Вода обожгла холодом.

Течение подхватило меня раньше первого гребка и потащило вбок, в черноту. Я выдохнул половину воздуха, чтобы погасить плавучесть, и потянулся к Системе за «Глубоководным Ныряльщиком».

Навык активирован.

Временные эффекты: усиление тела +50%, скорость движения +50%.

Длительность: до отключения или истощения резерва.

Плотная сила разлилась по мышцам. Расход пошёл из резерва, а резерв мой после шести зелий Каталины тянул от силы на деревенский пруд. И этот пруд теперь быстро мелел с каждым вдохом, потому что воздух под водой Система создаёт за мой счёт.

Ладно. Сначала алхимик, остальное потом.

Вынырнув, я завертел головой. Ночь, рябь. В двадцати метрах темнел плот, повёрнутый ко мне боком. Слева плеснуло, и сквозь шум воды прорезался кашель. Живая. Уже хорошо: покойники кашляют заметно реже.

Сделав десять гребков, я поймал тонкое запястье и дёрнул вверх. Каталина вцепилась в мою рубаху обеими руками. Её пальцы впились сквозь ткань до кожи.

— Держу, — сказал я. — Дыши.

Она закашлялась мне в плечо, потом судорожно втянула воздух и рвано задышала.

Тащить её до плота на буксире было долго. А под нами уже кружил угорь, в чью пасть спокойно въехала бы телега вместе со скакунами, и растягивать программу вечера мне как-то быстро расхотелось. Уйдя в воду по плечи, я дождался волны, а когда та приподняла Каталину, я перехватил её за пояс и швырнул.

Тело культиватора умеет удивлять даже его владельца. Каталина коротко ахнула, пролетела над водой и приземлилась на настил, точно в бухту мокрого каната. Судя по звукам, живая и очень недовольная.

Я поплыл следом. Огня на плоту уже не было: жаровня, судя по шипению, ушла кормить рыб, а Алхимический Котёл глухо перекатывался где-то между ящиками. Хоть пожара не будет. Каталина стояла на коленях у борта, мокрая насквозь, и голос у неё был севший, зато командный:

— Ив! Вот этот угорь… Слишком мощный духовный зверь! От него несёт кровавой демонической силой. И это ненормально!

— Уже заметил, — отозвался я между гребками.

— Отпусти его. Слышишь? Отцепи снасть, и он уйдёт сам. Ему мешает крючок, а мы ему даром не нужны.

Тут наши мнения совпадали полностью. Расклад простой: у зверя — тело толщиной с лодку и кровавая аура; у меня — запас энергии на пару приличных техник и саднящие каналы. В балладе такой поединок занял бы весь первый куплет. Во втором бард перечислит останки дурного героя.

Доплыв до плота, я ухватился рукой за бортовое бревно и снял удочку с рулевой колоды. Крючок засел в углу пасти угря, шагах в двадцати от нас и метра на два глубже. Пробежав вниманием по Духовной Нити, я нащупал жало в жёсткой складке и начал аккуратно доворачивать его на выход.

Пошло. Ещё немного, зверь освободится, мы разъедемся по своим делам, и к завтраку вся эта история усохнет до байки про самую крупную рыбу, которую я отпустил.

— Сзади! — пронзительный визг ударил по ушам.

Каталина стояла на настиле и указывала пальцем мне за спину. Я обернулся.

Из чёрной воды на меня летела распахнутая пасть. Красное духовное пламя заливало изнутри глотку чудовища.

Своевременно.

ХЛОП!

Пасть сомкнулась.

Меня сжала горячая, пахнущая тиной темнота.

Язык спружинил под ногами, сверху надвинулось ребристое нёбо, а впереди с хлопком сомкнулась глотка. Удочка в такой тесноте только мешала. Я отправил её в системный слот и крючок, так и не довёрнутый до конца, выскользнул из складки и исчез вместе со снастью. Я выдернул из слота Пятизубую Острогу.

