Из боевого донесения Военного совета Сталинградского фронта

в Ставку Верховного Главнокомандования

23 октября 1942 года

Войска 62-й армии Сталинградского фронта продолжали отбивать атаки немецких танков и пехоты в южной части завода «Баррикады» и в направлении завода «Красный Октябрь». Частям вермахта удалось прорваться к хлебозаводу, продвинуться за заводскую железную дорогу и просочиться к северо-западному углу завода «Красный Октябрь». Расстояние от переднего края боя до Волги сократилось до 300 м.

* * *

Избавили мы Зубова от немецких стрелков, и заводскую башню снова заняли его корректировщики. А на вечерней зорьке из-за Волги подала голос наша батарея.

Били от левого берега, из-за реки, 122-мм гаубицами: цель с закрытых позиций не видать, оттого и работали через пристрелку. С башни правил огнём корректировщик, а на левом берегу командир батареи получал его доклады и переводил в команды на орудия.

— По реперу первому, один снаряд, взрыватель осколочный… Заряжай! — покатилось над позициями. — Первое орудие… Огонь!

Ударило одно орудие. Далеко за развалинами, на немецкой стороне, встал огромным пыльным и дымным цветком разрыв.

— Недолёт, — доложили с башни. — Полста метров левее ориентира.

— Прицел больше два. Правее ноль-ноль пять. Огонь!

Выстрел, снова встал султан земли и дыма, уже ближе.

— Накрытие. Так держать.

— Батарея, прицел постоянный! Беглым, четыре снаряда… Огонь!

И тут ударили уже все четыре ствола разом, слитно, тяжело, так, что вздрогнула земля под ногами и осыпалась труха с цеховых стен. Пристрелявшись по реперу, батарея крошила цель, и за развалинами встала сплошная стена разрывов. А потом еще и еще. Так и вышло, что наши артиллеристы изрядно потрепали немецкие позиции. Теперь заводская территория за гарнизоном Зубова и дальше на километр была пристреляна и отработана.

Наша миссия как снайперов здесь закончилась, нужно было выдвигаться дальше. Задумка у командования была такая: наша противоснайперская группа должна пройти как можно больше заводских участков там, где немецкие стрелки особенно докучали, и ликвидировать этих слишком метких стрелков противника. А заводы в Сталинграде были целыми посёлками: цеха, конторы, склады, бараки, рельсы, отвалы шлака. Свои городки внутри города в северной его части, где сейчас и шли самые страшные бои.

— Приказ пришёл, — сказал Зубов, разворачивая передо мной карту. — Выдвинуться вам вот сюда. Тут батальон Коробейникова. У них тоже снайперы немецкие лютуют. — Он ткнул толстым пальцем в обозначения на бумаге. И помолчал. — И вот что, Сотников. Ты уж береги себя. Ну… себя и своих. Я же вижу, как вам работать приходится. По краешку, да по лезвию…

— Все под пулями ходим, товарищ лейтенант, — кивнул я.

— Нет. — Зубов нахмурился. — Вас будто на смерть посылают, в самое пекло.

— А вы, значит, тут на пляже загораете.

— Мы — другое. Мы окопались, ждём приказа в атаку, чтобы соседний цех отбить. А у вас работа — немецких стрелков выбивать. А они сложа руки сидеть не станут. Это, считай, вас на дуэль отправляют. Повезёт — ты его. Не повезёт… — Он замолчал.

— Откуда такие настроения, товарищ лейтенант? — Я даже попробовал его подбодрить.

— А тут ответ простой. Хорошие вы люди, Сотников. Прикипел я к вам за эти дни, чего скрывать. А я всякого насмотрелся, знаю, чем такое кончается. — Он махнул рукой. — А, ладно. Язык мой поганый. Ты не слушай меня, однако всё ж будь поосторожнее, прошу… в лоб не лезь, смекалкой бери. Ты-то смекалистый, я вижу, вот тем и жив будешь. Дуэль за вами будет, это точно. Или как оно там зовётся, когда стрелок против стрелка? Правильно я назвал?

