К лагуне в темноте я не пошёл. Идти через незнакомые джунгли без тропы, когда местные ящеры уже успели внести тебя в меню своего ужина, — затея глупая, да и на пляже у меня не было нормального укрытия.

Взглянул на башню. Ночевать в ней не хотелось. Внутри я оказался бы в каменном мешке с одним выходом, а купол над ней был не нормальной крышей, а круглым панцирем из наклонных металлических пластин. Спать на таком можно ровно до первого неудачного переворота во сне.

Поэтому на ночлег я устроился на охапке широких листьев у глухой наружной стены, лицом к лесу. До деревьев оставалось с дюжину шагов голой земли, куда не добрались даже цветы. Да и убитые мной твари наверняка распугали остальную живность. Не крепость, конечно, но всяко лучше ночного марш-броска наугад.

После прочтения дневника Глоссандра сон долго не шёл. Чужой континент, украденная сила, вулкан и человек, который в одиночку пошёл против Святых земель. История тяжёлая, но разбираться с ней прямо сейчас мне было нечем, да и незачем. Сначала — домой.

Уже засыпая, я вычеркнул из плана утренний обход берега. С вершины острова я не заметил ни дыма, ни лодок, ни стоянок. Искать чужой транспорт пешком было бессмысленно.

Утро выдалось на удивление ясным. Размяв шею и сжевав холодный пласт кабаяки из перстня, я оглядел пятерых ящеров. Туши лежали у входа рядком — там, где их вчера уложили мои хлысты. Мясо второй ступени, шкуры, когти, жир. Бросить такое добро? Да у меня бы рука отсохла.

Выпустив из ладоней хлысты, я захлестнул ими задние лапы ящеров, и мой караван тронулся. Тащить его волоком через джунгли оказалось легко. Тропу вниз я приметил ещё вчера. На среднем этапе второй ступени культивации тонна чешуйчатых туш казалась не тяжелее санок на утренней прогулке. У кромки воды стало совсем хорошо: заведя туши на мелководье, я потащил их вдоль берега, как связку поплавков. Вода держала вес, солнце грело макушку. Курорт, да и только.

К лагуне я вышел ближе к полудню. Песчаный холм над угрём остался целым: накиданные сверху сушняк и камни за ночь никто не тронул. Уже приятно. Сгрузив ящеров рядом, я укрыл их свежими листьями, чтобы туши медленнее теряли духовную энергию. Потом сел на тёплый валун и задумался о главном.

До дома — несколько дней пути вверх по реке, и это по самым оптимистичным прикидкам. Проблему транспорта и груза предстояло решать самому.

Переработать добычу на месте? У меня два кинжала, одни руки и неделя работы без сна. А дома — артель, Морган, поединок с Леопольдом и полный набор проблем. Бросить всё крабам и приливу мог только человек, которому деньги жгут ляжку. Мне они карман приятно оттягивали.

Я попробовал призвать экспедиционный плот в системный слот. Каталины на нём наверняка уже нет — плот спокойно качается на швартовых в городском порту.

Не сработало. Видимо, возможности Системы не безграничны: на огромных расстояниях возвращение предметов в инвентарь давало сбой. Да и плот размером шесть на четыре метра под такие туши всё равно не годился.

Я сидел, жевал травинку и смотрел на протоку.

И тут в воде появилось движение.

Вдоль берега, метрах в ста, шёл плавник. Фиолетовый, треугольный, размером с хороший парус. Шёл ходко, вспарывая мелководье, а на развороте поднимал стену брызг.

Акула. Скорость и плавник сходились идеально. Но потом над водой на миг поднялся зелёный горб панциря, следом мелькнула клешня толщиной с бочку.

Краб? Да ладно, ха-ха. Там и вправду здоровенный морской краб нёсся по мелководью боком, обгоняя любого скакуна. Фиолетовый гребень резал воду, и с берега любой поклялся бы, что видит акулу.

Хм…

— А это отличная идея, — усмехнулся я.

Решение нашлось само. Осталась ерунда: воплотить его в жизнь.