Она легла поперёк пасти. Я упёр древко в нижнюю челюсть, а зубья — в нёбо. В тот миг, когда угорь попробовал меня разжевать, распорка встала намертво. Челюсти дрогнули и застыли. По пасти прокатилась судорога, зверь взревел, если так можно назвать гул, от которого у меня завибрировали кости, и ушёл в глубину.

Вода хлынула сквозь зубы, заполнила пасть, сдавила уши. Я повис на древке обеими руками и подтянул колени. Ныряльщик превращал резерв в воздух, глоток за глотком. Давление росло, навык в ответ уплотнял тело. Пока я держался, а остатки резерва ещё не иссякли, навык вполне справлялся. Нужно продержаться и как-то прикончить эту тварь.

Угорь бесновался. Его несло вперёд и вниз, тело извивалось, пасть мотало из стороны в сторону, а мне оставалось висеть на распорке, пережидать и беречь силы. При каждом рывке древко передавало в ладони судорожную дрожь: зубья остроги ранили угря изнутри.

Потом в глубине глотки разгорелся свет.

Снизу поднималась густая алая волна, стенки пасти залило багровым. Кровавая сила, о которой говорила Каталина, шла по мою душу.

Я снял с сердца заслонку и позвал Пламя.

Фиолетовый огонь Бездны вытек из груди в плечи, из плеч в руки и лёг на кожу тонкой плёнкой. Толще было и не выдать: каналы после зелий держали его на пределе. Впрочем, пламени Бездны толщина не нужна. Огонь горел без воздуха и без жалости, съедая всё, чего касался.

Алая волна докатилась, тронула плёнку и с шипением рассыпалась паром. Меня качнуло, а по каналам продрало сухим жаром: каждая такая волна съедала часть моего контроля.

Значит, защита держит. Тогда меняем план.

Перехватив древко одной рукой, второй я ударил в нёбо. Пламя сорвалось с костяшек и впиталось в плоть угря. Место удара зашипело. Угорь взвыл и дёрнулся.

Хруст!

Я бил снова и снова, выжигая над собой глубокую рану-ямку, добираясь до кости.

Тут вылезла неприятная новость. Рана начала зарастать.

Обожжённая плоть наливалась алым светом, стягивалась и через пару секунд снова закрывала нёбо. Жизненной силы в звере плескалось столько, что ожоги затягивались прямо под ударами кулака. Я выжигал, а он заращивал. С тем же успехом можно вычерпывать реку ковшом.

Паритет. Его атаки разбивались о пламя Бездны, мои ожоги тонули в его регенерации. Так мы могли развлекаться до утра. Вот только мой резерв мелел, а у угря сил, зараза, хватит ещё надолго.

Оставался третий вариант. Тот, что лежал в моём Звёздном Море на серой плите и медленно шелестел страницами.

«Багряный Разлом».

Этой технике безразличен мой резерв. Она пьёт чужое: кровь и жизнь. После девяти практиков на острове меня от неё до сих пор передёргивало. Правда, до сих пор она пила только людей. Как она отнесётся к угрю, оставалось проверить.

Совесть я успокоил быстро. Зверь сам записал меня в еду, а моральный кодекс у меня простой: по счетам платят все. Пусть узнает, каково это, когда ужин кусается в ответ.

Развернув корпус, насколько позволяла распорка, я вдохнул и ударил ладонью в нёбо.

Рана раскрылась.

Края почернели, в плоть вросли багровые нити, и по моей руке потекло тепло. Гримуар в Звёздном Море распахнулся сам и довольно зашелестел страницами.

Работает. И на зверях работает.

Удар. Ещё удар. Разломы раскрывались один за другим, тянули из угря жизнь, и каждая её капля оседала во мне теплом и лёгкостью. Угорь нёсся сквозь глубину, мотал головой, пробовал давить алой волной, и волна раз за разом сгорала о плёнку Бездны. Каждый накат отнимал у меня часть контроля, и пальцы на древке уже подрагивали. Я висел на распорке и бил. Сотня ударов, потом ещё и ещё.

