Длиннорукий демон первым сорвался с места. Для такой туши он двигался чертовски быстро: руки, волочившиеся по плите, метнулись вперёд, и первый же выпад выбил каменную крошку у меня из-под ног. Я ушёл перекатом, поднялся и тут же согнулся пополам, потому что костяной врезал мне в живот. Приземистый аватар бил коротко, без замаха. Попади он ещё раз, и рёбра сложились бы внутрь.

Из меня выбило весь воздух. Заодно и самомнение.

Третий удар пришёл сверху. А вот его уже можно было встретить. Многоглазый не спешил: его аватар протиснулся сквозь свалку, выбрал момент и опустил лапу.

БАХ!

Я успел скрестить перед собой два Духовных Хлыста, и это спасло рёбра, но плита подо мной треснула, а меня вбило в камень по щиколотку.

Больно. Аж зубы свело.

В прошлых боях аватары приходили по одному, и к каждому я подбирал свой приём. Эти трое сразу работали звеном. Длиннорукий держал дистанцию и перекрывал руками любой отход, костяной давил в ближнем бою, а Многоглазый занял центр плиты и не давал мне оторваться. Кто-то тысячу лет командовал легионами и теперь от души развлекался за мой счёт.

— Строй держать! — прогремел Багрот из-за границы Моря. Ему было весело. — Не давать смертному набрать темп!

Спасибо за подсказку, командир. Значит, темп.

Я выдернул ноги из трещины, нырнул под очередной выпад длиннорукого и побежал. По кругу, вдоль недостроенной стены, где основания арок торчали из плиты каменными зубами. Костяной ломанулся наперерез, длиннорукий стал перебрасывать удары через голову Многоглазого. На четвёртом круге мысль стала предельно простой: долго я так не протяну. Лёгкие горели, а по спине уже дважды прилетело вскользь.

Зато вот оно. Слабое место.

В запаре, когда заказы валятся один за другим и кухня перестаёт справляться, спасает одно: хвататься не за всё сразу. Разбить поток. Вытащить один заказ из очереди, закрыть его, потом брать следующий. Тройка поваров разваливается, если одного заставить делать чужую работу.

Длиннорукий доставал дальше всех. Вот пусть и отдувается за всех.

На следующем круге я шагнул навстречу выпаду, подставил скрещённые хлысты и захлестнул его руку петлёй. Рывок. Длиннорукого потянуло следом, и он на миг вылетел из строя, закрыв собой костяного. На полсекунды в центре схватки остались только он и я. Больше мне и надо не было.

Ладонь легла на чёрную шкуру.

«Багряный Разлом» ударил всей силой Второго Моря. На груди аватара от плеча до центра раскрылась воронка, края почернели и осыпались, багровые нити ушли внутрь. Аватар обмяк и начал рассыпаться ещё до падения, а я уже катился под ноги костяному.

Против костяного прямой удар ладонью не работал: пластины гасили Разлом, и на первой минуте боя я чуть не остался без пальцев. Зато у любого доспеха есть слабое место. Стыки.

Хлыст обвил ногу костяного, я дёрнул на себя и в падении вогнал пальцы в щель между пластинами на сгибе колена. Под пластинами защиты не было. Разлом потянул силу через щель, и через миг от аватара осталась пустая оболочка.

Осталась туша Многоглазого.

Мы сошлись в центре плиты лоб в лоб, потому что на хитрости сил уже не осталось ни у меня, ни у него. Он успел ударить трижды. Первый удар я отклонил, второй принял на плечо. В суставе хрустнуло. Третий удар не достиг цели: я взбежал по опущенной руке аватара, и моя ладонь легла ему на грудь.

Багровые искры осели на плиту. Верхнее Море приняло силу, а стены фундамента нагрелись под ладонью.

Я сел прямо там, где стоял. Плечо дёргало, ноги гудели, а воздух приходилось хватать ртом. В духовном пространстве надо мной мерно шелестел страницами гримуар.

— Цыц, — сказал я ему.

Шелест утих.

