Ночь после прорыва я проспал у лагуны. После двух ящеров остров оставил меня в покое, а тело наконец взяло своё. Утром первым делом пришлось взяться за добычу.

Остатки тридцатиметрового угря лежали на отмели, рядом с ним пара ящеров. На вдумчивую разделку этой горы мяса требовались дни.

Но их в запасе было ноль целых хрен десятых. Дома меня ждали дела в конторе, Морган, бой с Леопольдом. Думаю, там уже во всю пустили слухи о моей смерти и черт его знает, как это скажется на моём бизнесе.

Нужно понять, где именно меня выбросило и в какую сторону искать дорогу в город.

Мой взгляд блуждая по верхушкам ближайших деревьев сам зацепился за гору. Зелёный горб поднимался из глубины острова, и с его макушки наверняка открывалась вся округа разом. Заодно пойму, в какой стороне дом и сколько туда добираться.

Вот только вот так уходить сейчас с места, при всём желании я не мог. От туш угря и варанов исходил специфический запах. Тем более кровь и выброс силы от прорыва уже приманили ко мне двух варанов, и продолжение банкета было вопросом времени. Бросить мясо на открытом песке означало вернуться к обглоданным хребтам.

Сначала я вытащил на сухой песок то, что осталось от угря. Дождавшись волны повыше, ухватил хлыстами за жаберные крышки, упёрся и потянул. Ещё вчера я бы надорвался на первом же метре. Сегодня спина гудела, ноги вязли по щиколотку, но туша покорно ползла по мокрому песку, пока его хвост окончательно не расстался с водой. Средний этап нравился мне всё больше.

Дальше в дело пошли листья, что сохраняют мясо лучше ледника. Не зря столько времени провёл в библиотеке после прохождения грота Основателей. Их мясистые листы я приметил недалеко от берега. Быстро надрал свежих, напитал их духовной энергией и обложил угря и варанов. Потом выпустил из ладоней духовную силу и придал ей форму двух широких полотен — вроде лопастей весла. Лопаты как лопаты, только светящиеся.

Песок пошёл волнами. Я грёб с двух сторон разом, и над тушами вырос длинный гладкий бархан. Ни дать ни взять кто-то прикопал на пляже лодку. Сверху я накидал плавника и камней. От серьёзного зверя укрытие, понятно, слабое, тут оставалось надеяться на удачу. А мелочь пороется и отстанет.

Что делать со всем этим добром, решу, когда вернусь. Может, к тому времени у меня появится план получше, чем «тащить волоком такую рыбу через море».

Промыв у ручья ссадину на рёбрах и напившись, я с чувством выполненного долга оглядел собственные босые ноги. Сапоги остались на плоту, а впереди ждали джунгли. Подошвы после прорыва стали такими, что о них скорее сточится камень, но сама ситуацияя мне кое-что напомнила. Снова я открываю новые для себя земли босиком, прямо как в первый день на острове посреди реки.

Начинал босым, продолжаю босым. Стабильность.

Хмыкнув, я шагнул под зелёный полог листвы.

Джунгли начались сразу, без предисловий.

Шагов через сто я остановился. Ничего себе местечко. Такой лес мне попался впервые, причём за обе жизни. Свет падал сквозь листву размером с поднос и ложился на землю зелёными пятнами, а между стволами плавала пыльца и вспыхивала в лучах, как мальки на перекате. Воздух стоял густой, надышаться таким можно на неделю вперёд.

Первая бабочка села мне на плечо через десяток шагов. Крылья в две мои ладони, синие, с прожилками, по которым медленно ползли искры. Посидев, она приподняла крылья и стряхнула на мою ссадину щепоть светящейся пыльцы. Ссадина отозвалась теплом и перестала зудеть.

— Спасибо, — сказал я вслед. Лечение здесь, похоже было обязательным элементом прогулки.

На звук голоса отозвались цветы. Целая поляна колокольчиков высотой по колено развернулась в мою сторону, как зрители в театре. Я из любопытства свистнул.

Дзынь.

Дзынь-дзынь.

Колокольчики, качнувшись, выдали тихий стеклянный перезвон, вразнобой, зато старательно. Я просвистел мотив из двух нот. Поляна повторила, уже стройнее.

— С вами бы хор ставить, — сказал я и пошёл дальше, а за спиной ещё долго дозванивал мой мотив.