На третьей сотне нёбо вокруг зубьев остроги размякло от ожогов, и распорка поехала. Челюсти дрогнули и начали смыкаться. Между ними осталось три ладони, потом две. Упершись ногами в нижнюю челюсть, а спиной в верхнюю, я принял этот пресс на собственный хребет. В глазах потемнело. Позвоночник отозвался хрустом и болью: ещё немного, и сложит меня пополам. Выиграв несколько секунд, я выдрал острогу из размякшей плоти, нашарил зубьями кость повыше и вбил распорку заново, уже в кость. Челюсти встали. Спина потом ныла до самого берега, но из меню меня вычеркнули.

После пятой сотни ударов я окончательно сбился и перестал считать.

Время в пасти текло странно. Остались только глубина, гул воды, дрожь чужих судорог и один ритм: вдох, разворот, удар, глоток чужой силы. Я даже втянулся. Почти медитация — только ритм дыхания здесь задавал монстр.

Вскоре регенерация начала запаздывать. Значит, Багряный Разлом всё-таки вычерпывал силы монстра.

Сначала она отставала на один вдох, потом на десяток. Выжженные ямки затягивались вяло: края сходились по волоску. Алые отсветы в глотке потускнели. Зверь ещё жил, тащил меня сквозь толщу, но сил у него оставалось всё меньше.

Что ж, пора было заканчивать.

Я собрал Пламя со всего тела в правую руку. Огонь сжался вокруг кулака в плотный фиолетовый ком, и вода рядом пошла пузырями. Примерившись к выжженной яме над головой, я толкнул огонь вверх.

Пламя Бездны прожгло плоть одним движение. Нёбо растаяло, следом поддалась кость. Огонь хлынул дальше, туда, где у всякой твари хранится самое ценное. Мозг.

Угорь содрогнулся всей своей длиной. Раз. Другой.

И обмяк.

Мы медленно опускались сквозь чёрную толщу: мёртвый речной монстр и очень усталый рыбак у него в пасти. Я погасил остатки Пламени. Каналы саднило по всей длине, внутри скребло при каждом вдохе. Руки тряслись. Я позволил себе с десяток секунд просто повисеть на остроге.

— Спасибо за хорошую рыбалку, — сказал я в темноту, и пузыри унесли слова наверх.

БУМФ.

Дно встретило нас мягким толчком.

Я выбрался между распоркой и челюстью наружу. Темнота стояла плотная, хоть ножом режь. «Локатор» здесь был без толку: он показывает живых, а мой улов жить только что закончил. Пришлось действовать по старинке: я прошёлся ладонями по камням гряды, у которой легла туша, и нащупал наклон дна. Давление в ушах подсказывало: метров пятнадцать. Место я запомнил по двум приметам: камням и наклону дна. Такой улов заслуживал присмотра.

Наверх я шёл медленно, сберегая остатки лужи, в которую превратился мой пруд. Вода светлела: сверху в неё уже просачивался рассвет, и в этом сером свете навстречу стали попадаться рыбы.

Яркие. Лимонно-жёлтые, полосатые, заметные даже в сумерках. На фоне серой воды их цвета резали глаза. Возле города такие водились разве что в мечтах торговцев аквариумами. Вода теплела с каждым метром, и это тоже было странно: ночной Подлунный Поток даже летом прогревался разве что до терпимой температуры.

Вынырнул. Вопросов прибавилось.

Вокруг лежала тихая круглая лагуна, отгороженная от большой воды каменной грядой, через которую неторопливо перекатывался прибой. Берег белел песком в предрассветных сумерках, а за ним стеной стоял лес: пальмы, перевитые лианами, и глянцевая листва размером с поднос. Пахло цветами и солью.

Я лизнул губы. Соль. Настоящая, морская.