Для начала мне требовался плот. Большой. Очень большой.

Я прошёлся по пальмовой роще у самой воды и сперва выбрал деревья. Брать всё подряд мог только человек, который собирался утонуть посреди реки и сэкономить время на строительстве гроба. Мне требовались прямые стволы примерно одной толщины, без трухлявых пятен и следов жуков у корней.

Подходящие пальмы я помечал царапиной от остроги. Кривые оставлял расти на берегу. Совсем молодые тоже оставлял. Через полчаса по роще протянулась цепочка меток, а в голове сложился порядок работы. Сначала дальний край, потом ближний. Так срубленные кроны не будут мешаться под ногами.

Обхватив первую пальму рукой и качнув на пробу, я рванул вверх. Корни выскочили из песка вместе со стволом. Ком земли шлёпнулся к ногам, по листьям пробежал шелест, сверху посыпались орехи.

Постоял, посмотрел на пальму в собственной руке.

Ну да. До сих пор никак не привыкну к своей силе.

Я уложил дерево кроной к воде, выпустил хлыст и примерился.

ВЖУХ!

Корневище отлетело в одну сторону, крона осела в другую. Ствол вытянулся по песку почти на двадцать шагов; комель и верхушка легли на одну линию. Пламя Бездны собралось на кончике пальца. Я приложил его к комлю, и фиолетовый огонёк медленно прошёл древесину насквозь, оставив отверстие под вязку.

Первое вышло широковатым. В такое можно было просунуть две лианы и небольшого краба. Я отколол щепку, забил лишний край и обмазал сырой глиной. На втором стволе держал пламя два вдоха. Лиана прошла в отверстие, задев обугленные края.

Дальше пошёл конвейер.

Выдернуть пальму, срезать края, прожечь отверстия, отнести ствол к воде. После пятого дерева я понял, что конвейеру требуется склад. Кроны закрыли половину берега, орехи катались под ногами, волокна с корней цеплялись за лианы, а комья земли превращали песок в грязь.

Пришлось навести порядок. Стволы легли параллельно воде, кроны отправились в тень, корневища я сложил у края рощи, а орехи собрал возле будущего очага. Широкие листья пригодятся для укрытия добычи. Из прямых рёбер получатся колышки. Один орех я расколол острогой и выпил молоко.

Холодное молоко прошло по горлу. Я вытер подбородок, закинул пустую скорлупу к корням и взялся за следующую пальму.

Свежие пальмы пахли соком. Я снимал со стволов жёсткие остатки черешков, заглаживал выступы хлыстом и прокатывал каждое бревно по песку. То, что упрямо уходило в сторону, отправлялось во внешний борт. Стволы, которые после толчка докатывались до метки у воды, я оставлял для середины, где предстояло разместить груз.

Потом настала очередь лиан. У опушки они свисали с деревьев целыми занавесями. Я выбрал длинные плети толщиной с палец, срезал их у корня и замочил в лагуне. Пока они набирали воду, нарезал короткие обрезки и попробовал несколько узлов. Пара расползлась, ещё один слишком глубоко врезался в древесину. В итоге я остановился на двойной петле, которая обхватывала ствол и затягивалась под нагрузкой.

Сила позволяла поднять пальму одной рукой. Но уговорить четыре десятка пальм держаться вместе могла только аккуратная вязка.

Я прочертил на песке прямоугольник в двадцать шагов длиной и десять шириной. По краям выкопал неглубокие канавки, чтобы брёвна перестали кататься. Первые два ствола легли по линиям будущих бортов. Между ними я натянул лиану с узлами через каждый шаг. Получилась мерка, которая сразу показывала, где плот начинал толстеть или сужаться.

Ствол за стволом я заполнял середину. Подтягивал очередной хлыстом, прокатывал на место и прижимал коленом. Затем продевал мокрую лиану через прожжённые отверстия и затягивал. Лишний конец сворачивал кольцом. В дороге пригодится всё, что способно связать, залатать или вытащить что-нибудь из воды.