— Так и зовётся, — улыбнулся я. — Снайперская дуэль. Всё ты верно сказал, товарищ Зубов. Спасибо, как говорится, за гостеприимство.

— Тебе и твоим бойцам крепкое спасибо, — он пожал мне руку, а потом вдовесок еще обнял и похлопал по спине. — Может, свидимся…

* * *

Ушли мы ночью. Нам собрали паёк, подкинули патронов — благо и моя самозарядка, и Гришкина, и мосинка Алии ели один и тот же наш винтовочный, семь шестьдесят два. Старый патрон, ещё царской поры, с выступающей закраиной на донце. За границей от такой схемы давно ушли, а нам она служила исправно: патрон упирался в патроннике закраиной, экстрактору было за что надёжно ухватить стреляную гильзу. Не самый изящный боеприпас, зато проверенный, и все советские боевые винтовки под него конструировались, и заводы такие патроны клепали миллионами.

Подкинули нам и специальных патронов: бронебойных да бронебойно-зажигательных, с калёным сердечником. Совсем немного, по паре обойм, но снайперу много и не надо. Их разделили мы с Гришкой между собой поровну.

Шли в темноте, иногда останавливаясь, подсвечивая в каком-нибудь укрытии карту, которую для нас перерисовали от руки, специально под этот выход. На ней нанесли и наши позиции, и немецкие — как есть по самым последним сводкам. Сплошной линии обороны тут не было и в помине. Немцы вклинивались в наши порядки, наши — в немецкие. Цех их, цех наш, а бывало, что и один цех пополам: одна половина за нами, другая половина за фрицем. И всё это могло меняться по нескольку раз на дню.

Ночь выдалась глухая и беззвёздная, самая для нас подходящая. Шли медленно, от одного здания к другому, подолгу замирая и слушая темноту. Город и ночью не спал: где-то далеко била артиллерия, взлетали и гасли ракеты, вычерчивая на низких тучах синие отсветы, а над северными кварталами стояло ровное зарево — там что-то горело давно и занялось явно ещё надолго. Пахло гарью, толом и иногда мертвечиной, к чему за эти месяцы я так и не привык.

Карта напоминала путаную схему, в которой сам чёрт ногу сломит. Посёлок лежал вкривь и вкось, здания раскиданы без какого-либо логичного порядка, а тут ещё и такой винегрет, чёткой линии фронта нет. Идёшь, вроде бы, по своей земле — и вдруг утыкаешься в развалины, где сидит немец.

Так мы едва не влипли. Гришка шел впереди и вдруг замер, прижался, а потом и вовсе упал.

— Немцы! — зашептал он, отползая назад.

— Вижу, — прошептал я и тоже залег, сделав знак Алие, но она и без жеста уже вжалась в землю.

Впереди, в развалинах, маячили силуэты с хорошо узнаваемыми очертаниями немецких касок.

— Давайте назад… — скомандовал я. — Быстро и тихо.

Нам удалось уйти незамеченными, остановились отдышаться.

Гришка сетовал:

— Я уж обрадовался, думал — дошли. Гляжу — впереди огонёк. А голоса-то не нашенские. Тьфу!

— Внимательнее, Григорий, смотри в следующий раз. Считай, повезло нам, — хмуро проговорил я. — Помалкивали бы фрицы — и вышли бы мы прямо на них… В общем, всё. Больше так не рискуем. Тут не понять, где наши, где немцы. Сделаем так…

Я развернул карту, прикрыл её от ветра своей самодельной снайперской накидкой, еще раз посмотрел на обозначения.

— Слушайте приказ. Отходим вглубь, к своим позициям ближе. Делаем дугу, вот так, — я провёл пальцем, — в сторону Волги, вдоль русла. И выходим к Коробейникову с тыла, где у него склады и железнодорожная ветка.

— Долго это, — почесал затылок Гришка. — Они же нас там ждут.

— Да, не быстро. Зато живые будем. Дольше идёшь, целее будешь!