Ближе к склону олень с рогами из белого коралла поднял голову от травы, а семейство кабанчиков в перламутровой чешуе деловито пересекло тропу в трёх шагах. Никто меня не испугался и не попытался съесть.

По меркам любого леса, где я бывал, картина выходила очень дикая. Зверь либо боится человека, либо ест его. Третий вариант мне попался впервые: местная живность считала человека частью пейзажа. Такое возможно в одном случае. Если практики этим зверям попросту незнаком.

Выходит, людей остров не видел давно, если вообще видел. Гипотеза конечно не радостная, но всё же проверять её лучше с высоты.

Подъём съел остаток дня. Ближе к вершине лес поредел, под ногами пошёл тёплый серый камень. На голую макушку я выбрался, когда солнце уже катилось к воде.

— Вот это даа… — присвистнул я, встав на краю.

Остров подо мной оказался здоровенным: от берега до берега — часов десять ходу. Он лежал у устья реки, там, где она распахивалась на рукава и переходила в море. Вода блестела до самого горизонта, и по ней рассыпалась горсть островков помельче. Река уходила в глубь материка и терялась в дымке.

Я поискал глазами знакомые очертания, скалу с ярусами, изгиб русла у города. Ни дымов, ни огней, ни причалов я не увидел.

Далеко же ты меня уволок, приятель. Ночью я прыгнул в реку у города, а очнулся там, где карта заканчивается и начинается белое пятно с подписью «тут водятся угри».

Одно хорошо: дом должен быть там, откуда приходит река. Значит, мне вверх по течению. Идти неизвестно сколько дней. Осталось придумать, на чём.

На берегу ближнего островка, через протоку, копошились цветные пятна. Стоп. Это что, крабы?

Я протёр глаза.

И вправду крабы, правда каждый размером с рыбацкую лодку. Панцири красные, синие, лиловые, изумрудные, а один щеголял в золотую крапинку. Они ворочали валуны, как гальку, и что-то выкапывали из полосы прибоя. С горы они смотрелись мирно. Совать нос под клешню толще моей талии я всё равно оставлю другим первооткрывателям.

Солнце тем временем легло на воду. Устье вспыхнуло медью, рукава реки загорелись один за другим, и даже мои крабы на своём берегу засветились, как ёлочные игрушки.

И в этих отблесках, у подножия моей же горы, на дальней стороне острова, что-то блеснуло. Металл или стекло. Короткая сильная искра среди сплошной зелени.

Я прищурился.

Из зарослей поднималась крыша: купол из тёмных металлических пластин, сомкнутых наподобие бутона, который передумал раскрываться. Под ним угадывалась каменная кладка, затянутая лианами до самого верха.

Весь день остров убеждал меня, что нога человека здесь ещё ни разу не ступала. И вот, пожалуйста: постройка. Неужели тут всё-таки кто-то есть?

Ноги сами развернулись в ту сторону. Если там кто-то живёт, возможно, удастся договориться о помощи с возвращением в город.

Вниз я шёл уже в сумерках, и джунгли на глазах меняли гардероб. Пыльца разгоралась ярче, цветы складывали лепестки и гасли один за другим, а между стволами поплыли холодные голубые огоньки, мелкие, как планктон в ночной воде. Хоть останавливайся и пялься до утра.

Но чем ближе к дальнему склону, тем тише становилось вокруг. Сначала пропали звери, следом смолкли ночные птицы. Потом я свистнул поляне таких же колокольчиков, и колокольчики промолчали. Сложились и стояли, как поджатые губы.

Вот теперь стало интересно по-настоящему. Место, которое пугает даже цветы, обязано хранить что-то стоящее.

Постройка выросла из зарослей внезапно, как утёс из тумана. Приземистая круглая башня в три моих роста, сложенная из тёмного камня, и купол из тех самых металлических пластин. Лианы обняли её со всех сторон и вросли в швы кладки. По камню тянулись длинные подпалины, старые, глубокие. Когда-то стену лизало пламя, и она запомнила.

Здесь давно никто не жил. Мох на пороге. Даже лес отступил от стен на дюжину шагов и держал дистанцию.

Когда до входа оставалось шагов тридцать, из темноты вышли ящеры. Пятеро, той же породы, что прибрежные вараны, только помельче и пожиже. Каждый, судя по ощущениям, находился на начальном этапе второй ступени: духовного давления я от них не чувствовал, а двигались они тупо и прямолинейно. После сегодняшней парочки со среднего этапа эти смотрелись как разминка перед завтраком.

