Н.А. Педерсен отождествил царя Амара с арабским царем Амром, который упоминается во многих восточных источниках, прежде всего — в «Истории пророков и царей» ат-Табари, а также в знаменитой надписи самого царя Нарсея из селения Пайкули[985], в таком случае совершенно ясно, что царь Амр был современником Нарсея, ушедшего в мир иной как раз в 302 г.
Следовательно, Амр управлял арабскими племенами в тех же областях, что и Имру' ал-Кайс, более того, ат-Табари в своей «Истории пророков и царей» четко сообщает, что Имру' ал-Кайс был сыном Амра (ein Sohn des ʻAmr b. ʻAdî Namens Amraalqais al Bad'[986]), и эти сведения не подвергаются сомнению в научной литературе, включая и новейшие исследования[987]. Тогда, с учетом сведений коптского папируса из библиотеки Бетти Честера, логично предположить, что Амр все еще был царем арабов ко времени смерти Нарсея, т. е. в 302 г., значит, именно он возглавлял племенной союз Лахмидов в эпоху Диоклетиана, когда Нарсей управлял Персией.
Данные коптского папируса не позволяют нам принять и трактовку Г.У. Бауерсока, который в 1983 г. предположил, что именно Имру' ал-Кайс помог Цезарю Галерию одержать победу над персами в 298 г., поскольку, как полагает Г.У. Бауерсок, арабский царь позволил Галерию пройти через земли своих владений (южный Ирак) для быстрого и решительного вторжения в Персию. Тем самым, по мнению Г.У. Бауерсока, Имру' ал-Кайс прикрыл Галерия с юга и сам совершил несколько рейдов на персидскую территорию[988]. Цитированный выше коптский папирус отчетливо свидетельствует, что вплоть до 302 г. царем арабов, живших в южном Ираке и вдоль северо-западного побережья Персидского залива, был Амр, а не Имру' ал-Кайс, очевидно, власть над арабами перешла к Имру' ал-Кайсу только после 302 г.
Возможно, Диоклетиан воевал с арабскими племенами на различных участках ближневосточного лимеса, но лидером этих племен был не Имру' ал-Кайс, а его отец Амр, который, как показывает коптский папирус, неизменно придерживался союза с персами. Это значит, что Имру' ал-Кайс впервые перешел на сторону римлян именно в период Константина. Судя по всему, подобный переход был результатом излишних внешнеполитических амбиций Имру' ал-Кайса, который не согласовывал свои действия с Персией и стремился расширить свои владения за счет собственно персидских земель. Потерпев в итоге тяжелое поражение от персидской армии, Имру' ал-Кайс бежал в римские земли, где он получил от императора Константина титул филарха, данный титул давал Имру' ал-Кайсу право военного командования над теми племенами, которые бежали вместе с ним.
С учетом сведений коптского папируса из библиотеки Бетти Честера нам крайне сложно согласиться с позицией Э. Винтера и Б. Дигнас, которые предположили, что Имру' ал-Кайс перешел на сторону римлян еще в 293 г.
По их мнению, с того времени он стал «клиентским вождем», т. е. арабским царем (шейхом), который подчинялся Риму и в обмен на римские денежные субсидии защищал границу провинции Аравия Петрейская от нападений других арабских племен, которые были союзниками персов. По мнению Э. Винтера и Б. Дигнас, еще в 293 г. Имру' ал-Кайс вместе с группами своих соплеменников переселились в Римскую империю, в связи с этим надпись из Намары свидетельствует о захоронении Имру' ал-Кайса именно в римских пределах. Более того, Э. Винтер и Б. Дигнас полагают, что царь Лахмидов, который упоминается в надписи царя Нарсея из селения Пайкули, получил власть над Лахмидами уже после бегства Имру' ал-Кайса, но этот царь, по мнению Э. Винтера и Б. Дигнас, был вассалом Персии, служил персидскому царю и воевал на его стороне 37.
Но проблема состоит в том, что надпись из Пайкули четко называет имя этого царя Лахмидов — некий Амру (and Amru King of the Lahmids)[989]. Н. Педерсен, опубликовавший текст коптского папируса из библиотеки Бетти Честера, идентифицировал этого Амру с царем Амаром, который упоминается в самом папирусе и в арабской историографической традиции (главным образом, в хронике ат-Табари)[990]. Соответственно, коптский папирус вновь железно опровергает версию о наличии у Имру' ал-Кайса власти над Лахмидами уже в период Тетрархии, т. е. в 290-х гг. В 293 г. царем Лахмидов был Амр/Амру/Амар (как видим, его имя по-разному передано в исторической традиции), отец Имру' ал-Кайса, Амр правил Лахмидами вплоть до 302 г., но он подчинялся персидскому царю, был вассалом империи Сасанидов, а не Рима. Имру' ал-Кайс же, повторим, получил власть над Лахмидами только после 302 г., а перешел на сторону римлян намного позже, в 325/326 гг., и выполнял военную службу в пользу Рима уже в качестве филарха, т. е. союзного арабского царя (шейха)[991].
В этой связи С.Т. Паркер, комментируя надпись 334 г., подчеркивает, что основным недостатком системы римских сторожевых постов (гарнизонов), расположенных вдоль границы с арабами, была небольшая численность этих гарнизонов[992]. Несомненно, С.Т. Паркер прав, поскольку протектор («защитник», protector) Винцентий сообщает нам о гибели «сторожевых воинов», защищавших вверенный им участок границы от арабских набегов. Это значит, что сил сторожевых гарнизонов было явно недостаточно для эффективного противостояния с быстрой и мобильной арабской конницей. Возможно, в связи с этим Константин разместил на арабском участке ближневосточной границы Имру' ал-Кайса и его племена, не исключено, что арабы-федераты служили вполне весомой поддержкой и численным подкреплением для местных римских гарнизонов.