За границей Моря все молчали. Потом Багрот шевельнулся. Вот это новость: насмешка из его голоса исчезла, зато досада осталась. Ученик только что испортил наставнику всё веселье.

— Звено из трёх — азбука легиона, — прогремел он. — Ты прочёл её за один бой, человечишка. Хорошо. Азбука кончилась. С этого дня учишься читать по-настоящему.

— Записываюсь на курс, — просипел я. — Только оценки ставьте без мухлежа.

Полукруг демонов зарычал. Так они смеялись.

Так закончился первый день и началась моя новая школа. Перед выходом мы уточнили цену рогов: десять миллионов уничтоженных аватаров на весь легион. Цифра звучала бредом, пока демоны не объяснили, что считать будут каждое тело в строю, а работать станут сменами.

Учёба пошла бодро. Демоны вошли во вкус.

Через неделю против меня выходили уже сразу по пять аватаров. Демоны быстро сообразили, что выставлять противников поодиночке скучно, и начали работать парами: один держит строй из своих копий, второй дирижирует. Ещё через декаду Многоглазый впервые выставил десяток одинаковых тварей. Все десять повиновались единой воле и били в общем ритме. В тот день я умер четырежды и вернулся домой с таким лицом, что Бертольд молча поставил передо мной двойную порцию и ушёл, ни о чём не спрашивая.

Умирать было привычно. Обидно было проигрывать в тактике.

Поэтому я перестал играть по их правилам. Раз противники приходят толпой, значит, и бить надо всю толпу разом. Идея была простая, исполнение заняло месяц: я учил «Багряный Разлом» раскрываться веером вместо воронки в точке удара. Сначала веер выходил кривым и накрывал двоих из десяти. Потом четверых. А что если пустить волну от всей стены? Я заманил к ней строй, ударил и наконец получил нужный результат. Стены-то мои. Весь этот недостроенный цирк с арками стоит на моей плите, и техника шла по родному камню без потерь.

Демоны оценили. Демоны втянулись так, что стало страшно за демонов.

К концу второго месяца демоны спорили о тактике и ставили тысячелетние долги на свои построения. Когда веер начал сносить целые полки, они подняли ставки: сотни тел сменились тысячами, а затем пошли десятки тысяч. Одни демоны создавали аватаров, другие восстанавливали силы, потом менялись. Проекции тускнели, голоса хрипли, а гребенчатый однажды пропал на три дня после особенно большой партии. В последние недели новый строй возникал сразу после моего удара, и счёт наконец пошёл на миллионы. Багрот держался в стороне, зато каждый мой промах разбирал до мелочей.

А между смертями я жил обычной жизнью. И, чего уж скрывать, мне это нравилось всё больше.

Каждые семь дней Осколок Небосвода отзывался прохладой в перстне, и я вызывал очередной ливень. Первый месяц я восстанавливал вторую плантацию, следующий ушёл на третью и четвёртую. Потом дождь требовался лишь для обычного ухода. Ореховые деревья выросли выше моего роста, а люцерна между ними налилась серебром.

Тем временем я продолжал высаживать в сквере саженцы Звёздных яблонь. Спираль деревьев шаг за шагом подбиралась к статуям. На исходе третьего месяца Каталина уже проверяла почву раз в декаду: деревья уверенно удерживали энергию, а люцерна между ними росла всё быстрее.

В городе ресторан занял соседний зал, артель Гарольда взяла пятую лодку, а «Старую Бочку» начали заказывать в верхнем ярусе. Альмеры сбивали цены, перекупали возчиков и распускали слухи про «рыбу с душком», но столики у нас всё равно пустовали лишь ночью. Морган по привычке дважды перепроверял каждый хороший отчёт.

Клейны молчали. Вот это мне нравилось куда меньше. Альмеры хотя бы шумели и пытались устраивать торговые войны, а вот дом Леопольда притих. Сильный враг затаился? Значит, готовит какую-то гадость. Я усилил охрану на доках и в конторе, а воинам Винтерскай расписал ночные обходы. Ещё я перестал ездить два дня подряд одной дорогой. Пользы, может, от этого было и немного, зато нервы целее. Они ажная составляющая счастливой и долгой жизни.

