— Сверху, — ответил я, ткнув пальцем в небо.

Селеста подняла бровь и послушно посмотрела вверх. Клэйн тоже задрал голову и, обнаружив одинокое облако, на всякий случай кивнул с умным видом.

Объяснять я ничего не стал. Зрелище скажет само за себя. К тому же оставался крошечный шанс, что вместо чуда выйдет конфуз, а свой позор я предпочитаю репетировать без зрителей.

Впрочем, обошлось без репетиций. Сразу премьера.

Через час двор усадьбы напоминал военный лагерь. Юст пригнал телегу с изношенной опорой, и теперь гранёный каменный столб с медными кольцами лежал у крыльца, как поваленный идол. За стеклянной панелью в его основании тускло серел кристалл размером с кулак. Трещина делила его наискось, и светилась только нижняя треть.

Описание дождя от Системы я прочитал ещё за завтраком, но начинать я решил с малого. Сперва стоило убедиться, что камень вообще договорится с местными артефактами.

Я присел у панели и приложил Осколок Небосвода к медному кольцу.

Для всех вокруг это был звёздный артефакт дома Клейн, который Леопольд три года таскал на поясе вместо брошки. Удобная версия. Она объясняла всё и заодно избавляла меня от вопросов, на которые я отвечать не собирался.

Тонкая струйка силы ушла из ладони в тёмно-синий камень. Осколок отозвался прохладой и, вспыхнув искрами, погнал по медным кольцам голубую волну. Кристалл за стеклом мигнул. Потом ещё раз. Потом трещина засветилась изнутри, и мёртвая верхняя часть камня начала наливаться светом, как раскаляющийся уголь.

— Артефакт принял заряд, — поразился Ортвин. Он стоял над душой с самого утра. — Господин Винтерскай, этот кристалл списали ещё при Клейнах.

Списали, а он работает. Убрав Осколок, я прикинул расклад.

Одна опора выпила из меня примерно двадцатую часть резерва. Сорок две опоры на этой плантации и больше полутора сотен на всех четырёх. Больше недели работы с полным истощением каждый вечер, и всё это ради камней, которые доживают последние месяцы. Накачивать умирающее железо своей силой. Гениальный бизнес-план, обнять и плакать.

Нет уж. Если уж поливать, то землю.

Я открыл Системный Интерфейс и ещё раз перечитал описание, которое утром заставило меня забыть про недоеденного краба.

«Осколок Небосвода»

Класс: звёздный артефакт (фрагмент).

Стихия: чистая вода.

Режим «Духовный Дождь»

Артефакт поднимает вложенную духовную энергию в небо и связывает её с водой. Насыщенное небо отвечает грозой. Пролившаяся вода проводит энергию в почву и перезапускает истощённые накопительные артефакты. Водная составляющая испаряется, в земле остаётся очищенная сила.

Условие: дождь прольётся лишь из неба, насыщенного свободной энергией. Размах грозы зависит от объёма, поднятого артефактом.

Перезарядка: семь суток.

Семь суток на перезарядку. Значит, право на ошибку у меня всего одно, и тратить его надо с умом.

К полудню на выделенном участке собралась вся усадьба. Юст расчистил квадрат в двадцать шагов, как я и просил: серая, спёкшаяся земля с редкими нитками мёртвой люцерны. Рядом выстроились рабочие ночной и дневной смен, за ними мои, городские. Адриан устроил перевязанную руку на груди и делал вид, что просто прогуливается. Каталина, которую с утра вернул из города посыльный экипаж, принесла ящик с колбами. Дина притащилась следом и села мне на ногу.

На этот участок было больно смотреть. Соседние поля светились голубыми линиями и серебрились люцерной, а здесь земля была цвета старой золы, и даже утренний туман обходил её стороной. Шесть лет из неё тянули соки, а когда выжали досуха, просто отвернулись. Знакомая история. С людьми так тоже поступают.

Вперёд протолкался жилистый мужик лет сорока пяти с выгоревшими бровями. Говорил он глухо, как из пустой бочки.

— Марек, старший второй смены, — представился он и упёр руки в бока. — Господин, вы уж простите, но я такое видал. При старых хозяевах приезжал мастер с золотым коробом, обещал поднять урожай втрое. Поле после него неделю воняло тухлым яйцом. Потом приезжал заклинатель дождя. Дождь пошёл через месяц, сам по себе. Земля дохлая, господин. Её кормить надо годами, а чудес я тут за двадцать лет ни разу…

— Марек, — перебил Юст.

— Что «Марек»? Я как есть говорю.

А что ему ещё думать? Человек двадцать лет смотрел, как поле умирает, и каждый раз, когда сверху обещали чудо, вместо чуда приходил счёт. От такого лечения вера дохнет раньше земли. Переубеждать словами? Пустая трата времени.