С.Т. Паркер пришел к выводу, что Константин уделял большое внимание обороне арабской границы, как полагает исследователь, в период с 326 по 333 гг. знаменитая крепость Каср аль-Азрак была отстроена заново, вместе с ней были восстановлены еще несколько крепостей провинции Аравия Петрейская. В целом, как показывает С.Т. Паркер, Константин провел обширные работы по усилению арабского лимеса[993]. Но какие подразделения в реальности провели эти реставрационные работы, какие гарнизоны перестраивали старые и возводили новые крепости? Две надписи из крепости Каср аль-Азрак свидетельствуют, что в 326–333 гг. военная администрация провинции Аравия Петрейская действительно восстановила ряд оборонительных сооружений, при этом, судя по одной из надписей[994], строительными работами руководил тот самый протектор Винцентий, который упоминается и в надписи 334 г.:
[Providentia ddd(ominorum) n]nn(ostrorum) trium Constantini / maximi
trium]fatoris semp(er) Aug(usti) et / [Constantini et Const]anti nobb(ilissimorum)
Caess(arum) duorum / […… c. 18…] Amatham olim ne[g]lect{a}m / […… c. 18
…] restaurari iussit Fl(avius) Seve/[rinus c. 13…]i curante Vincentio /
[protectore… Dalma]ti et Zenofili vv(irorum) cc(larissimorum) co(n)s(ulum)
«Предусмотрительностью трех наших повелителей — великого Августа Константина, всегда победителя, и Константина и Констация, двух самых знатных Цезарей, [] Амату, когда-то заброшенную, [] приказал восстановить Флавий Северин [] старанием защитника Винцентия, в год консулов Далмата и Зенофила, мужей светлейших»
Надпись датируется 333 г., соответственно, поскольку протектор Винцентий определенно был военным офицером, можно предположить, что и строительный объект, который он восстановил, представлял собой военную крепость. Другая надпись, датированная 326–333 гг., упоминает того же Флавия Северина, который приказал восстановить саму крепость Каср аль-Азрак[995]:
[Salvo] Constantino maxi/[mo victo]re ac triumfatore se/[mp(er) Aug(usto)
e]t Constantino et/ [Consta]ntio nn(o)bb(ilissimus) Caess(airbus duobus)/ […
in] curia vetustate / [castel?]um ruina conlapsam / [……i]ussit Fl. Severinus
«При невредимом Константине, великом победителе и триумфаторе, всегда Августе, и Константине и Констанции, двух самых знатных Цезарях, [] крепость, которая из-за небрежности, вследствие старости была обращена в развалины, Флавий Северин приказал (восстановить)»
К. Цукерман предположил, что протектор Винцентий командовал гарнизоном крепости Каср аль-Азрак, гарнизон же представлял собой регулярное вспомогательное подразделение, алу или когорту. Как отметил исследователь, надпись 334 г. свидетельствует о размещении вблизи Каср аль-Азрак нового сторожевого поста, который прибыл на смену прежнему гарнизону данной крепости, а Флавий Северин, по мнению К. Цукермана, был дуксом провинции Аравия Петрейская, ему подчинялись протектор Винцентий и командующие всеми остальными гарнизонами провинции[996].
Мы полагаем, что, судя по всему, один из отрядов agrarienses, о которых говорит надпись 334 г., как раз и был вспомогательным подразделением, алой или когортой, мы рассмотрели многие из этих подразделений в § 2 II главы нашей диссертации. Следовательно, можно предположить, что и крепость Каср аль-Азрак также восстанавливали воины пограничных гарнизонов, эти воины несли службу на всем протяжении арабского участка границы. В целом материал по Аравии Петрейской показывает, что даже несмотря на создание сильной и эффективной экспедиционной армии, размещавшейся в балкано-дунайских провинциях, Константин не оставлял без внимания и пограничные армии. И не только в Галлии, где алы, когорты и легионы противостояли франкам, но и на Ближнем Востоке, где эти же виды войсковых подразделений обороняли римские земли от персидских и арабских вторжений[997]. К сожалению, у нас нет данных, подтверждающих, что Константин перевел в Сирию или другие ближневосточные провинции какие-либо соединения полевой (экспедиционной) армии, судя по всему, вплоть до 337 г. в ближневосточных регионах дислоцировались только пограничные (стационарные) гарнизоны.
В этой связи мы считаем необходимым обратиться к знаменитому закону Константина, изданному 17 июня 325 г. в Антиохии, но направленному на имя Максима, префекта Рима (ad Maximum praefectum Urbi). Закон перечисляет различные категории войск, существовавшие к тому времени, и наделяет воинов каждой категории довольно весомыми финансовыми привилегиями. Константин четко упоминает подразделения экспедиционной армии comitatenses, соединения береговой стражи, а также воинов в ранге протектора. Очевидно, под последней категорией законодатель имел в виду непосредственно отряды императорской гвардии (Comitatenses et ripenses milites atque protectores suum caput, patris ac matris et uxoris, si tamen eos superstites habeant, omnes excusent, si censibus inditi habeantur — «Воины, сопровождающие императора, береговые воины, а также телохранители, если они внесены в податные списки, пусть получат освобождение от податей за себя, за своего отца, мать и жену, если те живы» — CTh. VII. 20. 4pr.).
Но в последнем параграфе закона упоминается еще одна категория войск — алы и когорты, т. е. собственно старые подразделения, существовавшие еще с эпохи Принципата (Alares autem et cohortales dum militant, propria capita excusent, veteranis quoque eadem excusationis solacia habituris — «Воины же ал и когорт, пока служат, пусть получают освобождение за себя, ветераны же пусть пользуются облегчением в виде такого же освобождения» — CTh. VII. 20. 4.3).
Комментируя данный закон, А.Р. Нейманн отождествил с пограничной армией подразделения береговой стражи (ripenses), а также алы и когорты[998], несомненно, мы можем с ним согласиться, другой вопрос, что закон явно противопоставляет береговую стражу, с одной стороны, и алы и когорты — с другой. Из текста видно, что подразделения ripenses находились в более привилегированном положении, чем алы и когорты. Воины ripenses при определенных условиях могли получить освобождение от налогов не только за себя, но и за своих родственников, в то время как воины ал и когорт в любом случае получали освобождение только за себя.
Но возникает и другой, вполне закономерный вопрос — в каких регионах, на какой территории размещались войска, о которых идет речь в законе 325 г.? Учитывая частые упоминания береговой стражи, мы можем предположить, что закон говорит о регионах, где находились крупные реки, по берегам которых подразделения ripenses несли свою службу. Таких рек в Римской империи было четыре — Рейн и Дунай на западе, Тигр и Евфрат на востоке. Но Notitia Dignitatum упоминает подразделения ripenses/riparienses только в главах по балкано-дунайским провинциям — Паннонии первой и второй, Валерии (ND.Occ. XXXII. 21; XXXIII. 23; XXXIV. 13), Малой Скифии и Мезии Верхней (ND.Or. XXXIX. 28; XL. 29). Следовательно, как нам кажется, закон 325 г. имел в виду западный Иллирик, регионы по верхнему и среднему течению Дуная, т. е. те самые земли, где Константин разместился в 316 г. и где он сформировал свою балкано-дунайскую (по сути — ту же галльскую) экспедиционную армию.