Река кончилась. Пока выбивал из зверя жизнь, он уволок меня вниз по течению, через устье, в открытое море и дотянул до этой лагуны за каменной грядой. Ночью прыгнул в холодную реку у города, а вынырнул в тёплом море, которого не было ни на одной знакомой мне карте.

— Далеко же ты меня утащил, приятель, — сказал гряде, под которой остывал мой улов.

Сколько длился бой? Час? Полтора? Больше двух по ощущениям быть не могло. Но и за час такой зверь покрывает расстояние, от которого обратный путь тянет на отдельное, полноценное путешествие.

Выбравшись на песок, я отключил навык «Глубинного Ныряльщика», чтобы он не досасывал остатки резерва, и лёг.

Лезть в воду сейчас значило подарить морю ещё одного утопленника. Плыть неизвестно куда, против течений, с пустым вместилищем и погасшими звёздами: так не возвращаются, а пропадают без вести. Сначала сила, потом дорога.

Каталина осталась на плоту посреди ночной реки. Эта мысль царапала сильнее, чем я готов был признать.

Утешало одно: парус уцелел, ветер всю ночь тянул к городскому зареву, зелий при ней полный ящик, а характера на двоих. Доберётся. Правда, она видела, как меня проглотили целиком. Женщина с её выдержкой наверняка уже продумала программу поминок, строгую и безупречную по форме. Стоило вернуться раньше, чем эту программу утвердят, ведь опаздывать на собственные похороны дурной тон.

Небо над лагуной поворачивалось к рассвету. Я лежал и слушал прибой. Бой по капле отпускал тело. Саднили ладони, гудели плечи. Каналы ломило по всей длине. Организм выставил счёт за каждую технику. Обычная усталость после хорошей смены.

Потом я закрыл глаза и заглянул внутрь.

Звёздное Море лежало тихое и тёмное. Девяносто девять тусклых звёзд, серая плита с гримуаром, посреди глади лужа энергии, ужавшаяся за бой. А высоко над всем этим висело облако.

Красное облако выросло. После острова оно было размером с озеро, теперь же занимало полнеба. Нижний край провис над водой багровым брюхом. Всё, что «Разлом» выпил из угря, поднялось туда до последней капли и висело надо мной багровым запасом.

Я медленно сел.

Страницы трактата из Зала Особых Рукописей вставали в памяти одна за другой. Вторая ступень делится на этапы, и каждый следующий этап для владельца Звёздного Моря означает новое море, больше прежнего. Закладка второго моря требует силы. Много силы.

В облаке почти собралась вся необходимая для закладки моря энергия. Но до полной меры оставалась последняя доля.

Система хранила молчание. Вторые сутки она упорно делала вид, что багровой тучи над Морем и вовсе нет.

Ладно, разберёмся без подсказок. Логика простая: раз силы почти хватает, нужно добрать недостающее. А где рыбак берёт силу? Вон, внизу, лежали тридцать метров отличного улова.

На отдых я отвёл время до первых красок рассвета. По нынешним меркам — щедро. Поднявшись с песка, я размялся и пошёл в воду, снова активировав навык «Глубинного Ныряльщика».

У туши я завис напротив головы и включил уже «Духовного Кулинара».

Навык расчертил угря светом. Сеть энергетических каналов: широкие реки вдоль хребта, ручьи в толще мышц. Мясо светилось от кожи до хребта; тёмных провалов почти не было.

В мясе не осталось и следа кровавой мути, которая при жизни зверя напугала Каталину. Что бы ни красило его ауру багровым, оно выгорело вместе с жизнью. В каналах остался алый свет без единого мутного пятна. Откуда речной угорь вообще набрался кровавой мощи, вопрос отдельный, и я убрал его к прочим неудобным вопросам, в том числе к сбежавшей сектантке. А насчёт «есть или не есть» совесть моя молчала: человек, который пьёт настой из демонического рога вместо чая, имеет право не жеманничать.

А потом в глубине вспыхнул сгусток.

Глубоко в теле, сразу за головой, у самого хребта, висел ком алого света размером с бочонок. Плотный, вязкий, он медленно проворачивался вокруг своей оси. Все каналы туши сходились в него.