— Как есть и продолжим, — сказал я. — Стойте где стоите. Если через час эта земля останется мёртвой, получите от меня декадное жалованье за испорченное настроение.

— А если оживёт?

— Тогда испорченное настроение останется вам бесплатно.

Кто-то из рабочих хохотнул. Марек насупился и отошёл к своим.

Выйдя в центр квадрата, я снял сапоги и встал босыми ступнями на спёкшуюся корку. Через «Духовного Кулинара» земля ощущалась пустой. Ни искры, ни жилки. Только глубоко внизу, на пределе чутья, дремали старые корни, которые ещё помнили, каково это — получать силу сверху.

Ну что, ребята. Сейчас вспомните.

Осколок лёг в ладони прохладной тяжестью. Закрыв глаза, я открыл Первое Море.

Сила пошла неохотно, как всегда после перестройки, но пошла. Я поднимал её из серебряной глади сплошным широким потоком и вливал в камень. Треть резерва. Половина. Искры внутри Осколка разгорались, камень тянул силу всё жаднее. К середине процесса я уже не вливал энергию сам, а еле успевал за его аппетитом. Кровавое море отозвалось сверху сухим жаром, его гладь качнулась.

Сидеть. Тебя не звали.

Жар отступил. Выжав Первое Море до последней капли, до звона в каналах, я разжал ладони.

БУМ-М!

Из Осколка в небо ударил столб голубого света.

Он встал над полем сияющей колонной толщиной с вековой дуб и ушёл в облака. По ушам хлопнуло, как от близкого грома. Дина, взвизгнув, спряталась за моей спиной, что при её габаритах выглядело оптимистично.

Секунду ничего не происходило.

Потом налетел ветер. Он пришёл со всех сторон сразу, пригнул люцерну на соседних полях и сорвал с кого-то шляпу, погнав её через двор. Небо над плантацией потемнело на глазах. Одинокое облако, которое Клэйн изучал за завтраком, почернело и закрутилось воронкой, стягивая к себе тучи со всего горизонта.

— Это нормально⁈ — крикнул Адриан сквозь ветер.

— Скоро узнаем!

В тучах полыхнуло. Раз, другой.

ГРА-А-АХ!

Молнии били внутри облачной толщи, подсвечивая её голубым, и каждая вспышка отдавалась у меня в пустых каналах щекоткой. Столб света истончился, мигнул и погас. Осколок в моих руках остыл и затих, опустошённый, как и я.

А потом хлынул ливень.

Дождь рухнул стеной на мёртвый участок и ближние поля. Тёплый, плотный, он барабанил по спёкшейся корке, и каждая капля светилась изнутри слабой голубизной. За несколько вдохов квадрат превратился в блестящее зеркало, вода с шипением впитывалась, и от земли поднимался пар с запахом весенней пашни. Земля на мёртвом участке жадно пила воду.

На ближнем поле одна за другой вспыхнули погасшие опоры. Голубой свет пробежал по подземным линиям, а кристаллы, ещё утром мигавшие через раз, загудели ровно. Значит, Осколок выполнил обе свои задачи: напоил землю и перезапустил артефакты.

Молодой парень из дневной смены попятился, поскользнулся и сел в лужу. Вставать он и не пытался. Так и сидел, задрав лицо к тучам, и ловил ртом светящиеся капли.

— Разумно, — оценил Клэйн. — Ближе к земле, меньше падать.

Каталина уже стояла у кромки квадрата с колбой в вытянутой руке. Поймав несколько капель в колбу, она поднесла стекло к глазам, капнула чем-то из пузырька и нахмурилась.

— Насыщение выше, чем у моих средних зелий, — сообщила она сквозь шум дождя. — Только связка мёртвая. Энергия намертво сцеплена с влагой, практику такой водой резерв не пополнить. Пей хоть бочку, получишь мокрые штаны.

— Вот! — ожил Марек. Он стоял под ливнем мокрый насквозь, но упрямство с его лица смывалось плохо. — Гроза знатная, спору нет. А толку? Ну посветилась вода, ну ушла в грязь. Опоры она вам заменит, что ли? Земле сила нужна, годы нужны, а тут…

Договорить ему помешала сама земля.

По серому квадрату прошла дрожь. Старые корни на глубине зашевелились, и из размокшей корки полезла люцерна. Бледные ростки пробивали грязь десятками, крепли на глазах, наливались зеленью и разворачивали тройчатые листья с тонкими серебряными жилками. Через десять вдохов трава на мёртвом квадрате поднялась по щиколотку, и ростки пёрли вверх все разом, наперегонки.

Марек замолчал на полуслове. Он медленно зашёл на квадрат и, опустившись на колени прямо в грязь, погрузил обе руки в землю по запястья.