Поэтому мы можем предположить, что к 325 г., когда Константин полностью установил свое единовластие во всей империи, экспедиционная армия comitatenses дислоцировалась только в балкано-дунайских провинциях, иначе закон 325 г. не стал бы перечислять подразделения береговой стражи вместе с отрядами comitatenses. Рискнем предположить, что под отрядами ripenses закон 325 г. имел в виду те гарнизоны, которые ранее входили в состав армии Лициния, более точно — в состав его комитата, императорской гвардии. Очевидно, своим содержанием закон 325 г. был призван в определенной мере умиротворить ситуацию в балкано-дунайских регионах, разрядить напряженную обстановку, поскольку Константин предоставил обширные финансовые привилегии как своей армии comitatenses, вместе с которой он победил Лициния, так и побежденной армии, пусть и в меньших размерах.
Возникает вполне закономерный вопрос — когда же Константин перевел свою экспедиционную армию или, по крайней мере, какую-то ее часть, в Малую Азию или на Ближний Восток? Мы полагаем, что ответ на этот вопрос следует искать в источнике, который не часто привлекает внимание исследователей — «Мученичество Боноса и Максимилиана», текст, повествующий о казни двух воинов, Боноса и Максимилиана, которые служили в легионе т. н. старших Геркулиев в эпоху императора Юлиана Отступника (360–363 гг.). Судебный процесс над мучениками состоялся в 362 г. в Антиохии, за отказ почитать языческих идолов оба воина были казнены 20 сентября того же года.
Согласно этому тексту, перед казнью Бонос и Максимилиан сообщили суду, что «мы, христиане, в правление отца нашего Константина, когда он принял Завет в Аквилоне, рядом с Никомедией, и когда он уже готовился к концу своей жизни, согласно всем его распоряжениям обязались принести клятву в том, что мы ничего не сделаем против церкви и порфиры его сыновей» (Nos Christiani sumus sub patre nostro Constantino accipiente Testamentum in Aquilona juxta Nicomediam, quando et ad finem mortis suae jam properabat, ad juramentum nos constrinxit omnibus mandatis suis, ne quid contra purpuram filiorum ipsius, vel contra Ecclesiam faceremus — Passio SS. Bonosi et Maximiliani militum, 5)[999]. В самом начале жития (точнее, в названии) автор текста утверждает, что Бонос и Максимилиан служили в легионе старших Геркулиев (de numero Herculianorum seniorum), но уже в конце жития называет мучеников Иовианом и Геркулианом (Tunc Julianus comes dixit ad Jovianum et Hercolianum — «Тогда комит Юлиан сказал Иовиану и Геркулиану»)[1000], тем самым подразумевая, что Бонос и Максимилиан все-таки несли службу в двух разных легионах — один в легионе Иовианов, другой — Геркулиев = Геркулианов.
Несомненно, цитированный пассаж жития требует тщательного и внимательного анализа, в комментарии нуждаются слова о легионах Геркулиев = Геркулианов и Иовианов — по сути, если следовать логике текста, можно прийти к выводу, что в 337 г., т. е. в год смерти Константина, рядом с ним находились и два привилегированных легиона, которые входили в состав его экспедиционной армии comitatenses.
Оставляя в стороне вопрос о месте смерти Константина, отметим, что, скорее всего, подразделения экспедиционной армии comitatenses, которая до этого размещалась в балкано-дунайских провинциях, впервые переместились в Малую Азию в качестве постоянных гарнизонов только в 337 г., в связи с предстоящей персидской кампанией Константина, которая из-за смерти императора так и не состоялась. В целом можно отметить, что «Мученичество Боноса и Максимилиана» — это единственный текст, который позволяет выявить, из каких подразделений состояло войско Константина, перемещенное в Малую Азию, по крайней мере, этот текст называет нам два легиона императорской гвардии, что уже немаловажно.
В своей пространной статье, специально посвященной «Мученичеству Боноса и Максимилиана», Д. Вудс подчеркнул, что «Мученичество Боноса и Максимилиана» представляет собой житие, основанное на реальных событиях. Герои жития, воины Бонос и Максимилиан, действительно служили в позднеримской армии, в привилегированных дворцовых легионах Ioviani и Herculiani, в эпоху Юлиана Отступника, их казнь действительно состоялась в Антиохии, а причиной была приверженность мучеников к христианской вере. Прежде всего, Д. Вудс пришел к выводу, что зимой 362/363 гг. в Антиохии на самом деле размещались два дворцовых легиона, Ioviani (Cornuti) Seniores и Herculiani (Cornuti) Seniores. В связи с указанным фактом исследователь не исключает, что автор жития мог узнать о пребывании данных легионов в городе в тот период благодаря какой-либо надписи или официальному военному документу, упоминающему легионы Ioviani (Cornuti) Seniores и Herculiani (Cornuti) Seniores. По мнению Д. Вудса, автор жития мог составить свой текст с целью прославить легион Herculiani (Cornuti) Seniores, который около 420 г. дислоцировался уже на западе, в Италии, история двух воинов-мучеников тем самым придавала дополнительную значимость, престиж и авторитет кадровому составу легиона Herculiani (Cornuti) Seniores, где ранее, еще в эпоху Юлиана Отступника, служил один из героев жития[1001].
По мнению Д. Вудса, Бонос и Максимилиан занимали должность знаменосцев своих легионов, Ioviani (Cornuti) Seniores и Herculiani (Cornuti) Seniores, естественно, в разгар антихристианских гонений Юлиана Отступника, в 362 г., они были осуждены за свою стойкую приверженность к христианской вере. Д. Вудс завершает свои наблюдения тем выводом, что, по его мнению, текст «Мученичества Боноса и Максимилиана» был написан примерно через сто лет после произошедших событий, уже в середине V в[1002].