Точь-в-точь по описаниям из Зала Особых Рукописей. Там упоминались звери, добравшиеся до пика второй ступени: они начинают стягивать силу в одну точку и лепить из неё зародыш ядра. Ещё год-другой, и мой угорь ушёл бы на третью ступень, а таким зверем занялись бы уже совсем другие люди — и за совсем другие деньги.

Вместо этого он позарился на шарик вяленой рыбы с каплей жира. Судьба любит рыбаков.

Подъём туши выжал из меня семь потов. Перевернув зверя брюхом кверху, я дождался, пока туша начнёт всплывать, упёрся в хребет и погнал её к берегу толчок за толчком. «Ныряльщик» добавлял силы, мелководье добавляло злости. О том, чтобы выволочь этакую махину на сухой песок целиком, смешно было и думать. Загнав её на отмель, где прибой лизал кожу угря, я вытянул на берег только переднюю часть, до грудных плавников. Солнце за эту работу успело оторваться от горизонта и подняться на ладонь. Навык я после этого отключил.

Туша уходила с песка в воду почти на тридцать метров. Гора первосортной еды.

Сначала я попробовал короткий путь. Встал над местом, где под кожей прятался алый сгусток, отсчитал про себя ритм техники и ударил ребром ладони.

«Багряный Разлом» открыл новую рану, но жизненная сила из неё не сочилась. Осталась лишь обычная рана, ничего больше. Гримуар в моём Море даже страницей не шевельнул.

Я ударил ещё раз, всерьёз, с разворотом корпуса. Тот же результат.

Вот оно что. Техника пьёт живое. Пока в жертве бьётся жизнь, «Разлом» тянет её через рану, а мёртвое тело для него просто мясо. Сила в нём есть, но «Разлом» до неё не дотягивается.

Присев на корточки, я хмыкнул. Ирония выходила первосортная. Прикончи я угря демонической техникой, вся его сила утекла бы в облако ещё в пасти угря, и второе море сейчас, глядишь, уже сформировалось бы у меня внутри. Но я выбрал надёжность и выжег зверю мозг Пламенем. Сила осталась в туше. Сгусток за годы сросся с плотью намертво, каналы вросли в него по всей длине, и вырезать его отдельным куском означало расплескать всё по песку.

Гора мяса с сейфом внутри. Ключ от сейфа утонул вместе с жизнью зверя.

Я поднялся, отряхнул колени. Улыбка пришла сама.

Для культиватора ключа больше нет. А вот у повара он был всегда.

— Значит, придётся действовать по старинке, — сказал я туше.

Из перстня в ладони легли два акватариновых кинжала. Бледно-голубые лезвия поймали утреннее солнце. В толще металла перекатывались полосы света. Крутанув клинки, я повёл остриём вдоль тридцати метров превосходного сырья.

Оставался последний вопрос, самый приятный из возможных.

Что же из тебя приготовить?

Ответ поднялся из прошлой жизни вместе с жаром старой кухни.

Угорь просит огня и глазури. Жир у него лежит под кожей и в толще спинки. На медленных углях он плавится и пропитывает мясо изнутри, а сладко-солёная глазурь слой за слоем запечатывает сок и превращает кожу в лакированную корку. На московских банкетах я запёк сотни угрей. У угря была одна особенность: он прощает почти всё, кроме спешки. Градов формулировал короче: «Угорь сам себе соус. Твоя задача его надоумить».

Блюдом из угря будет Кабаяки. Точнее, его походная адаптация: без соевого соуса, мирина и саке, зато с тем, что найдётся в перстне. Лакированный угорь на углях. Из той самой сердцевины, где дозревал зародыш ядра.

Я начал с разделки.