— Дышит, — глухо сказал он. — Двадцать лет её знаю. Она дышит, как при старом лесе.

Юст присел рядом и, растерев в пальцах мокрый чёрный комок, поднял на меня глаза.

— Господин Винтерскай, тут запаса на год вперёд. Одним дождём. Такую землю я видел только мальчишкой, до первых опор.

Дождь стихал. Тучи расходились, между ними уже проглядывало обычное синее небо, и по всей плантации стояла звенящая тишина, только вода булькала в бороздах. Люди смотрели на меня как на явление природы. Пожилая работница в заднем ряду поклонилась мне в пояс, спохватилась и сделала вид, что стряхивает грязь с подола.

Я стоял босиком в тёплой грязи, выжатый до дна, и улыбался.

Усталость наваливалась знатная, тело ныло, Первое Море плескалось на самом донышке. И плевать. Семь дней на перезарядку Осколка и четыре голодные плантации. Пара месяцев, и так задышит вся эта земля.

Кажется, я только что купил себе погоду. Точнее, выиграл. У идиота с гербом.

До тента я дошёл сам, что после полного слива резерва считаю отдельным подвигом. Ноги держали на голом упрямстве. Каналы гудели пустотой, и даже Дина, которая шла рядом, поглядывала на меня с подозрением: прикидывала, в какой момент хозяина придётся нести.

Я рухнул на лавку и позволил себе минуту просто дышать.

— Шеф, — Адриан присел напротив и оценил мой цвет лица. — Видок у тебя, будто ты эту грозу лично на себе в небо затащил.

— Примерно так и было.

— Тогда держи.

Порывшись здоровой рукой за пазухой, он вытащил плоский дорожный ларец размером с две ладони. Крышка щёлкнула, и я мысленно присвистнул: внутри ларец оказался глубже, чем снаружи. Пространственная работа, простенькая, но добротная. Аристократы. У них даже карманы с двойным дном в буквальном смысле.

Адриан достал из ларца полотняный пакет и положил на стол. Развязал его и подвинул ко мне.

— Угощайся. И вы все налетайте, тут на всех хватит.

В пакете лежали орехи. С виду обычная лещина, разве что крупнее, и скорлупа отливала бронзой. Я взял один, повертел. По скорлупе от макушки к основанию сбегали тонкие выпуклые прожилки. Я посчитал. Девять.

— Орехи Девяти Жил, — объявил Адриан с гордостью поставщика. — Малая секта Спящего Кедра задолжала нам за аренные поставки, расплатилась урожаем. Отец сначала ругался, а потом распробовал. Секта эти орехи для своих бойцов держит и для питомцев перед боями. Укрепляют тело, восстанавливают резерв. Медленно, зато без отката.

Я раздавил скорлупу пальцами.

Ядро внутри было восковым, с медовым отливом, и от него по девяти внутренним жилкам расходилось мягкое тепло. Я закинул его в рот и прикусил.

Хрум.

Так. Интересно. Сначала сливочная сладость, за ней смолистая горчинка, как у кедра, следом ореховая теплота и лёгкий солоноватый финал. Маслянистая плотность без тяжести. А главное, энергия. Она уходила из ядра девятью тонкими ручейками, и каждый ручеёк сам находил дорогу: один потёк в уставшие каналы, второй в мышцы, остальные разбежались по телу, как официанты по залу в час пик. Тихая вежливая подпитка, по глотку.

Продукт с собственной логистикой. В прошлой жизни я бы за такой ингредиент душу заложил, а тут его скармливают ящерам перед боями.

— Ну как? — спросил Адриан.

— Твоя секта сидит на золоте и топит им печку.

Рядом захрустели остальные. Клэйн сгрёб сразу горсть, Рейнар взял два и один, по привычке, протянул своему пятнистому ящеру. Селеста аккуратно расколола орех ножом для фруктов, попробовала и задумчиво посмотрела на пакет, прикидывая, полагаю, биржевую стоимость.

Идиллию прервал Ортвин. Управляющий подошёл к тенту с толстой папкой, и по его лицу сразу читалось: хороших новостей в этой папке нет.

— Госпожа Дайл, вы просили полную сверку по контрактам. Я закончил.

Вытерев пальцы, Элиза раскрыла папку и начала читать. Через минуту у неё дёрнулась бровь. Ещё через минуту она подняла голову. Так смотрят люди, которые пересчитали сдачу и поняли, что их обсчитали на порядок.

— Юный господин. Тут цены.

— Что с ними?