Блестящий и обстоятельный анализ, проведенный Д. Вудсом, позволяет нам по-новому оценить и тот пассаж «Мученичества Боноса и Максимилиана», в котором герои жития сообщают о своем пребывании в местечке Аквилона рядом с Никомедией, где состоялось предсмертное крещение Константина I Великого. Подчеркнем, что легионы loviani и Herculiani существовали уже к 331 г. (что вполне естественно, напомним, они были созданы еще до Константина, в эпоху Диоклетиана). Мы можем предположить, что Бонос и Максимилиан поступили на службу в данные войсковые подразделения как раз незадолго до персидского похода Константина, т. е. около 337 г., судя по всему, они были зачислены в легионы Ioviani и Herculiani в рамках рекрутской кампании, проведенной в связи с подготовкой к предстоящей военной экспедиции против персов.
На момент смерти Константина, т. е. к маю 337 г., судя по всему, Бонос и Максимилиан были еще совсем молодыми людьми, юношами, только недавно поступившими на военную службу, мы можем предположить, что Бонос и Максимилиан происходили из балкано-дунайских провинций. Это совершенно неудивительно — балкано-дунайские регионы поставляли в легионы Ioviani и Herculiani львиную долю рекрутов как раз в связи с тем, что данные легионы входили в состав экспедиционной армии Константина. А экспедиционная армия comitatenses, вместе с которой Константин одержал победу над Лицинием в 324 г., в свою очередь, с того времени дислоцировалась именно в балкано-дунайских провинциях, точнее — на нижнем Дунае, во Фракии, как мы и отмечали ранее.
Соответственно, процесс комплектования, пополнения экспедиционной армии comitatenses, располагавшейся во Фракии, происходил за счет местного населения балкано-дунайских провинций, не только самой Фракии, но и соседних регионов, таких как верхняя Мезия. Мы полагаем, что Бонос и Максимилиан входили в состав группы рекрутов, навербованных в одной или в нескольких балкано-дунайских провинциях, эта группа рекрутов пополнила легионы Ioviani и Herculiani незадолго до персидской экспедиции Константина I, ближе к весне 337 г.
Судя по всему, к 362 г., т. е. к моменту судебного процесса и казни, Бонос и Максимилиан представляли собой уже опытных и зрелых воинов, они должны были отслужить в своих легионах значительный период времени, не менее 20 лет, даже больше. Очевидно, к 362 г. Бонос и Максимилиан занимали почетные должности знаменосцев как раз в связи с тем, что срок их активной боевой службы подходил к завершению. На наш взгляд, к 362 г. эти воины не принадлежали к рядовому кадровому составу легионов Ioviani и Herculiani. Более того, отметим, что к 362 г. каждый из данных легионов уже был разделен на две половины с наименованиями seniores и iuniores (как четко свидетельствует и само название жития, мы цитировали его выше), поэтому в 362 г. Бонос и Максимилиан входили в состав легионов loviani Seniores и Herculiani Seniores. Т. е., другими словами, к 362 г. герои нашего жития числились и несли свою службу не в первоначальных легионах loviani и Herculiani, созданных еще в эпоху Диоклетиана, а только в тех половинах данных легионов, которые носили дополнительное наименование seniores, не исключено, что в состав полного названия половин seniores входило и слово Cornuti.
Когда военная администрация и командный состав данных легионов (точнее — их половин с наименованием seniores) осудили Боноса и Максимилиана на смертную казнь, эти воины уже не выполняли основную боевую нагрузку во время сражений. Они несли в своих легионах именно почетную службу — хранили официальные знамена, флаги.
Следовательно, легионы loviani и Herculiani, во-первых, дислоцировались на дунайской границе к моменту, когда Константин I начал подготовку к военному походу против персов. Очевидно, зимой 336/337 гг. либо к весне 337 г. два этих легиона размещались еще во Фракии, на нижнем Дунае, где они несли свою службу в составе экспедиционной армии comitatenses[1003], в то время как в течение весны 337 г., во всяком случае, к маю этого года, легионы Ioviani и Herculiani переместились уже в Малую Азию, в провинцию Вифиния, поскольку они сопровождали Константина во время его продвижения к границам Персии.
Константин умер на пути в Персию, как раз в Вифинии, не успев завершить запланированную и уже начатую боевую экспедицию. Соответственно, легионы Ioviani и Herculiani вместе с другими войсковыми подразделениями экспедиционной армии comitatenses, которых император взял с собой и перевел в Малую Азию для участия в своем персидском походе, весной 337 г. разместились в Вифинии. Следовательно, «Мученичество Боноса и Максимилиана» как источник предоставляет нам уникальные сведения о том, когда отряды дунайской экспедиционной армии впервые переместились из Фракии, т. е. с дунайского фронта, в Малую Азию. Это перемещение произошло именно весной 337 г., только тогда Константин впервые направил в Малую Азию отряды своей победоносной в прошлом дунайской экспедиционной армии.
Другие источники, сообщающие о перемещении войск из дунайских провинций в Малую Азию в эпоху Константина, а именно — Иоанн Лид и Зосим, значительно расходятся в своих сведениях с данными «Мученичества Боноса и Максимилиана». Иоанн Лид, служивший в администрации префекта претория Востока (глава гражданской власти в провинциях Малой Азии и Ближнего Востока), в своем труде «О магистратах римского народа» отмечает, что в период Константина «войска, которые защищали Истр, решением василевса были рассеяны в нижней Азии» (καὶ τῶν δυνάμεων ὅσαι τὸν ῎Іστρον ἐφρούρουν ἐπὶ τὴν κάτω ᾿Ασίαν ψήφῳ τοῦ βασιλέως διασπαρεισῶν), в результате «варвары, жившие за Истром, не встречая никакого сопротивления, разграбили Европу» (τῶν ὑπὲρ ῎Іστρον βαρβάρων μηδενὸς ἀνθισταμένου κατατρεχόντων τὴν Еὐρώπην — Ioannes Lydus, De mag. II. 10; III. 40). В другом пассаже того же труда Иоанн Лид уточняет, что «из страха перед тиранией он (т. е. Константин — Е.М.) разбросал по нижней Азии войска, которые охраняли берег к северу от Истра» (τὰς φρουρούσας δυνάμεις τὴν ὄχθην τοῦ πρὸς βορέαν ῎Іστρου ἐπὶ τὴν κάτω ᾿Ασίαν δέει τυραννίδος διασκεδασάμενος — Ioannes Lydus, De mag. III. 31).