Впрочем, сильнее Клейнов меня беспокоил срок родословной.

Вспышки родословной приходили теперь каждую декаду, и каждая была сильнее прежней. Огонь обжигал изнутри уже без повода: то на тренировке, то за разделкой, а один раз посреди мирного ужина, когда я всего лишь потянулся за солью. Я давил вспышки волей, пока не сводило челюсти. Ещё немного, и контроль сорвётся. Срок подходил. По моим подсчётам, отпущенный после первой вспышки год заканчивался через месяц, а глубинного материала для Маски у меня всё ещё не было. Скупщики разводили руками, аукционы предлагали хлам, знакомые капитаны обещали «поспрашивать», а Марло со своим затопленным городом застрял где-то на побережье.

Выбор был простой и поганый. Либо к сроку полностью пробудить родословную и выдать себя Главной ветви. Либо отказаться от наследия крови и лишиться защиты, которая спасла меня в Фиолетовой Бездне.

Меня не устраивали оба варианта, а когда меня не устраивают оба варианта, я делаю то, что умею лучше всего. Готовлю третий.

В ту же ночь я расстелил карту побережья. План был такой: довожу технику до предела, беру от спаррингов всё, что смогу. Если Марло не объявится в ближайшие дни, соберу снаряжение и сам пойду в затопленный город. Глубинные воды, говорите, высокого ранга? Значит, нырнём. В конце концов, глубина всегда была моей стихией.

А через три дня я пошёл забирать рекорд.

К этому времени яблони почти окружили площадку со статуями. Только с южной стороны между мягкими зонами оставался проход шириной метра три, и я специально его сохранил. Для рекорда требовалось пройти под давлением от кромки до постамента. Если хоть раз свернуть в безопасную зону, результат обнулялся. Чёрному обелиску, может, всё равно, а мне нет.

В то утро в сквер набилась ярмарочная толпа. Слух о том, что «садовник опять что-то задумал», разнёсся сам: Барнаба с вечера выставил вдоль моего коридора колышки с верёвкой, и город сделал выводы.

Я вышел к кромке, размялся и шагнул в коридор.

До отметки в пятнадцать метров я дошёл без остановки. На двенадцати сдавило виски. На десяти — давление прижало плечи. Перед глазами замелькали чёрный огонь, колонны, клыки над строем. По Морю прокатился холод, и видения исчезли. К концу обучения я умирал по десять раз на дню от тварей пострашнее любых картинок. Кошмары остались прежними, а вот я изменился.

Девять метров. Восемь.

Семь и три десятых метра. Прежний рекорд остался за спиной. Дальше ещё никто не проходил. Давление навалилось сплошной стеной, воздух сопротивлялся каждому движению, и приходилось заставлять тело делать каждый шаг. Пять метров. Три. Гул в голове поднялся до звона, перед глазами плыло, но плита держала, и я держал.

Последний шаг я сделал на упрямстве и протянул руку.

Камень постамента оказался тёплым. Под ладонью он едва заметно пульсировал. Я стоял и считал секунды. Десять. Одиннадцать. Двенадцать, для верности. Статуя давила на разум чужой тысячелетней злобой, а я продолжал считать.

Потом развернулся, пошёл обратно и коснулся чёрной стелы.

ГУ-У-УМ!

Камень вспыхнул сразу. Моё имя поднялось на самый верх, крупнее всех. Первая строка. Дистанция: ноль.

Толпа разом выдохнула, а потом заорала.

— Ноль! Он статую рукой потрогал!

— И яблони тут ни при чём, коридор был чистый!

— Сколько лет ближе семи и четырёх никто подойти не мог…

Самый горластый спорщик случайно сказал главное: проход был чистым, и это видели сотни глаз. Теперь мой рекорд уже не спишут на яблони.

Оставалось закрыть ещё один вопрос.

Я достал последнее обработанное семечко Звёздного яблока — «Семя Изобилия» — и лопатку. Толпа притихла, глядя, как я копаю лунку прямо в своём коридоре, в паре шагов от постамента. Росток пробился из земли, качнулся и развернул листья в сторону рогатой статуи. По скверу прошла знакомая мягкая волна. Спираль замкнулась. Теперь безопасная тропа вела от входа до самых статуй без разрывов, и дойти сюда мог любой практик, которому хватит терпения идти от дерева к дереву.