— Они занижены до предела. Контрагенты указаны прежние: пять торговых домов и три секты. Но расчёты и доставка по всем восьми внешним договорам почему-то шли через двух обязательных посредников — «Гельвиг и сыновья» и «Западную жилу». Оба, судя по подписям поручителей, принадлежат людям Клейнов. Плантации продавали люцерну этим домам по ставке, которая не покрывала даже прямых расходов на сбор, сушку и доставку. Содержание опор ложилось на нас отдельной статьёй расходов. А посредники перепродавали товар сектам и в соседние регионы втридорога.

Ортвин кивнул.

— Всё верно. Клейны торговали сами с собой. Недостачу и расходы на опоры закрывали внутренними авансами, а прибыль оставляли у торговых домов. Теперь авансы и квота на кристаллы остались у Клейнов, а у нас — их убыточные договоры. Цены зафиксированы на годы вперёд, и разорвать их без неустойки нельзя.

Вот оно что. Селеста оказалась права лишь формально: объёмы действительно уходили на экспорт, но сливки собирал совсем другой дом. Снаружи миллионное хозяйство, внутри — дойная корова, у которой молоко забирали до капли, а сено записывали в долг. Леопольд поставил на кон четыре сундука, заранее вынув из них всю прибыль.

— То есть даже с дождём… — начала Элиза.

— Даже с дождём мы вырастим прекрасный урожай и продадим его в убыток, — закончил я. — Земля спасена. Урожай спасён. А бизнес без нового источника дохода всё равно сожрёт сам себя.

Под тентом стало тихо. Марек с Юстом переглянулись: для рабочих такие новости всегда означают увольнение.

Я вертел в пальцах бронзовый орех и смотрел на широкие междурядья ближнего поля. Люцерна занимала ряды, а между ними лежала пустая, теперь напитанная дождём земля. Но контракты Клейнов касались только люцерны.

Так-так-так.

Цены на люцерну зафиксированы. А на всё остальное, что вырастет на этой земле, никаких договоров нет.

— Адриан.

— М?

— Сколько стоит горсть таких орехов на рынке?

— На рынке ты их не найдёшь, — он почесал затылок. — В свободной продаже их попросту нет, секта отпускает излишки под заказ, по золотому за дюжину. Отец за нашу партию списал долг в четыреста золотых и посчитал, что продешевил.

По золотому за дюжину. Люцерну мы продаём телегами за медь, а тут дюжина орехов тянет на золотой.

— У твоей секты есть семенной запас?

Адриан перестал жевать. Он посмотрел на меня, потом на междурядья, потом снова на меня, и на его лице медленно проступило понимание, а следом восторг.

— Шеф. Ты хочешь засадить междурядья орехом.

— Я хочу, чтобы дом Лирмонт предоставил семенной фонд, а плантации Винтерскай его вырастили. Позже добавим лекарственные травы. Ты получаешь право первоочередного выкупа урожая для арены и своих зверей.

— И долю, — быстро сказал Адриан. Купеческая кровь в нём проснулась мгновенно. — Десять процентов с ореховых продаж.

— Пять. Земля моя, дождь мой, работа моя.

— Семена мои, шеф. И договариваться со Спящим Кедром тоже мне. Восемь.

— Семь. И я кормлю твоих бойцов на арене по старому контракту ещё год без пересмотра цен.

ХЛОП!

Адриан припечатал здоровой ладонью по столу.

— По рукам! Элиза, записывай, пока он щедрый!

— Уже пишу, — Элиза действительно писала, и уголки губ у неё ползли вверх. — Семенной фонд от дома Лирмонт, доля семь процентов с ореховой выручки, первоочередной выкуп по рыночной цене. Юный господин, подпишете после обеда, я подготовлю два экземпляра.

Селеста отсалютовала мне недоеденным орехом.

— Господин Ив, я начинаю понимать, почему Клейны вас так не любят. Вы за одно утро превратили их дойную корову в свой золотой рудник.

— Ну что вы. Рудник будет к осени. Пока это просто грядка.

Заказ прибыл через два дня.

Адриан лично доставил мешок на паре наёмных лошадей с видом человека, везущего казну империи. Внутри обычной джутовой ткани перекатывались сотни бронзовых орехов, и по моим прикидкам этого хватало на опытные ряды всех четырёх плантаций.

Я к тому времени отлежался и восстановил резерв до краёв. Первое Море стояло полное и тихое, Кровавое тлело сверху и в чужие дела благоразумно лезть перестало. Можно было работать.

Вопрос упирался в схему посадки. Рабочие выращивали люцерну двадцать лет, а вот опыта по ореховым деревьям на плантации набралось ноль целых ноль десятых.

Зато опыт был у меня. Правда, своеобразный.

В прошлой жизни, после четынадцатичасовой смены, мозг отказывался спать и требовал зрелищ. И однажды вечером зрелищем оказался ролик про промышленный фундук. Час экранного времени, лысый агроном с указкой, схема посадки семь на пять метров. Я тогда досмотрел до конца из чистого упрямства. Кто бы мне сказал, что через жизнь я буду восстанавливать эту схему по памяти на духовной плантации, стоя рядом с алхимиком и духовным зверем.