Конечно же, цитированные пассажи следует рассматривать исключительно как проявление языческой историографической традиции, которая критиковала Константина за его поддержку христианской религии и, как следствие, была настроена враждебно по отношению к любому мероприятию этого императора. Из сведений «Мученичества Боноса и Максимилиана» становится совершенно ясно, что Константин переместил в Малую Азию свои экспедиционные войска в связи с подготовкой к кампании против персов, при этом он отвел с дунайской границы (как известно, античные авторы называли Дунай Истром) далеко не все подразделения, но только наиболее боеспособные, что доказывает пример с легионами Иовианов и Геркулиев = Геркулианов.
Тем не менее, достоверная часть сведений Иоанна Лида как раз и заключается в том, что перевод части экспедиционных сил из балканодунайских провинций в Малую Азию состоялся именно при Константине, не ранее. П. Бреннен подчеркнул, что впервые отвод полевой (экспедиционной) гвардии в Малую Азию произошел еще до Константина, в эпоху Лициния, который сосредоточил вблизи Никомедии, своей резиденции, наиболее боеспособные части балкано-дунайских земель, эти войсковые формации (вексилляции) входили в состав «священного комитата» Лициния. Но, как полагает П. Бреннен, позже, когда Константин разгромил Лициния, император-победитель вернул войска своего поверженного противника обратно в балканские регионы и включил их в состав своей экспедиционной армии[1004].
С определенными оговорками мы можем согласиться с мнением П. Бреннена, поскольку совершенно очевидно, что Константин ни при каких обстоятельствах не мог позволить армии противника, пусть и побежденной, оставаться на территории Малой Азии, в то время как штаб-квартиры его собственной армии находились на нижнем Дунае, в основном во Фракии (там, как известно, размещалась резиденция Константина, г. Сердика). Более того, следует согласиться с П. Бренненом и в той позиции, что многие пограничные гарнизоны балкано-дунайских провинций восходят по происхождению к отрядам экспедиционной армии Константина, которая непрерывно дислоцировалась здесь в полном составе вплоть до 337 г. К таким гарнизонам П. Бреннен относит войсковые формации в ранге cunei equites и auxilia, они в большом количестве перечислены в главах по балканодунайским провинциям Notitia Dignitatum. Как полагает П. Бреннен, ранее эти подразделения входили в состав экспедиционной армии Константина, но затем, когда он установил свое единовластие во всей империи, они были перемещены на дунайскую границу, где и продолжали пребывать вплоть до начала V в[1005].
На наш взгляд, многие соединения полевой гвардии (комитата) Лициния, сосредоточенные в Малой Азии, действительно были отведены обратно в балканские регионы, где эти соединения были размещены по берегам Дуная в качестве гарнизонов береговой стражи ripenses. Но, в отличие от П. Бреннена, мы полагаем, что подразделения гвардии Лициния не вошли в состав экспедиционной армии Константина, император-победитель предпочел оставить поверженные войска своего противника на верхнем и среднем Дунае, где они продолжали выполнять пограничную строевую службу[1006].
Подчеркнем, что Константин неизменно уделял большое внимание пограничной армии, обороне дунайской границы как до, так и после разгрома Лициния. Например, закон, изданный 28 апреля 323 г., т. е. за год до решающего конфликта с Лицинием, гласит, что «никому из начальников, декурионов или трибунов когорт никоим образом не позволено давать кому-либо из воинов отпуск с тем, чтобы они уходили из лагерей, оставляли знамена или места, где они находятся» (Ne cui liceat praepositorum vel decurionum vel tribunorum cohortium quocumque genere cuiquam de militibus a castris atque signis vel his etiam locis, quibus praetendant, discedendi commeatum dare). Закон предписывает, что «если произойдет какое-либо вторжение варваров и если в то время, когда присутствие воинов в лагерях или под знаменами будет необходимо» (sin vero aliqua barbarorum incursio extiterit et tunc, cum praesentes in castris atque aput signa milites esse debeant — CTh. VII. 12. 1), воины будут отсутствовать, их командующие подлежат смертной казни.
Мы полагаем, что под вторжением варваров, скорее всего, можно понимать набеги готов, против которых Константин провел успешную военную кампанию, она состоялась как раз в 323 г[1007]. и послужила одним из формальных поводов к открытому конфликту с Лицинием, поскольку в ходе боевых действий Константин неизбежно прибыл вместе со своими войсками на территорию Фракии к северу от Сердики. Эта территория, как известно, принадлежала Лицинию. В этой связи интересно отметить, что Аноним Валезия, часть I, утверждает, что готы вторглись в нижнедунайские земли (Фракию и нижнюю Мезию) «вследствие того, что границы были заброшены» (per neglectos limites — Anon. Vales. I. 21, ed. J. Moreau, V. Velkov, p. 6), очевидно, под этой фразой Аноним Валезия имел в виду, что границы Фракии и нижней Мезии, которые подчинялись Лицинию, были лишены защиты, там отсутствовали какие-либо военные гарнизоны.
П. Бреннен пришел к выводу, что фраза о заброшенных границах отражает военную политику Лициния — готовясь к предстоящей войне с Константином, Лициний сосредоточил большую часть своих войск в Малой Азии, оставив балканские регионы без должной защиты[1008]. Отвод войск с дунайской границы во многом был вынужденной мерой для Лициния, поскольку комитат Лициния был весьма рыхлым образованием, он был разбросан по разным крепостям и городам в виде отдельных вексилляций, поэтому Лицинию пришлось в спешном порядке провести мобилизацию и сконцентрировать в своей резиденции, в Никомедии, большую ударную группировку. В этом контексте для нас приобретает важность надпись, датированная чуть более ранним периодом, 315–317 гг.
Эта надпись, опубликованная в каталоге IGLRom, no. 170, p. 184, сообщает, что по приказу Лициния и Константина «после того, как повсюду были усмирены народы варварских племен, для усиления защиты границы с помощью удачного строительства город Тропеум был благополучно возведен от основания» (edomitis ubique barbarum gentium populis ad confirmandam limitis tutelam etiam Tropaeensium civitas auspicato a fundamentis feliciter opera constructa est). Несомненно, в реальности строительные работы были проведены по приказу Лициния, который тогда управлял Малой Скифией (надпись обнаружена на территории этой провинции), следовательно, можно предположить, что до 323 г. Лициний столь же интенсивно уделял внимание защите нижнедунайского лимеса, как впоследствии и Константин, другой вопрос, что в 322/323 гг. Лициний был вынужден отвести с нижнедунайской границы многие свои подразделения, разместив их в Малой Азии.