Толпа сообразила быстро. Вокруг заговорили: «замкнул», «до самых статуй теперь», «это что, и мне можно будет?». Одни смотрели на меня исподлобья, другие широко улыбались и кивали. Кого было больше, поди разбери. Чужой вековой рекорд раздражает, а открытая дорога к статуям радует. Пусть привыкают. Мне под этими деревьями ещё тренироваться, и чем обычнее я для них выгляжу, тем спокойнее сплю.

Я отошёл в ближайшую мягкую зону и сел под яблоню. На посадку ушла часть резерва; за полчаса медитации восстановил достаточно сил, а заодно унял гул в голове. Откладывать следующую встречу было невежливо.

Я нырнул в Море.

В Море продолжалось строительство. Платформа снова раздалась вширь: стены по краю поднялись в мой рост, между ними появились основания арок, а от центра к краям легли проходы. Что тут строится? Обсерватория? Крепость? План застройки обходился без моих советов. Ладно. Достроится — тогда и разберусь.

За границей Моря стоял весь полукруг. И темнота над ним шевелилась.

Они выставили максимально возможный строй. Аватары стояли на плите плотными рядами, а их хозяева за границей Моря выглядели выжатыми: тусклые проекции, искажённые от напряжения лица, злость в каждом взгляде. Прощальный экзамен.

Я поднял ладонь.

— Сразу о расчёте. Снаружи у статуй сейчас толпа, а стража дежурит посменно. Рога я подготовлю после боя, но устанавливать их при сотне свидетелей не полезу. Дайте мне одну-две недели. Прослежу за постами и сменами, выберу время, когда людей будет меньше, и поставлю всё тихо.

Багрот переглянулся с остальными демонами.

— Две недели, человечишка. Не больше.

— По рукам.

Я поднялся на стену фундамента, положил ладонь на камень и выдохнул.

Веер Разлома развернулся от стены на всю ширину плиты. Багровая волна прошла через строй, и аватары осыпались искрами. Все. Одним ударом. Верхнее Море полыхнуло, залив платформу багровым светом.

Повисла долгая тишина. Потом первым через границу на мою плиту шагнул Багрот. Следом протиснулись Многоглазый, гребенчатый, костяной со своими пластинами, длиннорукий и остальные хозяева аватаров, которых я три месяца рубил в щепки каждое утро.

— Счёт закрыт, человечишка, — объявил Багрот с интонацией казначея, зачитывающего приговор. — Десять миллионов аватаров, как договаривались. Легион своё слово сдержал. Теперь твоя очередь. Срок пошёл.

— Рога! — вразнобой поддержали остальные демоны. — Рога давай!

Тысячелетние повелители ужаса. Гроза миров. Стоят в чужом Море и хором требуют оплату, хотя отсрочку согласовали минуту назад. Чисто артель у конторы в день получки.

— Долг признаю полностью. Рога начну готовить сегодня, а за постами прослежу лично. Не позже чем через две недели выберу тихую смену и установлю всё без свидетелей.

Багрот поднял лапу, и хор стих.

— Легион считает дни лучше любого казначея, человечишка. Не опоздай.

— Не опоздаю.

Из Моря я вынырнул под гомон толпы и первым делом наткнулся на Барнабу. Старик стоял над моим новым деревцем, заложив руки за спину и задрав подбородок.

— Значит, так, экспериментатор, — объявил он. — Это дерево тоже казённое. Колышки переставлю сегодня. И очередь на дальние зоны теперь по особой записи, а то затопчут мне тут всё.

— Твоя территория, комендант.

— То-то же. — Он подумал и добавил почти ласково: — А за рощу спасибо. Весь сквер теперь при деле. Город, глядишь, опять бумагу с печатью пришлёт.

Пришлёт, куда денется. Через год Барнаба откроет тут маленькую секту озеленения, и набор в неё пойдёт строго по номеркам.