Так и порешили. Только и по своим тылам ночью брести — забота не легче. Свои же в темноте примут за немецких разведчиков или диверсантов и невзначай шлёпнут. Идти надо было тихо, а тихо — значит медленно. К рассвету мы вымотались вконец, хоть днём и заранее поспали. Нужно было передохнуть, тем более что посветлу двигаться всё равно нельзя.

Забились мы в продуваемый всеми ветрами разрушенный барак, где до войны жили заводские. Половина крыши обвалилась, стену навылет пробило снарядом, но угол уцелел, и в этом углу нашлись железные койки с провисшими сетками. Мы стряхнули с матрасов бетонную крошку и штукатурку. Пахло сыростью и мышами. На стене ещё висел кусок газеты, довоенной, с фотопортретом улыбающегося рабочего-ударника. На часы первым я поставил Гришку — он сам напросился.

— Через два часа буди, сменю, — сказал я.

Алию будить в караул не стали. Не потому, что не доверяли, а рассудили так: мол, пока еще непривычная она к караульной службе, да и девушка, силы надо бы поберечь. Так мы думали. А вышло, что Валиева повыносливее нас с Гришкой: мы оба после госпиталя, а она к тяжёлой работе привычная, на кухне-то и вёдра ворочала, и котлы. Даже обиделась, поднявшись, что её обходят.

Голова моя едва коснулась матраса, и в сон я провалился разом. За войну выработалась привычка: используй любую минуту для сна. Спал я чутко, но с разбором. Дальние выстрелы, взрывы, гул самолёта — на них не просыпался. А вот шорох рядом, осыпь камешков, скрип доски под чужим шагом — от этого подбрасывало мгновенно.

Только уснул — как чую, кто-то подходит. Открыл глаза.

— Ты, что ли? — уставился я на Демидова. — Два часа уже прошло? Так быстро…

— Час всего, — прошипел Гришка, присев на корточки. — Алексей… там немцы.

— Какие немцы? — Сон слетел разом. — Откуда?

— Не знаю. — Он развёл руками. — То ли мы в темноте запутались и неточно вышли, а то ли всё поменялось.

Я подобрался к окну, выглянул осторожно.

По улице как ни в чём не бывало шли двое. В немецкой форме, а за спинами на лямках громоздкие жестяные термоса. Шли, не таясь, не оглядываясь, и оживленно переговаривались.

Тогда я ещё не знал, что немцы за ночь продвинулись, отбили изрядный кусок заводского посёлка. И Зубов, когда нас отправлял, того тоже не знал и знать не мог. Обстановка в городских боях менялась не то что за день — за несколько часов могло все перевернуться. Цех, склад или барак могли по три раза за сутки перейти из рук в руки. А эти двое шагали так спокойно, что сразу становилось ясно: тут теперь немецкий тыл.

Я снова склонился над картой, привязал местность к бумаге. По всему выходило — мы ровно там, где должен стоять батальон Коробейникова. Только вот никакого Коробейникова тут больше не было. Я вспомнил ночные разрывы, что молотили как раз из этой части, когда мы огибали посёлок по дуге. Похоже, немцы батальон смяли. Может, отступили наши?

— Вот что, Григорий и Алия, слушайте внимательно, — проговорил я тихо. — Мы сейчас в немецком тылу оказались.

Гришка присвистнул сквозь зубы. Алия, уже проснувшаяся, только молча подобралась ближе.

— А раз так, — продолжал я, — уходить будем ночью. Сегодня сидим здесь и наблюдаем. Мы не знаем, где у них огневые точки, где гарнизон окопался. Сунемся — напоремся и погибнем в перестрелке ни за грош. Запомните оба: снайпер в ближний бой не лезет. Никогда. Всегда его избегает. Наши винтовки для ближних боев слишком медлительны, любому автомату всегда проиграют.

— Сидим, значица… — вздохнул Гришка, и тут же, оживившись, предложил: — А тех двоих с харчами на спинах шлёпнем?

— И нарушим сразу несколько правил снайпера, — сказал я. — Ну-ка, Григорий, какие, назови…

— Да ну тебя, Алексей. — Он насупился. — Заладил. Я же учёный уже, снайпер. Сколько можно-то меня экзаменовать. Я просто так предложил, знаю, что нельзя стрелять. А ты лучше Алию спроси. Чего меня-то сразу?