К полудню нижний ряд занял половину разметки. Я отложил лиану, вымыл руки в лагуне и сел на готовый край. Подо мной лежал кусок будущего плота, впереди плескалась вода. Над головой шуршали кроны оставленных пальм, за спиной ждала вторая половина разметки. Я расколол ещё один орех, достал из перстня холодную кабаяки и пообедал, свесив ноги с бревна.

Спешить после такого хотелось куда меньше. Дом от меня всё равно не приблизится, пока работа не закончена. Зато закончить её можно так, чтобы потом спокойно спать посреди реки.

После обеда я проверил каждую вязку. Ладонь находила слабину, хлыст подтягивал лиану, узел садился глубже, а брёвна сходились плотнее. Один ствол при нагрузке хрустнул возле комля. Я вытащил его из ряда, распустил две петли и заменил запасным. Треснувший пошёл на поперечины. Для целого бревна он уже не годился, а короткими отрезками послужит ещё долго.

Спустя ещё пару часов нижний настил сошёлся. Поверх него я уложил поперечины через равные промежутки. Они распределяли вес и заодно приподнимали второй слой над водой. Каждую посадил в неглубокие выемки, выбранные хлыстом. Брёвна перестали ёрзать и прижались друг к другу плотнее.

Верхний настил собирался медленнее. Тут я уже подгонял стволы по месту. Где оставалась щель, вкладывал тонкую жердь. Где торчал обломок черешка, срезал его и затирал край песком. По бортам пустил по дополнительной лиане, а на носу свёл вязки в толстую петлю. За неё можно буксировать плот, закрепить якорь или привязать чужую лодку, если её хозяин окажется достаточно вежлив.

Отдельно занялся очагом. В центре настила уложил короткие плахи поперёк брёвен и накрыл их плоскими камнями с берега. Глину накопал у лагуны, смешал с песком и топтал босыми ногами, пока она не перестала липнуть к пяткам. Потом переносил её пригоршнями, заполнял щели между камнями и наращивал бортик. Получилась подушка толщиной в ладонь. Огонь на ней переживёт дорогу, а плот переживёт огонь.

К закату каркас был готов. Двадцать шагов в длину, десять в ширину, двойной настил и глиняная подушка по центру. Я прошёлся вдоль бортов, подёргал узлы, срезал торчащие концы и собрал обрезки лиан в связку.

Осталось провести испытание.

Сначала я прошёл по настилу обычным шагом. Потом пробежал от носа до кормы, проверил пяткой каждую поперечину и напоследок обрушился пятками на середину.

Плот глухо принял удар. Узлы затянулись, глиняная подушка осталась целой, каркас сохранил форму.

Я от души попрыгал на нём ещё немного. Строитель имеет право радоваться, когда его работа выдерживает самого строителя.

Духовные хлысты сохраняли форму, пока я подпитывал их энергией. За несколько дней пути без присмотра они рассеялись бы, и проснулся бы я посреди реки на куче отдельных брёвен. Зато выбранные мной лианы держали узлы сами.

Настил под моим весом даже скрипеть посчитал ниже своего достоинства.

Спуск на воду занял один рывок. Дальше погрузка: бархан я разгрёб уже привычными лопатами из духовной силы, угря завёл на настил волоком и уложил широкой подковой, целиком в длину он ложиться отказался. Варанов и ящеров я разложил по бортам для равновесия. Сверху я заново укутал всё это богатство свежими листьями и притянул лианами. Со стороны плот теперь напоминал рыночный прилавок для великанов, накрытый к ночи.

Но оставалась последняя мелочь. И пожалуй главная, ведь в одиночку я эту баржу буду толкать до города аккурат до следующего Праздника Меры или какое там у них главное местное событие.

Впрочем, на этот счёт у меня уже был план. И этот план как раз ходил боком неподалёку.

Ночь я проспал прямо на настиле, под боком у собственного товара. А утром впрягся.