Пригодилось. В хозяйстве шефа пригодится всё, даже лысый агроном.

— Сажаем семь на пять, — объявил я Юсту. — Схему я помню для другого ореха, так что сразу говорю: будем править по ходу. Посмотрим, какую крону даст Девять Жил, куда полезут корни и как лягут энергетические зоны. Может, придётся раздвигать.

— Раздвинем, — пожал плечами Юст. Он уже держал моток шнура и охапку колышков. — Господин Винтерскай, а люцерну из междурядий убирать?

— Оставить. Пусть растут вместе. Если я прав, они друг другу ещё спасибо скажут.

Юст разметил испытательный ряд вдоль восстановленного квадрата: колышки встали в струнку, шнур зазвенел на ветру. Каталина расставила по ряду свои склянки с индикаторами, воткнув в землю пару медных щупов.

— Буду смотреть, как рассада тянет энергию из почвы, — пояснила она. — Если твой орех окажется обжорой и начнёт грабить люцерну, я хочу узнать об этом раньше, чем пострадает контрактный урожай.

— За это я тебя и держу.

— Ты меня держишь, потому что больше никто в этом городе с тобой работать бы… — она глянула на мою улыбку и махнула рукой. — Сажай уже.

Я достал «Семя Изобилия».

Коробочка легла в ладонь привычной тяжестью. Откинув крышку, я положил бронзовый орех в углубление и запустил «Концентрацию». Энергия пошла из Первого Моря семитактным дыханием: воля, давление, разворот внутрь, дробление до тумана. Коробочка загудела и вцепилась в резерв своей фирменной мёртвой хваткой.

Тут важно было вовремя остановиться. Задача стояла скромная: разбудить зародыш и толкнуть его в рост, а полное взросление оставить земле и дождям. Дерево, которое само прошло свои сезоны, всегда крепче дерева, выдернутого в зрелость за минуту.

Треть резерва. Стоп.

Захлопнув поток, я открыл крышку. В углублении лежал уже другой орех: скорлупа потемнела до бронзы с прозеленью, девять жилок светились, а из макушки выглядывал белый упрямый корешок.

— Юст, лунку.

Орех лёг в землю у первого колышка. Я присыпал его, полил из лейки, отступил на шаг.

Земля дрогнула. Из лунки высунулся росток, качнулся и уверенно пошёл вверх. За пару минут он вытянулся мне по колено и, покрывшись тонкой бронзовой корой, выпустил первые листья. А потом «Духовный Кулинар» дорисовал картинку: корни впились в напитанную дождём почву и начали втягивать влагу. Аккуратно, без жадности, по девяти тонким жилам.

— Работает, — выдохнула Каталина над своими склянками. — Тянет умеренно, люцерну пока грабить и не думает. Даже наоборот. Смотри, у неё индикатор посветлел.

Опыт подтвердил замысел. Оставалась арифметика, и она была против меня: треть резерва на одно семя, три семени в день, между ними восстановление. На ряды первой плантации уходила неделя с лишним плотной работы. Остальные три плантации я старался пока даже не вспоминать.

Ничего. Дорога в тысячу ли начинается с первой лунки.

Оставшиеся дни декады слились в один длинный рабочий ритм, и, чего уж там, мне он нравился.

Утром я будил семена в коробочке и сажал, пока не начинало звенеть в каналах. Элиза днём руководила бригадами: рабочие чистили заросшие водоотводы и запускали новые циклы люцерны на отдохнувшей земле. Юст с Мареком делили смены между старыми полями и ореховыми рядами, причём Марек, который в первый день бурчал про баловство, теперь охранял саженцы от собственных рабочих и лично обкладывал каждую лунку соломой. Вечером Каталина зачитывала мне сводки по энергии в почве, а Ортвин носил Элизе отчёты, и стопка бумаг на её столе росла быстрее моих деревьев.

На восьмой день после первого ливня Осколок кольнул меня прохладой через перстень.

«Осколок Небосвода»: перезарядка завершена.

Режим «Духовный Дождь» доступен.

Семена в этот день я не трогал: весь резерв достался Осколку. Второй ливень я вызвал над дальними полями первой плантации, и вышло даже мощнее первого раза: в этот раз я сумел вложить силу плотнее, а рука стала увереннее. Гроза встала над землёй широким куполом, светящаяся вода пропитала поля насквозь. Первый ливень поднял ближнюю половину плантации, этот напитал дальнюю до самого предела, и к утру земля держала столько силы, что «Духовный Кулинар» показывал её сплошным тёплым свечением. Люцерна пошла в рост так бурно, что рабочие стали обходить посадки по краю и говорить возле них вполголоса.