Гришка покосился на девушку и стушевался. Ему до смерти не хотелось выглядеть перед ней несмышлёным троечником.

— Ну ладно, ладно. — Он вздохнул. — Во-первых, силы противника не знаем. Во-вторых, цель не приоритетная, рядовые они, обычные. В-третьих, пути отхода еще не разведаны.

— Молодец. Садись, пять.

Так что теперь мы обосновались в бараке, по очереди наблюдая за местностью.

— Жрать охота — аж кишки сводит, — буркнул Гришка. И, поймав на себе осуждающий взгляд Алии, поправился: — То есть кушать хочется так сильно, что в животе крупинка за крупинкой, гоняется с дубинкой.

Я усмехнулся про себя. С того самого момента, как он добыл Алие винтовку, Гришка при ней держался иначе. Считал, видно, что открылся ей в чувствах, хотя ничего такого и не говорил. А эти его фразы неуклюжие, эта вдруг прорезавшаяся стеснительность — детский лепет, да и только. На фронте, где женщина редкость, многие бойцы так возле них увивались, кто в шутку, кто всерьёз, но комплименты сыпали щедро. А для Гришки это, видно, было что-то сокровенное и незнакомое. Я его пока не трогал, не наставлял, как лучше к девушке подход найти, ведь у нас здесь и сейчас боевая вылазка, а не лямур-тужур.

Но подсказать парнишке как-нибудь на досуге так и тянуло. Ещё дождаться бы нам этого досуга…

Позавтракали тушёнкой, не разогревая: огня разводить нельзя. Забились в самый тёмный угол и осторожно закидывали в рот куски, чтобы ложка о банку не звякнула.

* * *

Время тянулось медленно. Мы сидели в темноте по углам, по очереди наблюдая за улицей через голые оконные проёмы, и я по крохам собирал картину немецкого тыла. Вот протарахтел мотоцикл с коляской. Вот двое солдат протащили катушку кабеля. После полудня мимо нашего барака прошли двое рядовых с карабинами, а с ними унтер-офицер с автоматом, явно из тылового обеспечения, хозяйственник.

— Разгуливают, как по Бродвею, — зло прошептал Гришка. — Как у себя дома.

— У них дома Бродвея нет, — шепнул я. — Бродвей в Америке.

— Ну и ладно… Главное, чтоб по Красной площади им не гулять. Не про них она.

Группа шла между нашим бараком и соседним. Соседний был посправнее, даже почти уцелел, оттого мы ночью в него и не сунулись: в развалинах-то безопаснее, а целое здание немец может и обыскать.

И тут один из троих вдруг остановился. Обернулся к целому бараку, ткнул пальцем в окно. Проем был завешен чем-то тёмным, тряпьём или одеялом. Стёкол давно не осталось нигде в округе, а это окно зачем-то кто-то завесил. Немец что-то сказал. Все трое развернулись и вошли внутрь.

— Чего это они? — Алия придвинулась к проёму, не сводя глаз с двери, куда вошли фрицы. Винтовку она держала наготове — за эти дни уже пристрелялась к ней, приноровилась. Вчера, когда по цеху Зубова строчил немецкий пулемёт, она с боковой позиции сделала по нему несколько выстрелов, переползая после каждого. Пулемётчика не достала, далеко было и видимость плохая, но заставила замолчать. И убедилась, что винтовка бьёт кучно. Ей и надо-то было несколько выстрелов, чтобы к ней привыкнуть: на курсах Осоавиахима она тренировалась на точно такой же, с таким же довоенным оптическим прицелом.

Через некоторое время из барака донеслись женские крики.

На улицу выволокли двоих. Пожилую женщину и девушку. Как они там оказались, прятались ли, жили ли — бог весть. В этом аду ещё цеплялись за жизнь мирные, забивались в подвалы и развалины.

— Вот суки, — прошипел Гришка и вскинул винтовку.

Алия тоже подняла ствол.

— Не стрелять, — сказал я тихо, но так, что оба замерли. — Ни в коем случае не стрелять.