Константин же, разгромив Лициния, не оставил без внимания пограничную армию и ее гарнизоны — об этом четко свидетельствует закон, изданный 13 ноября 333 г., в этом законе Константин предписывает, чтобы «дуксы отдельных границ» (duces singulorum limitum) не призывали на военную службу тех сыновей ветеранов, которые по физическим данным не могут полноценно служить в армии (ne deinceps veterani filius inutilis sacramento cingatur — CTh. VII. 22. 5).
Содержание данного закона полностью противоречит сведениям византийского историка Зосима, который отмечает, что «Константин совершил и другое, что дало возможность варварам беспрепятственно переходить на землю, подчинявшуюся римлянам. Ведь благодаря предусмотрительности Диоклетиана, как я уже говорил, по всем границам Римской империи были распределены города, крепости и башни, и все войско размещалось в этих местах, так что переход варваров был невозможным… И эту защиту Константин уничтожил, он отвел большое количество воинов с границ и разместил их в городах, которые не нуждались в защите, а те города, которые тревожили варвары, он лишил защиты, и он ослабил воинов, поскольку они предались театрам и наслаждениям» (῎Еπραξεν δέ τι Κωνσταντῖνος καὶ ἕτερον, ὃ τοῖς βαρβάροις ἀκώλυτον ἐποίησε τὴν ἐπὶ τὴν ῾Ρωμαίοις ὑποκειμένην χώραν διάβασιν· τῆς γὰρ ῾Ρωμαίων ἐπικρατείας ἁπανταχοῦ τῶν ἐσχατιῶν τῇ Διοκλητιανοῦ προνοίᾳ κατὰ τὸν εἰρημένον ἤδη μοι τρόπον πόλεσι καὶ φρουρίοις καὶ πύργοις διειλημμένης, καὶ παντὸς τοῦ στρατιωτικοῦ κατὰ ταῦτα τὴν οἴκησιν ἔχοντος, ἄπορος τοῖς βαρβάροις ἦν ἡ διάβασις… Καὶ ταύτην δὴ τὴν ἀσφάλειαν διαφθείρων ὁ Κωνσταντῖνος τῶν στρατιωτῶν τὸ πολὺ μέρος τῶν ἐσχατιῶν ἀποστήσας ταῖς οὐ δεομέναις βοηθείας πόλεσιν ἐγκατέστησε, καὶ τοὺς ἐνοχλουμένους ὑπὸ βαρβάρων ἐγύμνωσε βοηθείας, καὶ τοὺς στρατιώτας ἐκδόντας ἑαυτοὺς θεάτροις καὶ τρυφαῖς ἐμαλάκισε — Zos. II. 34. 1–2).
Но сведения Зосима, во-первых, следует рассматривать исключительно как проявление языческой историографии, крайне враждебной к Константину[1009], во-вторых, эти сведения сами по себе противоречат данным позднеримских историков, живших, в отличие от Зосима, во второй половине IV в., т. е. в эпоху, более близкую к рассматриваемым событиям. Аврелий Виктор в своей «Книге о Цезарях» отмечает, что Константин построил мост через Дунай (Pons per Danubium ductus), «и во многих местах надлежащим образом были возведены крепости и башни» (castra castellaque pluribus locis commode posita — Aur. Vict. De Caes. 41. 18). Анонимная «Эпитома о Цезарях» рассказывает о строительстве моста после глав, посвященных второй войне с Лицинием (Epit. de Caes. 41. 13), соответственно, можно предположить, что и крепости, о которых говорит Аврелий Виктор, были возведены после 324 г., и эти фортификации защищали нижнедунайский лимес.
Основываясь на данных нумизматики, А. Мадгеару датировал строительство моста 328 г., по его мнению, мост связывал две крепости — Oescus (Оск) и Суцидаву (Sucidava), расположенные на северном берегу Дуная, и служил, т. о., стратегическим целям, поскольку, как отмечает исследователь, Константин восстановил контроль Рима над частью земель бывшей Дакии, которая была оставлена римлянами еще в эпоху императора Аврелиана (270–275 гг.)[1010].
Соответственно, крепости, возведенные Константином на нижнем Дунае, должны были оборонять этот участок границы от соседних варварских племен, их задачей было усиление римского военного присутствия в этом регионе, поэтому крайне маловероятно, чтобы Константин оставил дунайскую и любую другую границу без защиты, как об этом пишут Иоанн Лид и Зосим. Сведения Зосима и Иоанна Лида можно признать недостоверными, они не отражают реальное положение дел в военной организации империи в последние годы жизни Константина, сознательно искажают это положение, пытаясь представить Константина разрушителем границ, который дал возможность варварам беспрепятственно грабить римские земли.
В дополнение к этому отметим, что, судя по всему, основу защиты дунайского лимеса в первое время после победы над Лицинием составляли когорты, т. е. старые войсковые гарнизоны, размещавшиеся здесь и ранее. Более того, это были когорты, входившие в состав армии Лициния — об этом свидетельствует закон, изданный от имени Константина и Лициния, но принадлежащий авторству одного только Константина. Закон издан на имя префекта претория Флавия Констанция, этот персонаж занимал свою должность в 324–327 гг. (PLRE I, Fl. Constantius 5, p. 225), более того, он был префектом восточной префектуры, т. е. Малой Азии и Ближнего Востока (Imp. Constantinus a. ad Constantium praefectum praetorio). Соответственно, и сам закон, упоминающий этого префекта, был издан в тот же период, т. е. в 324–327 гг. Своим указом Константин предписывал, что «воины, которые оставят службу в когортах по истечении 20 лет, не должны далее призываться на гражданские службы или в курии» (qui cohortali militia completis XX stipendiis discesserint, ad nulla deinceps civilia munera vel curiae devocari).
В связи с этим Константин отменяет закон Лициния, о содержании данного закона император-победитель утверждает, что «самым несправедливым образом тиран установил, что те, кто по завершении службы в когортах получили почетную отставку или освобождение от трудов своих, должны выполнять гражданские должности и потребности курии» (iniquissime tyrannus constituit, ut, qui ex cohortali militia honestam missionem et vacationem rerum suarum meruerint, civilibus officiis et curiae necessitatibus inserviant — CTh. VIII. 4. 1).