Я выбрался из сквера и подставил лицо солнцу. Настроение было отличное: рекорд мой, демоны согласны ждать, роща замкнута, дела идут без меня. Только срок родословной по-прежнему мешал расслабиться.

До срока пробуждения оставалось двадцать семь дней.

До дома Дайлов я добрался к полудню. Ещё с крыльца стало ясно: ну всё, распорядок дня полетел к чертям.

В прихожей стояли дорожные сундуки, а из гостиной сквозь запах пирогов доносился голос, которому полагалось находиться в трёх часах езды от города, на ореховых плантациях.

— … и накладные по третьей поставке я уже завизировала, так что отцу останется только печать…

— Элиза?

Она обернулась, и я невольно моргнул. Элиза? Обычно она ходила в простом рабочем платье с чернильным пятном на манжете и всем видом показывала: готова вытянуть хозяйство в прибыль в одиночку. Сейчас она улыбалась, у локтя лежал пухлый блокнот с закладками, а на холстине горкой поблескивали бронзовые орехи. Первая партия. Девять жилок на каждой скорлупе.

— Господин Винтерскай! — Она спохватилась и выпрямила спину, но продолжала улыбаться. — А я как раз… Вот. Докладываю.

Доклад уложился в минуту: экосистема устоялась, дожди больше не нужны, контракты обеспечены с запасом. Четыре убыточных хозяйства превратились в стабильное производство.

— То есть я там больше не нужен, — подытожил я.

— Нужны, — великодушно возразила Элиза. — Раз в месяц. Подписывать то, что я подготовила.

Каково, а? Три месяца назад она боялась лишний раз поднять глаза от блокнота, а теперь выдаёт мне мою же должностную инструкцию. Я сдержал ухмылку и кивнул с самым серьёзным видом, на какой был способен. Вот и главный итог года: люди окупаются лучше любых плантаций.

— А в город я вернулась готовиться, — добавила она и чуть порозовела. — До бала девять дней. Академия наконец утвердила новую дату. Бабушка сказала, что если я и в этот раз поеду «в чём есть», она отречётся от внучки прилюдно.

Ах да. Тот самый выпускной бал, который Академия отложила после нападений, обысков и общего городского дурдома. Элиза мечтала о нём ещё тогда, когда на платье не хватало, а на гордость хватало с избытком. Что ж, в этом году расклад другой: и платье будет, и гордость при ней, и пусть весь зал слушает, как скрипят зубы у её ненаглядных однокурсниц.

Договорить о балах нам не дали.

ТУК-ТУК.

В дверях появился Освальд с запиской на серебряном подносе.

— Посыльный от дома Марло, господин Винтерскай. Ответа ждёт.

Я развернул записку. Строки шли с наклоном, буквы были крупными, с длинными завитками. Писал человек в отличном настроении.

«Юноша. Я вернулся, город на месте, коллекция пополнилась. Долг за мной: чай и история, а за вами история и чай. Жду в любое удобное время, а лучше немедленно. О. М.»

Вот и планы на вечер. А может, Марло решит и главную проблему: он всю жизнь скупал редкости с рек и побережья и лучше всех в городе знал, где искать материалы глубинных вод.

— Элиза, побудешь за старшую? Присмотри за этими тремя. — Я кивнул на окно, за которым Дина увлечённо закапывала в клумбу что-то, судя по дёргающемуся хвосту Рида, ещё живое. Белая кошка наблюдала за процессом с перил крыльца с видом инспектора.

— Они по мне скучали, — просияла Элиза, и это было чистой правдой: кошка перебралась к ней на колени раньше, чем я закончил фразу.

К поместью Марло я поднялся через час, прихватив из перстня заготовленный подарок.

В доме коллекционера царил рабочий беспорядок. У ворот разгружали третью подводу, охранники с алебардами таскали ящики с морской печатью, а из окон первого этажа пахло солью, водорослями и застоявшейся морской водой. Экспедиция вернулась недавно, и находки ещё переносили с телег в дом.