За завтраком Ортвин положил передо мной итоговый расчёт.

— Урожай созревает с опережением, господин Винтерскай. После двух ливней первая плантация даст почти четыре обычные нормы. С учётом текущего урожая остальных хозяйств третью поставку закрываем полностью, на четвёртую уже останется запас. И ещё одно. Я написал знакомому травнику насчёт вашего ореха. Он ответил интересное.

— Ну-ка.

— Деревья Девяти Жил в процессе роста притягивают духовную энергию из округи. Чем крупнее дерево, тем шире тянет. Секты потому и сажают их у своих земель. Ваши посадки уже начали подтягивать силу к полям, и люцерна между рядами растёт гуще, чем на чистых участках. Травник пишет, что если деревья войдут в силу, тут сложится… — Ортвин заглянул в письмо, — «замкнутый круг взаимного насыщения».

Отхлебнув чая, я посмотрел через двор на поля.

Дождь заливает в землю силу. Орехи стягивают её к корням и держат в круге. Люцерна наливается силой на этом круге и кормит контракты. Замкнутая экосистема, которая с каждым годом развивает сама себя.

Духовный Оазис. На земле, которую Клейны выжали досуха и проиграли за один вечер, потому что смотрели в отчёты, а надо было смотреть в землю.

Под занавес декады я посадил финальный саженец ореховых рядов первой плантации, у самого края дальнего поля. А когда разогнулся и оглянулся, то увидел: на первом ряду, там, где после второго ливня деревца рванули в рост, уже раскрывались цветы. Мелкие, бронзовые, с медовым запахом на всё поле.

Зацвели. Не прошло и декады.

Перспективность новой культуры можно было считать официально доказанной. Я отряхнул ладони и пошёл собираться. Рид с Диной уехали в поместье ещё утром с попутным обозом. Белая кошка, проигнорировав уговоры Элизы, увязалась за Ридом. Плантации оставались на Элизу, а меня ждали город, отчёты Моргана и одно место, где по мне наверняка соскучились. Пора было навестить старых рогатых знакомых.

В город я въехал к вечеру и до темноты успел пройтись по своим владениям.

Ресторан гудел полным залом, и Бертольд с порога пожаловался, что после истории с дуэлью питомцев столики бронируют за три дня, а какой-то ушлый тип с утра предлагал деньги за место у окна, «где сидел хозяин кота». Доки пахли свежим уловом, артель выгружала очередную лодку, и Гарольд только показал мне издали большой палец. В пивоварне Морган разложил передо мной отчёты за декаду, и цифры в них выглядели настолько прилично, что я перепроверил две страницы. Город работал уже без моего ежедневного вмешательства, и это, пожалуй, была лучшая новость месяца.

Дома меня встретили Рид с белой кошкой, оба с видом законных владельцев поместья. Дина тут же перетащила свою корзину поближе к моей кровати. Я уснул раньше, чем голова коснулась подушки.

А утром пошёл в Сквер Непокорённых Демонов.

Сквер я узнал не сразу.

У входа в рощу Звёздных яблонь стояли двое стражников в городских цветах, вдоль защитных колышков тянулась свежая ограда из белёного бруса, а на табличке об общедоступной мягкой зоне кто-то дописал снизу строгое «после осмотра у смотрителя». Под деревьями сидели рядами практики послабее, и к свободным местам выстроилась живая очередь с номерками. Номерки, судя по почерку, выводила та же рука, что сделала приписку на табличке.

Обладатель этого почерка обнаружился быстро. Барнаба шёл вдоль очереди с видом коменданта крепости. Медная бляха на его груди была начищена до солнечных зайчиков, а рядом семенил парнишка с метлой, которому старик на ходу выговаривал за пропущенный лист. Заметив меня, Барнаба приосанился.

— А, экспериментатор, — сказал он так, чтобы слышала вся очередь. — Явился. Видал, что из твоих головешек выросло? Город мне за озеленение благодарность выписал. Бумагу с печатью. И помощника выделил, и жалованье прибавил. Так что деревья теперь мои, казённые, и порядок при них мой.

— А я тогда кто?

— А ты садовник. Приходящий. — Он подумал и смилостивился: — Заслуженный. Сажать ещё будешь?

Вот так живёшь, вкалываешь, а потом приходит человек с метлой и приватизирует твой лес вместе с лаврами. Причём попробуй обидься: он этот лес охраняет так, что зеваки от колышков отлетают быстрее, чем от ментальной зоны.

— Буду, — сказал я. — Сегодня.

Сначала я проверил себя.