Духовные хлысты выросли из ладоней сами, дальше руки работали без раздумий: петля, подсечка, рывок, хруст. Через минуту всё закончилось, и тишина сомкнулась обратно.

Вытерев ладони, я оглядел тушки. Странное дело. Зверь ночует там, где еда. Возле мёртвой башни еды никакой, лес вокруг пуст, даже цветы молчат. А эти пятеро бродили здесь кругами, точно на привязи. Что вы тут забыли, ребята?

Ответ, судя по всему, лежал где-то внутри.

Дверь из того же тёмного металла висела на одной петле.

Скри-и-ип.

Протиснувшись боком, я зажёг над ладонью язычок Пламени Бездны и пустил его вперёд. Фиолетовый свет лёг на круглую комнату, и тени от него потянулись длинные, лиловые, как водоросли на течении.

Внутри было пусто и бедно, всё выглядело страшно старым. Каменное ложе у стены. Стол, вытесанный из цельного валуна. Пустая ниша под самым куполом. Очаг без единого уголька, выметенный временем дочиста. Всё, что было тканью или деревом, истлело в труху, и труха эта лежала сплошным серым слоем. По стенам шли те же подпалины, что снаружи, только гуще. Здесь жил кто-то, владевший очень сильным огнём. Судя по подпалинам, он долго болел и умирал.

На столе, прижатая плоским камнем, лежала книга.

Переплёт из тёмно-красной чешуи даже под пылью отливал глянцем, и листы внутри были из той же чешуи, выделанной в тонкие тёплые пластины. Время в этой комнате не пощадило почти ничего, а до книги не добралось. Под пылью чешуя тускло светилась тонкой огненной вязью. Стряхнув пыль, я открыл первую страницу.

Почерк был резкий, глубокий, кое-где перо рвало лист насквозь. Наверху первой страницы стояло одно слово, выведенное крупно, как ставят имя на могильном камне.

«Глоссандр».

Я замер.

Это же имя выбито на официальной плите у вулкана в паре дней пути от города. Зона наследия Глоссандра. И золотисто-алый камень во лбу Колосса, ради которого я вкалываю уже которую неделю.

Мечта каждого пацана в городе, как выражался мой гид Кевин.

И вот я стою в заброшенной башне на безымянном острове, куда меня приволок в брюхе угорь, и держу в руках его дневник.

Совпадения такого калибра просто не может быть случайностью. А что если угорь притащил меня сюда не просто так и это было своеобразное такси? Да нет, бред какой-то. Но находка всё равно не давала мне покоя. Что хранят на себе эти древние страницы и смогу ли я их прочитать?

Я сел на край каменного ложа и, подвесив огонёк повыше, начал читать.

Первые страницы писал уверенный в себе человек с крепкой рукой: почерк сухой и ровный, строка к строке. Дальше почерк ломался, полз, и с какого-то места каждую запись выцарапывал дикий зверь… Или монстр.

«Рана от их печати гниёт изнутри. Огонь сдерживает её, но с каждым днём его всё меньше. Смешно. Всю жизнь я жёг других, а теперь горю сам, по капле в день».

«Сомнений больше нет. Бедность этого континента создана руками Святых земель. Я стоял там и дышал их воздухом. Один вдох питает сильнее, чем здесь год медитаций. Небо к этому отношения не имеет…».

Я перевернул страницу. Пламя над ладонью качнулось, и лиловые тени поползли по стенам.

Чем дальше я читал, тем яснее становилась версия Глоссандра о механизме кражи. По его словам, давным-давно кланы Святых земель создали запретную технику и связали два континента по принципу сообщающихся сосудов. Духовная энергия потекла с нашего материка к ним. Отток продолжался век за веком. Их гении росли на чужой силе, пока здешним практикам доставались остатки.

Я оторвался от страницы и посидел, глядя в остывший века назад очаг.

Приплыли.

Святые земли. Другой континент за Вечным Океаном, духовной энергии там в тысячи раз больше, чем во всём нашем регионе. Я в своё время принял это как данность, вроде погоды. Там льёт, у нас сушь, кому-то повезло с адресом.

А тут, выходит, погода то рукотворная. Кто-то по крупному обдирает местных практиков, прямо как липку.