Сам Марло распоряжался разгрузкой во дворе. За три месяца старик загорел до цвета старой палубы, а серый сюртук висел на нём свободнее прежнего. Зато энергии у него хватило бы на всю команду грузчиков.

— Юноша! — Он всплеснул руками, едва меня увидел. — Наконец-то. Садитесь, садитесь, чай уже несут. Вы обязаны это увидеть, пока я не запер её в хранилище!

Он показывал носовую фигуру: женщину с рыбьим хвостом, вырезанную из чёрного дерева. Солёная вода проела в древесине десятки мелких каверн. Марло успел показать ещё древний гарпун и костяную карту, где вместо севера значилось «туда, где тонет солнце». О находках он говорил с любовью, знакомой мне по хорошей кухне.

После третьей чашки чая я поставил на стол корзину. На мягкой ткани лежала отборная чешуя Туманного Горного Василиска: перламутровые пластины размером с ладонь.

Марло замер над корзиной и приоткрыл рот. Ещё немного, и замурлычет.

— Свежая… — выдохнул он, поднимая пластину к свету. — Юноша, вы разоряете меня на ответные любезности. Прошлую корзину я, между прочим, до сих пор не разобрал до конца, там одна пластина с двойным отливом, я на неё каталог завёл отдельный…

— Тогда услуга за услугу, — сказал я. — Взгляните на одну мою вещь. Опытным глазом.

Я положил Маску между чашками. На свету синеватые пластины потемнели.

Старик подобрался. Осмотрел маску на свет, капнул на пластины составом из тёмного флакончика, затем долго изучал её через лупу с зеленоватой линзой.

— Вуаль, — объявил он. — Добротная старая вуаль: лицо меняет, ауру глушит. Работа тонкая, секта была не из последних. Но, юноша, огорчу: сверх этого мой глаз не видит ничего. Обычная маскировка высокого класса. За неё вы своих денег не переплатили, однако и чуда в ней нет.

Я кивнул. Ответ совпал с расчётом: лупа Марло показала лишь свойства, объявленные на аукционе. «Глубинный Полог» остался скрыт. Похоже, Система прячет всё, что оцифровывает. Пока лишь догадка, зато полезная.

— И всё же ядро у неё осушено, — сказал я. — Мастер, который смотрел её до вас, обмолвился: для восстановления нужны материалы глубинных вод. Высокого ранга. Вы человек, который знает всё о морских редкостях в этом городе. Где такое ищут?

Марло перестал улыбаться. Он двумя руками вернул Маску на стол, поднялся, прикрыл окно и только потом сел обратно.

— Сначала условие, — сказал он тихо и очень серьёзно. — Этого разговора не было. И источника у ваших сведений нет. Дадите слово?

— Даю.

— Хорошо. — Он помолчал, собираясь. — Потому что предмет, о котором вы спрашиваете, в городе один. И принадлежит он дому Клейн.

Ну разумеется. А кому же ещё.

— А затопленный город? — спросил я. — Вы три месяца работали там. Неужели в руинах не осталось ничего подходящего?

— Ничего такого ранга, — отрезал Марло. — Мы проверили всё, до чего смогли добраться. Для здешних вод это уникальнейшая вещь, сохранившаяся с древнейших времён, когда, если верить старым легендам, энергии здесь было во много раз больше.

— Большая глубинная жемчужина, — продолжил он, понизив голос. — Патриарх добыл её в молодости, а как именно, никто не знает. Я видел жемчужину однажды, сорок лет назад, и до сих пор помню её свет. В ней содержится чистая энергия глубин высокого ранга. Столько, что при правильном использовании ею можно было бы насытить целый город. Это сокровище, достойное старших сект, а не одного провинциального дома. Старшие Клейны десятилетиями используют её для культивации. На ней держится их сила. Если вашей Маске вообще может помочь какой-то один материал, то этой жемчужины хватит с огромным запасом. Дом продаст причалы, суд и половину города, но её не отдаст. И тому, кто спросит о ней вслух, я не завидую.

Марло продолжал перечислять меры предосторожности.

Я убрал Маску в перстень, допил чай и поблагодарил хозяина.