Тем самым мы видим, что Константин, вопреки закону своего противника, освободил ветеранов, отслуживших в когортах, от выполнения обременительных гражданских (муниципальных) служб в тех городах, где жили эти ветераны. Очевидно, Константин стремился разрядить напряженную обстановку, сложившуюся на дунайском лимесе после разгрома армии Лициния. Поверженные соединения Лициния (точнее, их ветераны) получили значительные финансовые привилегии, Константин не стал распускать или расформировывать их, сохранил эти подразделения в качестве регулярных гарнизонов римской армии и даже оставил их на дунайском лимесе, т. е. там же, где они дислоцировались и ранее. В плане вопросов топографии отметим — у нас нет сомнений, что закон Константина имеет в виду именно когорты дунайских регионов, поскольку только в этих землях когорты наравне с легионами играли важнейшую роль в обороне римских провинций от набегов варварских племен. Следовательно, Константин совершенно не планировал и не собирался демонтировать систему защиты дунайской границы, наоборот, он поддерживал ее эффективность и работоспособность не только за счет войсковых подразделений своей армии, но и гарнизонов поверженной армии Лициния. Очевидно, Константин наделил когорты своего противника рангом riparienses, т. е. отрядов береговой стражи, превратил в постоянные гарнизоны дунайских крепостей. Следовательно, дунайская граница была снабжена значительной массой боевых формаций, вполне достаточной для того, чтобы отразить набеги внешних врагов в эпоху 324–337 гг.
В подтверждение нашего вывода приведем еще один важный сюжет — тот же Зосим утверждает, что «когда на него (т. е. на Константина — Е.А.) напали тайфалы из племени скифов, в количестве пятисот всадников, он не только не сопротивлялся им, но и потеряв большую часть войска и увидев, что они грабят земли вплоть до его лагеря, едва спасся бегством» (ἐπελθόντων δὲ Ταϊφάλων, Σκυθικοῦ γένους, ἱππεῦσι πεντακοσίοις, οὐ μόνον οὐκ ἀντετάξατο τούτοις, ἀλλὰ τὸ πολὺ τῆς δυνάμεως ἀποβαλὼν καὶ τὰ μέχρι τοῦ χάρακος αὐτοὺς λῃζομένους ἰδὼν ἀγαπητῶς ἀποδρὰς διεσώθη — Zos. II. 32. 1). Это сообщение можно поместить в один ряд с другими, где Зосим доказывает, что Константин не мог противостоять варварам, варвары же свободно грабили римскую территорию.
Но этим сведениям прямо противоречит «Жизнь» св. Николая Чудотворца, епископа города Мира на территории древней Ликии (в римский период — провинция Азия), жившего как раз в эпоху Константина, нас интересует та версия текста, которая была написана Симеоном Метафрастом (BHG3 1349). По словам жития, когда «во Фригии вспыхнуло большое восстание тайфалов» (Στάσις ὑπὸ τῶν Ταιφάλων κατὰ Φρυγίαν ἀνάπτεται), Константин, узнавший об этом (οὖ πυθόμενος ὁ βασιλεὺς Κωνσταντῖνος — «когда об этом услышал василевс Константин»), отправил во Фригию «трех начальников вместе с воинами, которые им подчинялись» (τρεῖς τῶν ἀρχόντων ἅμα τοῖς ὑπ᾿ αὐτοὺς στρατιώταις — PG. Vol. 116. Col. 337D)[1011]. Тот факт, что тайфалы жили на территории Фригии и даже подняли восстание, безусловно, свидетельствует, что они были расселены в Малой Азии в качестве пленников. Каким же образом тайфалы оказались во Фригии? Мы полагаем, что как раз в результате экспедиции Константина, о которой рассказывает Зосим, но, с учетом «Жизни св. Николая», сведения Зосима следует трактовать с точностью до наоборот — в реальности Константин провел против тайфалов успешную кампанию и не только одержал победу над ними, но и захватил в плен представителей этого племени, в количестве до 500 человек.
Мы полагаем, что эти 500 всадников-пленников в принудительном порядке были переселены во Фригию на правах военных колонистов, судя по всему, они размещались там и после смерти Константина[1012]. Во всяком случае, согласно Notitia Dignitatum, в состав одной из двух центральных экспедиционных армий, находившихся в Константинополе, входила дворцовая вексилляция Comites Taifali. Мы полагаем, что эта вексилляция была навербована как раз из тех самых тайфалов, которые первоначально, в эпоху Константина, жили во Фригии. Судя по всему, Константин подавил восстание, но, очевидно, в эпоху последующих императоров пленники-тайфалы определенно были привлечены в римскую армию на правах более привилегированного и уже регулярного войскового подразделения.
Поскольку Зосим рассказывает о набеге тайфалов после глав, посвященных второй, решающей войне Константина с Лицинием (324 г.), мы можем предположить, что набег тайфалов произошел после 324 г., уже во время единоличного правления Константина. Следовательно, мы вновь видим, что Константин ни при каких обстоятельствах не мог отвести войска с дунайской или какой-либо другой границы для создания или усиления своей экспедиционной армии. Все пограничные подразделения (вексилляции, легионы, алы и когорты) продолжали размещаться в своих старых гарнизонах (крепостях), тогда как полевая (экспедиционная) армия comitatenses продолжала дислоцироваться в балкано-дунайских регионах.
Наконец, обратим внимание на еще один важный сюжет. Согласно Евсевию Кесарийскому, в 337 г., когда Константин ушел в мир иной, на церемонии похорон, состоявшейся уже в Константинополе, согласно Евсевию, присутствовали «предводители всего войска, комиты и весь строй начальников» (Οἱ δέ γε τοῦ παντὸς στρατοῦ καθηγεμόνες κόμητές τε καὶ πᾶν τὸ τῶν ἀρχόντων τάγμα — Eus. Vita Const. IV. 67. 1).
Упоминание неких комитов (κόμητές) в тексте Евсевия свидетельствует о размещении в Малой Азии не только отдельных вексилляций и легионов армии comitatenses, но и командного состава этой армии. Анонимный панегирик в честь Константина, произнесенный в конце осени 312 г., упоминает о наличии в войске Константина дуксов, трибунов и комитов, при этом в той главе, где говорится о подготовке к войне с Максенцием, панегирист упоминает дуксов и комитов (omnibus fere tuis comitibus et ducibus non solum tacite mussantibus, sed etiam aperte timentibus — «хотя почти все твои приближенные и военачальники не только молчаливо колебались, но и явно боялись» — Lat. Pan. IX (XII). 2. 4, пер. И.Ю. Шабаги), а в той части, где панегирист уже рассказывает о победе Константина, он говорит только о трибунах и комитах (comites et tribuni — «твои спутники и трибуны» — Lat. Pan. IX (XII). 10. 3, пер. И.Ю. Шабаги).