Пройдя мимо очереди вглубь, к своей старой отметке в девятнадцать метров, я сел на утоптанный песок и открылся давлению. Оно навалилось привычно, тяжёлой мутной волной. Раньше на этом рубеже мне приходилось упираться, словно удерживая на плечах мешок с песком. Сейчас этот груз заметно полегчал.

Оно и понятно. Средний этап вместо начального, второе Море над первым, недели спарринговых смертей, препараты Каталины и вся та сила, что «Разлом» перелил в меня из людей, пришедших убивать моих. Разум оброс бронёй. Осталось проверить, насколько толстой.

Я достал «Семя Изобилия» и запас семян Звёздных яблок.

Работал до полудня, с перерывами на восстановление в мягких зонах. Три новых деревца: первое встало на семнадцати метрах, второе на четырнадцати, а третье забралось на одиннадцать. Спираль рощи продвинулась ещё на виток к статуям. Каждая новая посадка отзывалась по скверу мягкой волной, заставляя очередь у входа вытягивать шеи. На третьем деревце у меня дрожали руки и звенело в висках, но росток упрямо развернул листья, выдержал первую атаку давления и пустил корни в самый жар ментальной зоны.

А потом я пошёл дальше без деревьев.

Десять метров. Давление навалилось всерьёз, по краю сознания поползли первые образы: клыки и чёрный огонь над колоннами легиона. Плита в моём Море дохнула холодом, и образы съехали с меня, как вода с наклонного стекла.

Девять с половиной. Девять.

Здесь я сел, скрестил ноги и просидел, по внутреннему счёту, полных десять вдохов. Кошмары скреблись в защиту, рвали край сознания, но в итоге так и остались снаружи. Поднявшись, я дошёл до Обелиска и приложил ладонь к тёплому чёрному камню.

Стела вспыхнула. Моё имя поднялось по столбцу светящихся строк и заняло четвёртую строчку сверху.

Толпа у входа ахнула.

— Девять метров! Он сидел на девяти!

— Это который с яблонями? Говорил я вам, у парня тайный наставник…

— Какой наставник, это лот из «Звёздного Дракона», зуб даю! Талант в бутылке!

— Дурни, он просто под своими деревьями отсиделся, там зона мягкая…

Последняя версия мне особенно понравилась: мои деревья стояли в стороне от места замера, но зачем мешать людям строить теории. Я посмотрел на первую строку. Семь целых и четыре десятых метра, без имени, как и много лет подряд. До неё оставалось полтора метра и, судя по тому, как у меня гудела голова уже на девяти, пара месяцев работы.

Ничего. Рекорды любят терпеливых.

Барнаба у ограды с достоинством принимал поздравления, которые почему-то адресовались ему. Со стороны выходило, что это он просидел на девяти метрах, попутно подметая песок. Я забрал у стойки свой номерок на завтра, а сам свернул к статуям.

Время трогать рекорды руками ещё придёт. Сегодня у меня была назначена встреча в другом месте: там, где кошмары водятся уже без всяких иллюзий и отвечают, если с ними заговорить.

Выбрав точку в тени, я сел лицом к рогатой статуе, закрыл глаза и нырнул в собственное Море.

Внутри многое изменилось.

Серая плита посреди Первого Моря разрослась так, что я на секунду засомневался, туда ли нырнул. Раньше она занимала половину глади, теперь подмяла под себя добрых две трети, и стены по её краю поднялись выше пояса. Линии чертежа проступили дальше: к знакомым кольцам добавились основания будущих арок, и вся постройка всё увереннее повторяла круглую площадку обсерватории Звездочёта. Фундамент рос сам, слой за слоем, подчиняясь неизвестному мне плану строительства. Если этот процесс вообще можно было так назвать…

Над головой пылало Кровавое море Фиолетовой Бездны.

Я задрал голову и долго смотрел. Горящая толща висела от края до края, красное просвечивало сквозь лиловое, и по нижней кромке медленно стекали тяжёлые капли алого тумана. Глаз не оторвать, между прочим. Жутко, как на пожаре в соборе, и всё равно не оторваться. И главное, оно больше грело, чем пугало: за эти дни второе Море окончательно перестало ощущаться трофеем и стало просто частью меня. Как шрам, который в итоге признаёшь своим.

Гримуар висел в сети созвездия алой точкой и вёл себя образцово. Девяносто девять узлов держали крепко.

Ну что, к делу.

Поднявшись на плиту, я встал в центр арены и потянулся сознанием наружу, к границе Моря, где в чёрной пустоте маячили гости.

Их там собралось больше обычного. Клыкастые проекции торчали из темноты полукругом, как зрители над ямой, и все таращились поверх меня. На Второе Море.

— Человечишка, — голос Багрота раскатился по пустоте, и в кои-то веки в нём было мало привычной спеси. — Что. Это. Такое.