Интерлюдия: триумф Элизы

В лавке готового платья мадам Розетты пахло крахмалом и лавандой. За последнюю четверть часа необычные посетители успели перевернуть лавку вверх дном.

— Этот подиум, — вежливо сказала хозяйка, — вообще-то предназначен для примерок.

Подиум заняла Дина. Она свернулась вокруг рулона бархата, а её перламутровый панцирь отбрасывал блики от ламп на стены. Сгонять зверушку никто не рискнул: во сне она обнимала бархат лапками и сыто причмокивала. Белая кошка устроилась на шкафу с лентами и щурилась на каждый отрез шёлка. Рид сидел у зеркала и выносил вердикты: на неудачные платья он зевал, показывая клыки.

— Не отвлекайся.

ТУК!

Бабушка Майя опустила трость на половицу.

— Розетта, третье. То самое.

Третье платье вынесли из подсобки на вытянутых руках, и в лавке стало тихо.

Платье сшили из тёмно-синего шёлка, а по подолу пустили тонкую серебряную вышивку.

Элиза смотрела на него и молчала. Когда-то, целую жизнь назад, она стояла у чужой витрины и высчитывала, сколько месяцев премии стоит такая ткань, а потом отдала последний медяк старушке на рынке и пошла домой, запретив себе оборачиваться. Тогда платье было мечтой о другой жизни. Теперь это был просто её размер.

— Примерьте, госпожа управляющая, — сказала Розетта.

От нового обращения Элиза улыбалась. Вот ради этого стоило три месяца жить на плантациях.

Элиза вышла из-за ширмы, и все разом выдохнули. Даже кошка на шкафу приподняла голову. Рид оглядел Элизу с прилавка, моргнул и не зевнул. Для него это была высшая похвала.

— Вот, — довольно произнесла Майя. — Теперь пусть Корделия готовит вежливую улыбку. И Сонечка Альмер пусть готовит. У них вся зима впереди, натренируются. Освальд!

— Туфли уже отложены, госпожа, — отозвался дворецкий из-за стойки. — Серебряная пряжка, каблук устойчивый. Как вы распорядились ещё во вторник.

— А себе, бабушка? — Элиза повернулась перед зеркалом, и серебряный подол пошёл волной. — Вы обещали.

— И себе возьму, — согласилась Майя. — Тёмный бархат и новую шаль. Кто-то же должен придать этому балу приличный вид.

Элиза расплатилась из собственного жалованья. Она отсчитала монеты без дрожи в пальцах, приняла свёрток и посмотрела в зеркало. Плечи расправлены, улыбка сама держится на губах.

Девять дней до бала. Она была готова к нему уже сейчас.

* * *

От Марло я спускался пешком и прикидывал в уме расклады.

Жемчужина. Сокровищница Клейнов. А у меня оставалось в запасе на всё про всё всего двадцать шесть дней, если округлять к худшему. Купить жемчужину у них не выйдет, выменять после всего того что между нами было. Смешно. Остаётся проникнуть в чужую сокровищницу и забрать жемчужину. Любой местный страж на этом месте уже потянулся бы за кандалами.

Тут я заметил, что над средним ярусом тянулся дым.

Ветер гнал серый столб от жилых кварталов у реки в сторону доков. Крыши перекрывали обзор, поэтому место пожара было не разобрать. Судя по направлению, горело где-то у воды. Надеюсь, соседи уже тащат вёдра.

Дым почему-то напомнил земную Масленицу: горящее чучело и костёр.

Улыбка ещё не сошла с моего лица, когда из-за угла в меня едва не врезался Кевин.

Он затормозил в последний миг, проехавшись подошвами по булыжнику, и вскинул голову. Лицо у него побелело как мел, и веснушки выступили ещё ярче. Он хватал ртом воздух и никак не мог заговорить.

— Господин… — выдохнул он наконец. — Дом Дайлов… Поместье горит!

Я сорвался с места раньше, чем успел осознать сказанное Кевином. Дайлы! Булыжник бил в подошвы, встречные шарахались прижимаясь к стенам. А с каждым моим шагом дым впереди становился всё темнее и гуще.

— Держитесь. Я бегу…