Как блестяще доказал М. Коломбо, дуксов, подчинявшихся Константину, следует идентифицировать с офицерами, возглавлявшими пограничные гарнизоны в рамках той или иной провинции, в то время как трибуны командовали отдельными кавалерийскими или пехотными соединениями мобильной армии comitatenses (вексилляциями, ауксилиями или легионами). Тех же, кого панегирист называет комитами (comites, «приближенные», «спутники»), по мнению М. Коломбо, следует отождествить с офицерами, которые командовали целой группой войсковых соединений армии comitatenses, комиты были непосредственными начальниками трибунов, под властью каждого комита находились от двух до трех легионов или от двух до четырех ауксилий[1013].
Мы можем согласиться с М. Коломбо и признать, что, судя по всему, отсутствие упоминаний о дуксах в финальных главах панегирика как раз и было связано с тем, что дуксы командовали пограничными войсковыми подразделениями и поэтому они не участвовали в походе Константина. Константин не мог отвести с рейнской границы все гарнизоны, он должен был оставить там значительную часть своей армии, соответственно, дуксы командовали рейнскими гарнизонами и в отсутствие Константина, их задачей была оборона границы от набегов варваров.
В целом следует подчеркнуть, что после перемещения Константина в западный Иллирик армия Галлии была только пограничной, т. е. там уже не было подразделений полевой армии. Полевая же армия Галлии, созданная в 312 г., вслед за Константином переместилась в западный Иллирик. Закон, изданный Константином 1 марта 326 г.[1014], содержит протокол разговора, состоявшегося между Константином и ветеранами, отслужившими положенный срок службы и желавшими получить финансовые привилегии — Константин сообщил ветеранам, что он наделяет их этими привилегиями. Но для нас принципиально важны два момента: 1) встреча Константина с ветеранами состоялась в городе Веловоков (in civitate Velovocorum), т. е. в городе Белловаков (civitas Bellovacorum) в провинции Белгика Вторая (этот город упоминается в т. н. Notitia Galliarum, «Списке галльских провинций» — In provincia Belgica secunda civitates num. XII… Civitas Bellovacorum — Notitia Galliarum, 6, ed. A. Riese)[1015], другими словами, Константин прибыл в Галлию; 2) согласно тексту закона, когда Константин вышел навстречу ветеранам, «его приветствовали префекты, трибуны и самые выдающиеся мужи» (et salutatus esset a praefectis et tribunis et viris eminentissimis — CTh. VII. 20. 2pr).
Мы полагаем, что под префектами («начальниками») следует понимать командующих пограничными легионами, которые размещались на Рейне, в то время как трибуны командовали войсковыми подразделениями экспедиционной (мобильной) армии. Судя по всему, Константин прибыл в Галлию вместе с трибунами, они сопровождали его, поскольку Константин взял с собой несколько подразделений армии comitatenses, которая к 326 г. дислоцировалась уже в балкано-дунайских провинциях. Очевидно, личное присутствие Константина в Галлии стало необходимым в связи с волнениями
среди воинов пограничных рейнских гарнизонов. Не исключено, что наделение ветеранов финансовыми привилегиями было результатом соглашения между Константином и префектами тех пограничных гарнизонов, кадровый состав которых склонялся к мятежным действиям. Возможно, недовольство пограничных гарнизонов Рейна было связано с тем, что они, в отличие от балкано-дунайской экспедиционной армии, не получили в 325 г. каких-либо финансовых привилегий.
Следует подчеркнуть, что привилегии, предоставленные рейнским ветеранам в 326 г., могли затронуть не только воинов, отслуживших в легионах, но и воинов пограничных ал и когорт. Эти подразделения упоминаются латинскими панегириками, правда, в основном применительно к периоду Тетрархии, тем не менее, ничто не запрещает нам предположить, что алы и когорты продолжали дислоцироваться на рейнском лимесе и в более поздний период, при Константине. В панегирике, произнесенном в 298 г. в честь Цезаря Констанция Хлора, отца Константина, автор задает риторический вопрос: «Нужно ли мне перечислять все конные отряды и когорты, поскольку военные лагеря восстановлены по всему течению Рена, Гистра и Евфрата» (Nam quid ego alarum et cohortium castra percenseam toto Rheni et Histri et Eufratis limite restituta? — Pan. Lat. V (IX). 18. 4, пер. И.Ю. Шабаги).
В панегирике, произнесенном в 289 г. в честь Максимиана Геркулия, автор отмечает, что император разгромил племена хайбонов и герулов, «воспользовавшись в этом сражении не всем войском, а лишь несколькими когортами» (non universo ad id proelium usus exercitu, sed paucis cohortibus — Pan. Lat. II (X). 5. 2, пер. И.Ю. Шабаги). Возможно, под когортами панегирист имел в виду вексилляции, выделенные из пограничных легионов на период военной кампании, тем не менее, само использование этого термина применительно к рейнскому лимесу явно говорит о том, что и алы, и когорты действительно размещались на Рейне в период Тетрархии, а значит, они же продолжали нести там службу и в последующую эпоху.
Следовательно, завершая раздел о военных преобразованиях, проведенных Константином в последние годы его жизни, отметим, что после 324 г. в Римской империи существовала только одна экспедиционная армия comitatenses, дислоцировавшаяся в балкано-дунайских провинциях
(преимущественно во Фракии, а также в западном Иллирике). В 325 г., в награду за победу над Лицинием, эта армия получила от Константина значительные финансовые привилегии, через год, в 326 г., примерно те же привилегии были предоставлены и воинам-ветеранам рейнской пограничной армии. Армии всех остальных регионов — рейнской и ближневосточной границ империи — были исключительно пограничными, в то время как в Малой Азии вообще не было каких-либо войсковых подразделений, ни полевых, ни пограничных. Впервые соединения полевой армии переместились в Малую Азию и впоследствии разместились в Константинополе (по случаю похорон Константина) только в 337 г., о чем нам позволяет судить «Мученичество Боноса и Максимилиана», цитированное выше. 337 г. можно считать рубежным в позднеримской военной истории IV в., с него в полном смысле начинается новая эпоха, которую мы хотели бы рассмотреть в следующем параграфе данной главы.