Петля из сплетённых лиан легла на грудь, я упёрся ногами в отмель и повёл плот по мелководью вдоль берега. Баржа шла за мной нехотя, как корова на верёвке. Со стороны картина наверняка выходила знатная: босой парень тянет за собой полсотни тонн брёвен и мяса и ещё насвистывает.

«Бурлак на рассвете». Новое слово в живописи.

До протоки я добрался часа через два. Крабья отмель открылась сразу за камнями. Полосу прибоя членистоногие перекопали клешнями: песок лежал грядами, валуны громоздились сдвинутыми кучами, а между ними ворочались полтора десятка панцирей всех ярмарочных цветов. Красные, синие, лиловые, изумрудные. Отдельно, на самой высокой куче песка, восседал крупный краб в золотую крапинку. Судя по размеру и месту — местный босс.

Ветер дул мне в спину, в сторону отмели. То есть от плота. То есть от тридцати метров свежего угря.

Первым голову поднял лиловый. За ним разогнулись остальные, и на меня уставились три десятка глаз на стебельках. Секунду стая оценивала ситуацию. Потом прибой вскипел, и крабы пошли на плот развёрнутым строем. Боком, зато очень резво.

Первый, красный, добежал и с ходу вцепился клешнёй в край настила. Плот качнуло.

— Куда? Товар до сделки клешнями не лапать.

Я толкнул его ладонью в панцирь. Краб размером с рыбацкую лодку отъехал по мокрому песку на добрых пять шагов, растопырился и возмущённо защёлкал.

Пока я объяснял красному правила приличия, синий ухватился за маскировочные листья, а изумрудный попытался подсунуть клешню под хвост угря. Я развернул синего, оттолкнул изумрудного. Красный тем временем вернулся и снова полез на настил.

Через полминуты торговая делегация теснила меня к воде. Стоило отшвырнуть одного, как двое заходили с другого борта. Крабы пружинили на ножках и возвращались с упорством покупателей, которые уже решили, что товар принадлежит им, а наглый продавец задерживает выдачу.

— Так, всё! — Я поймал красного за клешню, синего придержал ногой за панцирь. — Бесплатная дегустация окончена. Начинаются переговоры. Где ваш старший?

В голову ворвалось чужое воспоминание. Серая толща воды, редкий косяк рыб, пустое брюхо, долгая зима штормов. Голод, оформленный в чёткий мыслеобраз.

Следом возникла другая картинка: угорь исчезает под грудой панцирей, а я стою на берегу и машу стае платочком.

Я обернулся. Краб с золотой крапинкой уже спустился со своей кучи и стоял в трёх шагах, шевеля усами. Глаза на стебельках смотрели цепко, с холодным расчётливым прищуром. Духовный зверь второй ступени — из тех, что общаются образами, прямо как Рид с Диной.

— Ясно. Соболезную насчёт зимы, но угря целиком вы всё равно не получите.

Вожак пошевелил усами. В мысленной картине рядом с угрём появился мой плот. Его стая прихватила тоже.

М-да…

В прошлой жизни я торговался с итальянскими поставщиками трюфелей. Разница оказалась невелика. У тех просто костюмы стоили дороже. Хотя…

Я расчистил острогой полосу песка и нацарапал русло реки. На одном конце изобразил скалу с городом, рядом положил щепку вместо плота. Семь цветных камешков поставил перед щепкой, связал их травинкой и потянул всю конструкцию к скале. Затем указал на вожака с шестью здоровяками и провёл пальцем от плота вверх по течению.

Вожак внимательно проследил за презентацией. В голову снова прилетело предложение забрать угря вместе с плотом. Платочек в моей руке он сохранил — видимо, считал важным пунктом договора.

— Повторять невыгодную цену громче бесполезно.

Я подошёл к туше угря и обвязал хвост лианой, отделив примерно пятую часть. Указал вожаку на этот кусок, потом провёл пальцем по рисунку до города.

Вожак защёлкал с долгими паузами, оценивая предложение. Новая картинка в моей голове поделила угря ровно пополам.

— Половина за несколько дней работы в упряжке? У вас талант к бизнесу. Совести ни грамма, зато аппетиты огромные.