Немцы были заняты пленниками и в нашу сторону не смотрели. Мы могли снять их без труда, всех троих. Но снять — значило выдать себя. Их подразделение явно стояло рядом, а мы в чужом тылу втроём. Первый же выстрел приведёт сюда целое отделение, а то и взвод.

Я это понимал головой, каждой клеткой понимал. Правило было железное, писанное кровью: снайпер в чужом тылу обязан быть невидим, снайпер не вмешивается, снайпер терпит. Мы рисковали не только своими тремя жизнями — всем заданием, ради которого нас сюда послали. И я держал своих взглядом, одним взглядом: не сметь.

А смотреть на то, что творилось за окном, не мог.

Немцы толкали женщин прикладами, гоготали, гнали по улице, будто скотину. Пожилая, видимо, мать второй, что помоложе, всё оборачивалась к дочери, что-то ей говорила, а та мотала головой. Унтер схватил девушку. Верхней одежды на ней не было, одна кофта, и девушка тряслась то ли от холода, то ли от страха, вырывалась, а он держал её крепко за волосы, намотав на кулак в кожаной перчатке. Девушка всё пыталась вырваться.

— Смотрите, какая дикая козочка, — сказал унтер по-немецки. Я и сам удивился, что такое разобрал, но сейчас каждое слово резало, как нож и уже от этого становилось понятным.

Он рванул на девушке кофту, обнажая грудь. И тут мать метнулась вперёд и вцепилась зубами в запястье тому, что тянул её дочь. Унтер вскрикнул, отшвырнул женщину, та была легкая, худая и сгорбленная. Она отлетела и упала на землю. Унтер ещё ударил её сапогом, лежащую, в живот. А сам снова повернулся к девушке, потащил.

Мать приподнялась, схватила с земли обломок кирпича, замахнулась.

Двое рядовых были начеку. Вскинули карабины.

Ещё секунда — и её застрелят. Она даже замахнуться не успеет.

— Брось кирпич, дурёха!.. — я успел только выдохнуть это про себя, зная наперёд, что не поможет.

И тут рядом со мной грянул выстрел.

Стреляла Алия. Тот из рядовых, что первым навёл карабин на женщину, дёрнулся вперёд и рухнул. Наповал его сняла.

Дальше всё пошло само, руки решили за меня. Раз уж выстрел прозвучал, прятаться было поздно, оставалось одно: свалить всех троих, пока они не опомнились. Немцы ещё только оборачивались на звук, ещё не поняли, откуда бьют, а я уже вёл прицел на унтера.

Он что-то крикнул, запоздало и бестолково. Мой выстрел оборвал унтера на полуслове: пуля вошла ему в скулу и опрокинула навзничь. Третий рядовой резко развернулся в сторону нашего барака, даже успел вскинуть карабин, повёл им, в страхе и злобе ища цель, но Алия уже дослала патрон, и её пуля достала его раньше моей.

Всё кончилось в несколько секунд. Трое немцев остались лежать на холодной сталинградской земле, там, где минуту назад скалились и куражились.

Женщины вскочили. Молодая, прижимая кофту, кинулась к матери, помогла ей подняться, и обе метнулись назад, в барак.

— Команда была не стрелять! — прошипел я зло.

Хотя злился больше на себя: знал, что и сам бы не выдержал секундой позже, терпи — не терпи, а рука бы сама нажала спуск. И добавил, рубя слова:

— Винтовки за спину. Вещмешки забрать. Уходим! Быстро!..

Медлить было нельзя ни секунды. Выстрелы уже услышали. И сейчас сюда наверняка целой толпой бежали немцы. Так что мы разом похватали вещмешки и оружие и кинулись к выходу.

Только уйти нам не дали.

Автоматные очереди хлестнули по дверному проёму совсем рядом. Брызнула кирпичная крошка, что-то зазвенело, посыпалось. Я едва успел отшатнуться за простенок.

— Назад! — крикнул я своим. — В глубину, к стене!

Мы отпрянули от двери. К бараку, стреляя на бегу, бежали немецкие солдаты. Много.

Мы оказались в мышеловке.