— Ремонт, — сказал я. — Нравится?

— Это небо… — Багрот подался ближе, заняв клыкастой мордой полгоризонта. — Кровь, огонь и пепел под низкими тучами. Так выглядел наш мир, мальчишка. Наш дом. Я тысячу лет его во сне вижу, а теперь оно висит над твоей лужей.

Полукруг загудел. Демоны переговаривались на своём, рычащем, и в этом рыке отчётливо слышалась растерянность.

— Врёшь, командир, — перебил тощий демон с петушиным гребнем через два постамента от Багрота. Его проекцию заметно потряхивало. — Похоже, да. Только с этим морем что-то не то. Пламя. Вы гляньте на пламя. Оно фиолетовое, оно ЖРЁТ нашу силу, я его чую отсюда. У нас дома огонь так себя никогда… От него кости стынут, вот что!

— Заткнись, — бросил Багрот, но сам сверлил моё небо взглядом ещё долгую минуту. Потом опустил морду и уставился на меня. Он медленно обдумывал увиденное. — Я понял, что ты сделал, человечишка. Ты выпил демоническую силу. Нашу силу. И вплавил её в свою основу. Смертные от такой ноши сгорают заживо или ползут к нам на брюхе, а ты… ты сделал из неё второе море и повесил над ним наш горизонт.

Помолчав, он добавил тише:

— Ты меня удивил. За тысячу лет в этом камне меня удивляли дважды. Оба раза сегодня.

Приятно, конечно. Похвала от тысячелетнего командира легиона дорогого стоит.

— Сочтёмся, — сказал я. — А теперь напомню, зачем я здесь. У нас соглашение, господа. Вы плетёте аватаров, я с ними дерусь. А когда прокачаю технику, срежу с ваших изваяний старые куцые рожки и поставлю вместо них большие светящиеся рога благородного оленя. Ну так как? Очередь сегодня чья?

— Соглашение… — прошипел гребенчатый. Страх в нём, похоже, дозрел и искал выход. — Командир, вы посмотрите на него! Оно стоит посреди НАШЕГО неба и требует спарринга! Да оно же нас этим пламенем… Я отказываюсь! Я его сейчас сам!..

Из темноты над Морем соткался аватар.

Гребенчатый слепил его быстро и зло, без всякого уговора: тварь размером с крепостные ворота, вся из узлов мышц и костяных шипов, рухнула на плиту и, не гася разгона, прыгнула на меня сразу после приземления. Быстрая. Испуганные вообще быстрые.

По уму стоило уйти в сторону и присмотреться к противнику. Ну его, этот ум. К демонам скромность, компания здесь подходящая.

Я шагнул навстречу и ударил ладонью.

«Багряный Разлом» отозвался мгновенно, глубоко, всем Вторым Морем разом. Раньше техника пила по капле, через усилие, а теперь за спиной у неё стоял целый горящий океан, и удар вышел таким, что у меня самого дёрнуло плечо.

ХРУСТ.

По груди аватара пролегла рана от ключицы до бедра. Края её потемнели и осыпались пеплом, багровые нити рванулись внутрь, и тварь треснула вдоль всех линий сразу, как перекалённый горшок. Секунда, и от неё остались только багровые искры над плитой. Искры втянулись в моё верхнее Море, и оно ярко полыхнуло, поглощая силу.

Один удар. От прыжка до пепла.

Над чёрной пустотой повисла такая тишина, что стало слышно, как в сети тихонько шелестит гримуар. Казалось, он вибрировал от избытка силы.

Гребенчатый демон осел на своём постаменте и молчал. Плести второго аватара он явно передумал. Ладно, чего уж: он был в ужасе.

А потом полукруг шевельнулся.

Многоглазый сосед Багрота выпрямился первым. Он молчал, как и все последние недели, только глаза его загорались один за другим, ряд за рядом, и из его тьмы на плиту начала стекать плоть нового аватара, крупнее и плотнее всех, что я видел раньше. Слева от него задвигался ещё один демон, приземистый, весь в костяных пластинах. Справа третий, длинный, с руками до земли.

Три сгустка чужой мощи падали на мою арену одновременно, и каждый гудел от вложенной силы так, что плита отзывалась дрожью.

— Ты хотел тренировку, человечишка, — прогремел Багрот, и в голосе его прорезалось что-то среднее между злостью и азартом. — Легион принял вызов. Посмотрим, как твоё краденое небо выдержит троих.

Аватары поднялись во весь рост. Три тени легли на плиту, сошлись на мне, и по стенам моего фундамента пробежал холодок предвкушения. Моего, между прочим, предвкушения. Плита тут ни при чём.

Трое. Разом. Полных силой под завязку.

Я хрустнул шеей и улыбнулся. Ну держитесь…