Красный переговорщик воспользовался паузой и боком попятился к плоту. Я захлестнул его Духовным Хлыстом за заднюю ногу и оттащил на место. Вся стая сделала вид, что он просто отходил подумать.

Я постучал по лиане на хвосте и дополнил рисунок. Над рекой появились солнца, под каждым я нацарапал пять рыб. Одну сдвинул к семи камешкам, остальные четыре — к щепке. Каждый вечер я отдаю стае пятую часть дневного улова. Свежая рыба сама приплывёт к ним на ужин.

Рядом со щепкой я нарисовал маленькую миску для себя. Вожак кончиком клешни стёр её.

Я заново прочертил миску и с намёком воткнул рядом острогу. После короткого раздумья миска осталась в контракте.

Крабы сомкнулись вокруг вожака. Панцири стукались, клешни щёлкали, глаза на стебельках поворачивались то к туше угря, то к рисунку на песке. Началось заседание совета директоров. Я ждал в стороне, опершись на острогу. Красный снова попытался улизнуть к плоту. Я молча подцепил его Духовным Хлыстом и вернул в круг. Заседание продолжилось с прежним достоинством.

Наконец вожак прислал новую картинку. Лиана на хвосте лежала на пару шагов ближе к голове.

Я подошёл к туше и сдвинул отметку на полшага к кончику хвоста.

Вожак торопливо защёлкал.

Я вернул лиану на прежнее компромиссное место. Краб с золотой крапинкой ещё немного посверлил меня глазами, затем выставил раскрытую клешню.

— Вот и договорились.

Я ударил ладонью по клешне.

ДЗАНГ!

Звон прокатился над отмелью. Договор, где одна сторона молчала, а вторая рисовала палкой, вступил в силу при пятнадцати свидетелях с глазами на стебельках.

Сговорённую линию отреза я тут же процарапал острогой по чешуе хвоста. Деловой опыт подсказывал: платочек в окончательную цену крабы всё ещё включали.

Из строя по щелчку вожака вышли шестеро, самые здоровенные. Седьмым встал он сам. Упряжь я сплёл из лиан толщиной с запястье, а постромки завёл под панцири, за корни клешней. Крабы стояли смирно. Я ходил вдоль упряжи, а все четырнадцать глаз на стебельках поворачивались следом.

Первые сто шагов заставили меня усомниться в затее. По суше семёрка шла вразвалку и вперекачку, постромки дёргались вразнобой, а плот то замирал, то бился днищем о гальку. Я уже прикидывал, где сяду переделывать упряжь.

А потом дно ушло вниз.

Семь панцирей разом легли в воду, ножки загребли широкими синхронными движениями, постромки натянулись струнами. Плот рванул так, что я сел на брёвна. Берег поехал назад, под настилом зашумела вода, за кормой встал бурун. Моя баржа с горой мяса обгоняла курьерскую гондолу, хотя шла против течения. Крабы только набирали темп.

— Вот теперь поговорим, — сказал я реке и устроился поудобнее.

Дальше потянулись дни, похожие друг на друга, как брёвна в настиле моего плота.

Река текла мне навстречу. Мангры и белый песок устья сменились глинистыми обрывами, потом пошли холмы в террасах, деревеньки на сваях, паромные канаты, дозорные вышки над водой. Дважды по берегам вставали городки покрупнее, с каменными молами, и оба раза набережные замирали.

Я их понимаю. Против течения, без паруса и вёсел прёт плот размером с торговую баржу, на плоту холм чего-то под листьями, а перед плотом семь бурунов.

Раз навстречу попалась лодка с практиками. Прошла шагах в двадцати. Четверо на борту разом опустили удочки и проводили нас круглыми глазами. Один сложил пальцы в знак от злых духов. Второй, поумнее, на всякий случай поклонился.

Свободного времени было море, и я тратил его по назначению. Локатор подсвечивал косяки, Тысячелетняя Удочка выдёргивала из глубины серебро и перламутр, заброс за забросом. Улов я перекладывал слоями сохраняющих листьев, которых надрал на острове с хорошим запасом. К третьему дню на корме выросла гора рыбы в мой рост. Ещё через пару дней гора потребовала отдельной обвязки и начала всерьёз спорить размерами с угрём.