«Духовный Кулинар» подсветил под кожей сеть бледных нитей, и я повёл кинжалом вдоль них, а мышечные волокна резал поперёк. Разрез вдоль нитей сберегает силу, а поперёк волокон делает кусок нежным. Кожа у угря вязкая, скользкая, обычный нож елозил бы по ней до вечера. Акватарин вскрыл её одним движением; лезвие даже не замедлилось.

Отруб я взял щедрый, длиной с меня, вместе с участком хребта, куда стекались каналы сгустка. Мясо вокруг сердцевины было темнее прочего и слабо светилось на срезе. Рубиновые жилы мерцали даже после смерти. Один неверный надрез, и вся эта сила уйдёт в песок.

Туша целиком в перстень не помещалась: отцовский склад в своё время проглотил двенадцатиметрового василиска, а угорь тянулся почти на тридцать метров и был куда толще. Такой улов буду трамбовать в хранилище кусками, а для этого тушу сперва надо разделать. Обмыв тушу прибоем, я накрыл её широкими листьями, напитанными духовной энергией: они сберегут мясо лучше любого ледника, а разбирать эти тонны предстояло днями. Кости и обрезь с отруба ушли в котёл.

Котёл, кстати, нашёлся в перстне. Простой, медный, из ресторанных запасов: Густо в своё время настоял, что повар без запасного котла позорит профессию. Я тогда посмеялся. Сегодня мысленно выписал ему премию.

Огонь я развёл на сухих пальмовых листьях, подложив куски жирного плавника, а затем дождался, пока пламя прогорит и под золой останутся красные точки. Рядом, на плоском камне, развернул походный мизанплас: крупная соль, бочонок мёда, кислые красные плоды из старых запасов, щепоть огненной корицы, пучок сушёного дикого чеснока. Полотенце из перстня на плечо. Кухня готова, гости в сборе, шеф трезв. Смена пошла.

Первым я поставил вариться бульон. В котёл легли кости хребта с головной обрезью и пара стеблей дикого чеснока, сверху — вода из ручья на краю пляжа. Пену я снял в три захода. Отвар сперва стал прозрачным, а затем приобрёл янтарный оттенок. Я уваривал его до тягучести. Критерий старый: капля с черпака должна повиснуть и подумать, прежде чем упасть.

В уваренную основу пошли мёд, сок кислых плодов, корица и немного соли. Кислое держит сладкое в узде, а корица греет след. Дождавшись, когда глазурь ляжет на лопатку тёмно-багряным глянцем, я снял её с огня.

Отруб я разделил на широкие пласты в ладонь толщиной. Те, что подальше от сердцевины, отправились в перстень, а сердцевинные легли на решётку из сырых зелёных веток, кожей вниз, над самым краем углей. Дальше началась та часть работы, которую со стороны принимают за безделье: сиди и слушай. Жир закапал на угли.

Ш-Ш-Ш!

Кожа начала стягиваться и шептать. Дождаться, пока жир зашкворчит без вспышек и хлопков, перевернуть, промазать глазурью. Снова перевернуть. Снова промазать.

Солнце тем временем перевалило зенит и покатилось к гряде. Куда-то делись часы. У огня они всегда пропадают первыми.

Слой за слоем глазурь темнела и набирала глянец, мясо белело до жемчужного, а рубиновые жилы в толще пластов медленно отдавали силу. «Духовный Кулинар» показывал это лучше любого окна в духовке: алый сгусток расплетался. Тепло и разрезы вдоль каналов сделали то, чего не смог мой «Разлом». Каналы, сходившиеся к зародышу, раскрылись, и запертая сила потекла по ним в мясо, пропитывая волокно за волокном. Освободить силу удалось только потому, что зародыш не успел стать настоящим ядром: готовое ядро никаким жаром не расплести.

Сейф открывался медленно: вместо отмычек работали жар и шипение жира.

На последнем слое глазури я провёл старый тест: постучал ногтем по коже. Кожа ответила сухим лаковым стуком. Значит, дошла.

Сняв угря с решётки на широкий глянцевый лист вместо блюда, я дал ему выдохнуть положенные минуты и разрезал. Срез заблестел. Сок вышел светлый, с розовой искрой, мясо держало форму и дрожало.