Я вернулся к дневнику.

Судя по тексту, Глоссандр нашёл якоря магической формации запретной техники и принялся их разрушать. Четверть он успел повредить, а часть из них даже полностью разрушить. Если он не ошибался, именно поэтому на этом континенте всё ещё сохранялось течение энергии, а Дикие Земли продолжали жить и культивировать. Остальная часть формации продолжала работать, но из-за ран у Глоссандра уже не хватало сил, чтобы добраться до неё.

Дальше записи становились короче. Кланы Святых земель преследовали его через океан. Глоссандр принимал бой, отрывался и снова уходил. Здесь, в башне на острове, он остановился перевести дух, однако ящеры-ищейки уже взяли след.

«Культивация этих чешуйчатых тварей ничтожна, но зря я их недооценивал. Их духовный нюх способен держать след духовной силы через сотни километров и годы…» — писал Глоссандр. Он понимал, что скоро преследователи доберутся до острова.

В последних строках Глоссандр писал, что в этом краю был лишь один мощный вулкан с подходящей ему огненной энергией. Как практик огненной стихии, он собирался там восстановить силы, встретить кланы Святых земель и дать им последний бой.

На этом записи заканчивались. Дальше шли только пустые листы, хотя чем всё кончилось, было понятно уже и так.

Я закрыл книгу и долго сидел, слушая, как снаружи молчит лес.

Картинка в голове потихоньку складывалась.

Похоже, вот почему вокруг мёртвой башни посреди самой мирной природы на свете бродят кровожадные ящеры. Вероятно, это потомки тех самых ищеек, брошенных здесь века назад. Служба давно кончилась, но порода, похоже, всё ещё помнит приказ: держись следа, сторожи. На мой прорыв они пришли как по свистку.

Возможно, поэтому старики в Серебряной Короне порой зовут Дикие Земли Мёртвыми и сравнивают местный фон энергии с лужей после дождя. Похоже, лужа и есть. Оставленная нам доля.

А теперь вопрос на десять миллионов кристаллов. Какой силы был он сам? И какой силы были те, от кого он, такой, бежал через море и огрызался на бегу?

Неужели кланы Святых земель настолько сильны? А мой родной клан Винтерскай, насколько я знал, входит там в первую десятку. Тогда какой силы они сами?

И последнее. Глоссандр ушёл к вулкану давать последний бой. У вулкана теперь зона наследия его имени. Подозреваю, наследия остаются там, где практик оставил всё, что имел. По крайней мере, Броулстар оставил наследие на месте гибели. А если бы Глоссандр победил, он вряд ли оставил бы наследие в том вулкане.

Получается, я который месяц коплю деньги на вход в чужую могилу. На последнее поле боя человека, который в одиночку пошёл против Святых земель за мой континент и сумел отгрызть приличный кусок.

Я взвесил дневник на ладони. Это была лёгкая книжка, но тяжелее я, пожалуй, ещё ничего в руках держал.

Какое-то время я просто сидел в темноте и слушал, как потрескивает надо мной фиолетовый огонёк.

История выходила паршивая. Кто-то веками тянул из нашего континента силу, а местным оставлял объедки. Разбираться с этим прямо сейчас всё равно было нечем. Но и ситуация мне эта очень не нравилась…

Дневник исчез в перстне, присоединившись к самым нужным вещам. Выйдя из башни, я привалил перекошенную дверь камнем, чтобы та хотя бы выглядела закрытой, и поднял голову. Над джунглями высыпали крупные звёзды, сложенные в незнакомые узоры, и среди них я по привычке поискал знакомые звёзды, а потом махнул рукой. — Ну эту Астрономию, пока опять куда-нибудь не засосало…

Сначала нужно вернуться домой, близкие ждут. На рассвете обойду берег и ближние острова: поищу следы лодок, рыбацкую стоянку или хотя бы место, откуда можно подать сигнал. А потом двинусь вверх по реке — пешком, вплавь или на чём судьба даст.

* * *

На второй вечер после исчезновения Ива в поместье Альмеров на верхнем ярусе города горела только одна комната.

Старейшина Ансельм Альмер сидел во главе стола и слушал, как его дети портят ему аппетит. По правую руку хмурился Гунтер, грузный, с руками рыбака и перстнями торговца: сорок лет, из них тридцать — в семейном промысле. По левую держала спину прямой Тазмикена, и счётная книга лежала перед ней раскрытой, как обвинительный акт.