Каждый вечер я выдавал крабам оговорённую долю. Семёрка выстраивалась вокруг плота полукругом и хрустела так, что с берега взлетали птицы. Себе я жарил на глиняной подушке самое жирное из дневного улова. Шкура в уголь, мясо у кости едва схватилось, ложка кислых ягод сверху. После такого ужина крабы гребли веселее. Подозреваю, из солидарности.

Вечерами, когда упряжка вставала на отдых у песчаных кос, я доставал из перстня дневник Глоссандра и перечитывал по паре страниц. Легче от этого дневник не становился. Я закрывал книгу, смотрел на воду и говорил себе: по очереди. Сначала дом.

А ещё я считал дни. Выходило впритык. Если крабы держат ход, к поединку с Леопольдом я успевал тютелька в тютельку, с запасом в день по самому оптимистичному счёту.

На очередном вечернем переходе за излучиной из речной дымки поднялась знакомая скала. Ярусы огней над чёрным частоколом мачт. Звезда Полуночного Раскола во всей красе. Я встал на ноги, постучал острогой по хвосту угря и указал на знакомую скалу. Вожак понял: осталось сделать последний рывок.

Буруны за крабами встали в человеческий рост.

Доки Винтерскай я нашёл взглядом издалека, по огням. И чем ближе мы подходили, тем меньше мне нравилось то, что я вижу…

У пятого причала горели факелы. Много факелов. Под ними колыхалась толпа, и над водой долетали крики, злые, на два лагеря. У самого края стоял Морган. Даже отсюда я видел плечи, поданные вперёд, и кулаки у бёдер.

Морган собирался ударить первым, а последствия разбирать потом. Рядом Элиза, руки сжаты у груди, на щеках мокрые дорожки. За ними стеной выстроились мои воины Винтерскай, полсотни факелов над татуированными рожами. А напротив, между складами, темнел строй при оружии, с нашивками чужого дома. Так. Разберёмся.

С нашей стороны строя доносилось рычание. Знакомое, на два голоса: низкий раскат тигра и злое шипение из-под свай.

За полсотни шагов до причала бронзовая тень на дальнем краю дока вскинула голову. Рид. Секунду он стоял неподвижно. Потом над доками поднялся вой. Первые секунды в нём слышался плач по покойнику. Затем голос сорвался, дал петуха и перешёл в рёв такой силы, что с ближних крыш снялись чайки. Вода у свай вспухла горбом, и из-под причала поднялся перламутровый панцирь, едва протискивающийся между сваями.

БАБАХ!

Плот вломился в отбойные брёвна. Причал натужно скрипнул, факелы качнулись, семь крабов один за другим полезли по слипу на отмель, роняя потоки воды. Крики стихли разом. Кто-то уронил факел. В наступившей тишине вода ручьями стекала с крабьих панцирей. Вся толпа, оба лагеря, смотрела молча: на меня, на крабов, на гору рыбы, на тушу под листьями длиной в половину причала.

Я сошёл на доски босиком, с удочкой за спиной, и призвал в руку острогу.

— Что здесь происходит?

Первой отмерла Элиза. Она пролетела разделявшие нас шаги и врезалась в меня так, что устоял я только благодаря среднему этапу культивации. Её кулаки ударили меня в грудь, раз, другой.

— Живой… — всхлипнула она мне куда-то в рубаху. — Мы же по вам… мы поминальные фонари жгли. Три ночи. Я вас похоронила, юный господин, понимаете вы это или нет⁈

— Понимаю, — я мягко придержал её за плечи. — Извини. Зверь попался упрямый, пришлось проедать путь наружу.

Элиза попыталась засмеяться, всхлипнула и ещё долго сжимала мою рубаху, будто боясь, что я снова исчезну.