Подача вышла скромной: лист, кусок угря, полоска глазури и щепотка соли по краю. Ресторанный критик поставил бы мне на вид отсутствие приборов и приличных штанов. Ресторанного критика сюда тащили бы три недели на перекладных, так что обошлись без него.

Первый кусок я взял руками, по-рыбацки.

Кожа хрустнула, а тонкая глазурь осыпалась хрупкими лакированными осколками. Под ней подалось мясо, жирное, сладковатое, с дымом от углей, с кислым эхом глазури; сок побежал по пальцам и обжёг подушечки. На вкус угорь был чище речного собрата из прошлой жизни: только вода и сила. Глазурь уходила первой, оставляя после себя дым, а последней, уже на выдохе, догоняла огненная корица. Прикрыв глаза, я на секунду забыл про моря и ступени.

Вот зараза, хорошо.

Жаль было одного: есть такое в одиночку почти преступление. Ксения уже тянула бы руку за второй порцией, Густо обозвал бы решётку из веток варварством и тут же потребовал рецепт глазури, Рид принял бы свой кусок с видом одолжения, а Дина попросту легла бы рядом с хвостом и решила вопрос радикально. Ничего. Отрубов в этой туше хватит на всех, а дорогу домой я найду.

А потом сила добралась до желудка, и меня накрыло.

Адский жар поднялся широкой волной от пояса вверх и разделился надвое. Водная доля пошла привычным путём: растеклась по каналам, смазала ломоту, тонкой струйкой подпитала лужу резерва. Алая сила миновала вместилище и сама притянулась к багровой туче.

В Звёздном Море красное облако дрогнуло и начало набухать. Оно втягивало мелкие клочья багрового пара, глоток за глотком. Система наконец соизволила подать голос.

Поздравляем!

Вы поглотили сильный ингредиент водной стихии. Эффективность системных навыков увеличена на 0,01%…

0,02%…

0,03%…

О, что-то новенькое! Вот только про облако Система опять смолчала. Проценты за рыбу выписала, а багровую тучу в полнеба разглядеть в упор отказалась. Бездушная программа с избирательным зрением.

Я ел дальше, кусок за куском, без спешки, слушая прибой. После боя желудок требовал своё: два пласта в ладонь толщиной ушли в меня без остатка, а рука уже потянулась за добавкой. Где-то на середине третьего пласта ломота в каналах растворилась совсем, а тепло стало таким плотным, что я вспотел, сидя в тени. Облако над Морем росло и тяжелело. Затылок покалывало: багровая масса созрела и вот-вот обрушится в Море.

Доел я в полной тишине. Вытер руки о полотенце, посмотрел на обглоданный хребет и мысленно поклонился зверю: угорь копил силу ради собственного ядра, а поработала она на моё море.

Потом закрыл глаза.

Красное облако висело над Звёздным Морем от края до края. Огромное, созревшее. Последняя упрямая доля силы растворилась в нём вместе с ужином. Силы теперь хватало. Я чувствовал это и по весу облака, и глубинным чутьём, которое у рыбака точнее любого безмена.

Внизу тускло серебрилась гладь первого моря с девяноста девятью погасшими звёздами. Над ним ждала багровая туча, которой предстояло пролиться и стать вторым морем.

Трактаты писали об этом сухо: следующий этап, новое море, больше прежнего. Правда, о красных облаках из выпитой жизни угря трактаты дружно молчали. Похоже, эту главу мне опять предстояло писать самому.

Я сел ровнее, скрестил ноги и положил руки на колени. Белый песок ещё держал дневное тепло, прибой отсчитывал ритм, как метроном. Лучший зал для закладки моря во всех Диких Землях.

— Ну что, — сказал я лагуне, зверю и бездушной программе разом. — Заложим второе.

Я замедлил дыхание, потянулся к облаку и приступил к технике Заложения Семи Звёздных Морей…