— За месяц вылов просел на треть, — говорил Гунтер. — Косяки до наших вод попросту перестали доходить. Его артель стоит в низовьях и ловит рыбу на прикормке, прежде чем косяки поднимутся к старым местам. Я отправлял людей смотреть. Прикормка у него такая, что рыба идёт к его лодкам, как пьяница на запах кабака.

— Так вставай ниже него, — буркнул Ансельм.

— Ниже уже никак, опасно. Я поднимал бумаги через стряпчего. Артель оформлена по всем правилам: устав, список долей, квоты, закреплённые воды. Плата в казну внесена вперёд, отец. За двадцать лет. Управа теперь за эти низовья глотку перегрызёт любому, потому что таких денег вперёд ей давно никто не возил.

Тазмикена перевернула страницу.

— У меня то же самое, только в тарелках. Три его рыбных лавки, пивоварня в Нижнем ярусе и этот его ресторан. Люди говорят, еда у них восстанавливает силы лучше зелий, и это, к сожалению, чистая правда. Мои залы пустеют. Повара просятся к нему на выучку. На той неделе от меня ушёл лучший и согласился на меньшее жалованье.

— Так задавите его. Цены, поставщики, проверки, аренда. Меня учить надо?

— Отец, — Тазмикена подняла глаза от книги, — на двери его ресторана выбит Знак Секты Феникса. Сам он — личный ученик их Верховного Старейшины, и это — при страже и всём квартале — подтвердила наставница из секты. Мы можем душить его ценами хоть до зимы, но это медленно. А открыто воевать с учеником старейшины секты… — она аккуратно закрыла книгу. — У нас крепкий дом, но праведные фениксы сжигают дома и покрепче.

Ансельм пожевал губами. Крыть ему было нечем, и оттого разговор злил ещё сильнее.

Цок-цок-цок.

В комнату влетела Соня Альмер. Ей было шестнадцать, и новости она носила быстрее почтовых артефактов.

— Деда! Папа! — задохнувшись, выпалила она: — Ив Винтерскай погиб!

Стало тихо. Гунтер медленно развернулся всем корпусом.

— Откуда?

— Все говорят! Девочки видели, и я сама с набережной смотрела: после целого дня поисков и фонарей на всех сваях такое уже не спрячешь. У дома Дайлов будут жечь огни три ночи, а тело так и не нашли. Говорят, на реке его утащил зверь. Корделия говорит, у них уже прикидывают, кому отойдут его причалы!

— Получается, родня твоей нищей одноклассницы Элизы Дайл до сих пор ищет тело? — повторил Ансельм.

— Ищут. Но пока не нашли… — Соня осеклась под взглядом деда и закончила тише: — Так говорят.

Старейшина откинулся на спинку кресла. Морщины на его лице пришли в движение и медленно сложились в улыбку, от которой Соня на всякий случай отступила к двери.

— Вот теперь, дети, поговорим заново, — сказал он. — Секта Феникса защищала своего ученика. А ученика теперь нет. Остаются Дайлы. Управляющий из должников, девчонка-подавальщица, повар да бабка. Кто за ними встанет? Войско его? Две сотни горлопанов, что клялись одному человеку. Жетон поставщика? Бумаги артели? Бумага держится, пока за ней стоит человек, а их человек кормит рыб.

— Тело пока ищут, отец, — заметила Тазмикена. — Если он выплывет…

— Из речного зверя, что жрёт лодки? — Ансельм хмыкнул. — Дочка, я в чудеса верил последний раз лет девяносто назад. Спешить, так и быть, не станем: сперва пусть отгорят их фонари. А вот готовиться начнём с этой самой минуты. Гунтер, собери мне всё по их артели: людей, доли, сроки, кто из шестерых тамошних рыбаков чем дышит. Тазмикена, узнай про долги их дома, старые, времён Моргановой ямы. Долги, дети, как крючки: сидят глубоко, а дёрни за леску — и любая рыбка идёт к тебе сама.

Отодвинув кресло, он поднялся и подошёл к окну. Внизу, далеко у воды, дрожала цепочка чужих траурных огней.

— Месяц назад эти выскочки указали нам наше место, — тихо сказал старейшина Альмер. — Настало время вернуть любезность. Начнём с рыбных хозяйств…