Вторым сбоку в меня врезалось что-то бронзовое и тяжёлое. Рид в средней форме ткнулся лбом мне под рёбра, сдвинув на полшага. Убедившись, что запах мой, он привычно боднул меня в плечо. Дина обошлась скромнее: подползла, положила тяжеленную голову мне на ступни и затихла. Я почесал её надбровье. Хвост за её спиной радостно взбивал воду у свай.

Морган подошёл третьим. Остановился в шаге, оглядел меня с головы до босых ног, и его каменное лицо на мгновение дрогнуло. Но он справился.

— Юный господин. — На первом слоге голос управляющего просел, и Морган откашлялся. — Доклад сейчас или после гостей?

— Сейчас. Коротко.

— Слух о вашей гибели разошёлся за день. Мы держали версию об отъезде, но город верит фонарям, а фонари отгорели. Последние дни дом Альмер активно проверял нас на зуб. Порезанные сети у артели, разбитые бочки на пивоварне, перекупленные поставщики, сорваны две доставки. Прямой ущерб — четыреста двенадцать золотых, косвенный я ещё свожу. Сегодня они пришли вот с этим, — он поднял руку с бумагой, — требование о взыскании. Тазмикена Альмер скупила наши старые расписки времён моей долговой ямы. Либо мы гасим всё разом, либо…

— Либо я выхожу за Курта Альмера, — глухо сказала Элиза, глядя в доски причала. — Через неделю.

Вот, значит, какие тут дела. Классический рейдерский захват. Я аккуратно задвинул Элизу себе за спину и повернулся к чужому строю.

— Объяснения. Быстро.

Чужаки уже опомнились и торопливо прятали клинки, стараясь делать это незаметно, отчего выходило особенно броско. Вперёд выступил парень лет двадцати пяти: плечистый, дорого одетый, с гербовой пряжкой. Держался он неплохо, разве что взгляд то и дело нервно съезжал на моих крабов.

— Аксель Альмер, старший сын главы промысла Гунтера Альмера, — представился он. — Рад видеть господина Винтерская живым. Произошло… недоразумение. Семье Дайл сделали достойное предложение. Для семьи в долгах породниться с домом Альмер — это честь, а вашему делу, оставшемуся без хозяина, наш дом дал бы защиту. Раз вы вернулись, прежнее предложение можно пересмотреть. — Он вскинул подбородок и явно перешёл к домашней заготовке: — Предлагаю скрепить союз наших домов браком. Моя сестра Соня, шестнадцатилетняя выпускница Академии, выйдет за вас замуж. Достойная партия, и все споры на реке закончатся сами собой.

Секунду я разглядывал этого переговорщика. Потом перевёл взгляд на долговую бумагу в руке Моргана и на заплаканную Элизу.

— Нет, — сказал я. — Жениться мне сейчас некогда. А с людьми, которые сватаются ножом по чужим сетям, мне и торговать брезгливо. Так что разговор у нас будет короткий и сугубо финансовый. Морган, какой ущерб они нанесли нам своими действиями?

— Четыреста двенадцать золотых.

— Округлим до пятисот за косвенные убытки. Сотня сверху, отдельной строкой, за слёзы моей помощницы. — Элиза за моей спиной громко шмыгнула носом. — Итого шестьсот. И все долговые расписки семьи Дайл, до последней бумажки, сюда на бочку. После этого расходимся, и ваши лодки на моих водах я желаю видеть только по большим праздникам.

Аксель издал смешок. Нервный, но с гонором.

— Шестьсот золотых? За что, за пару разбитых бочек? Подумай, с кем говоришь, Винтерскай. За мной дом Альмер, три поколения промысла, полторы сотни бойцов…

— А за мной, — перебил я, — вот это.

И повёл острогой в сторону плота. Туда, где над настилом горой лежала туша зверя, который жрал лодки целиком, а вокруг на отмели сидели семь крабов, каждый с добрую шлюпку. В этот момент вожак, золотая крапинка, со скучающим видом поднял клешню над вынесенным течением бревном.

ХРЯСЬ!

Бревно развалилось надвое. О том, что по нашему договору эта бригада подрядилась только тянуть плот и получать рыбу на ужин, Альмерам знать было совершенно необязательно.

— Я вернулся из брюха этого зверя, Альмер. Своим ходом, против течения, и по дороге успел порыбачить. За мной две сотни бойцов по небесной клятве, а моя артель оплачена в казну на двадцать лет вперёд. Хочешь войны с этим списком? Тогда начнём прямо сейчас, пока у вас факелы, удобно. А хочешь торговать дальше, то шестьсот золотых и расписки. Считаю до конца этого причала.

И я неторопливо пошёл вперёд.

Строй Альмеров попятился раньше своего командира. Аксель продержался шагов пять, потом дал знак, и немолодой стряпчий за его плечом с постным лицом отстегнул от пояса казначейский кошель. Второй человек вынес плоский ларец с бумагами. Морган принял то и другое, взвесил кошель на ладони, проверил казначейские пломбы, перелистал расписки по своему списку и коротко кивнул мне: всё.

— Дом Альмер чтит Секту Феникса и не ищет вражды с её учеником, — процедил Аксель, отступая к складам. — Но пойми и ты, Винтерскай. Твоя рыба перешла дорогу нашей рыбе. Торговля есть торговля. Посмотрим, чьи сети окажутся крепче.

— Это только начало, — согласился я. — Передай деду: в следующий раз я ждать возмещения ущерба не стану и сам приду забрать то, что посчитаю причитающимся. Торговаться будет хуже.

Люди Альмеров потянулись между складами, и их факелы вскоре скрылись в переулках. Мои люди провожали их молча, и только кто-то из артельных смачно сплюнул им вслед в чёрную воду.

Когда они окончательно скрылись из вида, толпа выдохнула и загудела. Меня хлопали по плечам, Гарольд из артели тряс мою руку и повторял про снасти, которые теперь окупятся за месяц. Сквозь этот гомон ко мне протолкались Каталина и Адриан.

Алхимик остановилась в шаге, перехватила моё запястье и пустила по каналам тонкий диагностический импульс.

— Духовные каналы целы, духовное вместилище полное. Ступень… — алхимик прищурилась и сбилась. — Средний этап?

— Дорога выдалась довольно интересной и питательной, — усмехнулся я.

— Я перевела на вас шесть зелий впустую, господин Винтерскай. И почти дописала поминальную речь. Очень хорошую.

— Сохраните черновик, пригодится лет через тысячу, — я повернулся к плоту. — А пока у меня для вас гора работы. В прямом смысле.

Адриан подошёл к отбойным брёвнам, смотрел на тушу и забыл закрыть рот.

— Шеф… — выдавил он. — Я всем говорил, что ты и со дна вернёшься с уловом. Но чтобы с таким?..

— Со дна и с процентами, — сказал я. — Так, внимание, слушаем план. Хвост угря отрезать по метке и отдать крабам — это их жалованье. Контракт дороже золота. Рыбу на лёд, тушу под навесы, шкуру сразу под охрану, жир и потроха отложить для Каталины. Варанов и ящеров на разделку с утра, Магде скажите, чтобы…

— Ив, ты помнишь про свою дуэль с Леопольдом? — перебил Адриан.

Конечно, помнил. Я всю дорогу считал дни, и по моим прикидкам вечерний круг выпадал на завтра.

— Сколько осталось времени?

— Дуэль сегодня, осталось меньше десяти минут.

Твою мать. Похоже, на реке я сбился в отсчёте на целые сутки.

— Да чтоб тебя через жабры…

Дальше я действовал без раздумий. Подхватил Дину, и она послушно сжалась до размеров кошки прямо у меня на руках. Свистнул Риду, и мы рванули вдоль причала к подъёму на верхние ярусы.

Доски гудели под босыми пятками. Рид стелился рядом длинными махами, покрывая половину причала за один прыжок.

За спиной кто-то из артельных вдруг очнулся и заорал вдогонку на все доки:

— Господин! Там же бой три на три! У вас же только двое зверей!