— Назад! — крикнул я своим. — В глубину, к стене!

Мы отпрянули от двери. К бараку слева подтягивались немцы. Примерно полвзвода навскидку. Двое автоматчиков прямо на ходу коротко били по проему, остальные двигались перебежками, лишь иногда припадали на колено для выстрела и снова бежали. Выход был один, да и тот уже простреливали. И, как назло, окна барака выходили все на одну переднюю сторону. На атакующих.

— По проёмам не мельтешить! — Я уже переваливался за перевёрнутый шкаф, к дальнему окну. — Гришка, левое окно! Алия, тебе правое, следи за углом! Не торопиться, каждый выстрел по цели. Патроны беречь!

Барак наш был одним из немногих кирпичных строений заводского посёлка, что ещё как-то держались после бомбёжек и артобстрелов. Рабочее общежитие, его строили на совесть. Окна узкие, простенки в полметра. Для обороны лучше не придумаешь, да только нас всего трое, а немцев все прибывало и прибывало.

Я прижался к простенку, поймал первого в перекрестие оптики. Спокойно, почти как на стрельбище, если забыть, что по окнам сейчас били сразу из нескольких стволов, вел стволом за его бегом

Выдох. Пауза.

Немец был шагах в сорока, бежал пригнувшись, с карабином наготове. Я выжал спуск. Враг со всего ходу, будто просто споткнувшись, влетел башкой в битый кирпич. Я даже услышал, выделив во всём шуме, как звякнула каска.

«Светка» сама выбросила гильзу и дослала следующий патрон. Я уже переводил перекрестие дальше.

Справа хлопнула мосинка Алии. Немец, добежавший до угла соседнего дома и высунувшийся было дать очередь из автомата, судорожно дёрнулся и навсегда исчез за стеной.

Слева выстрелил Гришка. Промазал, выругался, снова поймал бегущего в прицел и ударил второй раз. Тот ещё раз неуклюже шагнул и рухнул. А потом пополз.

— Черт! — ругнулся Гришка. — Ранил только!

— Не части! — крикнул я ему. — Целься!

— Целюсь! — пробурчал он. — Их же прёт… как тараканов!

Мы отстреливались, сняли еще двоих, и Гришке, наконец, повезло, он подстрелил одного, с карабином, пробив голову вместе с каской. Немцы залегли. Быстро поняли, что в лоб барак не взять. Рассыпались по воронкам, за бетонные плиты и груды щебня, начали обходить с обеих сторон. Кто-то невидимый командовал ими, я слышал его короткие и хлесткие выкрики, будто лай злой псины.

Пока они бежали в лоб, мы их успели проредить, а теперь они брали нас в полукольцо. Немцы прицельно били по проёмам, не давая поднять головы, пули щелкали в нишах и выкусывали кирпич.

Я откатился от окна, перебежал к другому, выглянул на миг, срезал одного, что перебегал слева, и снова ушёл вглубь. Сделал выстрел — сменил место. Вот только мест здесь не особо много — выбитые окна одноэтажного барака, все одинаковые и все хорошо простреливаются.

— Командир! — крикнул Гришка от своего окна. — С правой стороны обходят! За трансформаторной будкой!

Плохо. Обложат со всех четырёх стен, и всё — хоть там и нет окон, но смогут подобраться вплотную к фасаду и закидают гранатами через окна, а тогда уж конец. Пока есть дистанция и имеется куда сменить позицию, снайпер силён. А запертый в одном доме, в кольце, он теряет преимущество.

— Не высовывайся! — крикнул я. — Бьём тех, кто обходит. Не пускать в тыл!

Фашисты расползлись по флангам, прячась в укрытиях. И доставать их стало сложнее. И вот в окно залетела первая граната. Один из них, выходит, всё-таки обошёл нас. Пробрался, пригибаясь, под оконными проёмами и швырнул гранату. Благо, она попала в помещение, где не было ни меня, ни Алии, ни Гришки. Рванула так, что зазвенело в ушах. Обдало пылью и крошкой. Простенки нас защитили, только взрывная волна изрядно потрепала наш слух.

— Они под окнами! — крикнул я. — Гранаты к бою!

Сам достал лимонку и швырнул первым. Швырнул её так, чтобы она далеко не улетела. Лишь выставил руку за разбитый подоконник и сразу отпустил эфку, чтобы упала аккуратно под фундамент.

Ба-бах!

Раздался взрыв и яростные крики. Очевидно, «подарок» угодил в яблочко. Кого-то убило, а кого-то посёкло осколками. Следом рванула граната Гришки. Там криков не было, только злая ругань немцев.

Мы держались уже, наверное, минут десять-пятнадцать, и за это время я сменил третий магазин. Боезапас уходил быстро. Это начинало тревожить.

— Доложить по боезапасу! — крикнул я своим.

— Полмагазина! — крикнул Гришка от своего окна. — Последние!

У Алии тоже оставалось немного патронов. А немцы всё подтягивались.

Причём они больше не лезли напролом. Залегли среди развалин, держали окна под огнём и чего-то ждали. Через несколько минут стало понятно, чего или кого.

— Командир! — голос Гришки дрогнул. — Огнемётчик!

Я увидел его на секунду — тот перебегал за обломками стены, пригнувшись под тяжёлым ранцем. За спиной два баллона, в руках длинная трубка огнемёта. Подкрадывался сбоку, осторожно, от укрытия к укрытию, выбирая нужный угол к нашим окнам.

Если подберётся ближе и даст струю внутрь — нам конец.

— Снять сможешь? — крикнул Гришка.

Я поймал край плиты в прицел. Пусто. Огнемётчик уже ушёл за бетон.

— Не достану. Угол закрыт!

Со стороны Гришки его тоже почти не было видно.

— Я сниму! — крикнула Алия. — Вижу!

— Бей в бак! — быстро скомандовал я.

— Есть! — ответила она так быстро, что я засомневался, услышала ли. Кажется, она всё уловила ещё до того, как я договорил.

Секунда, другая. За огнемётчиком подтягивались осмелевшие немцы — человек шесть, держась чуть позади, прикрывали его перебежки.

— Бронебойно-зажигательный! — крикнул я. — Успеешь зарядить?

— Я ими уже стреляю! Обычные кончились! — ответила она, не отрываясь от прицела, чуть глухо.

И вот огнемётчик выскочил из-за плиты. Всего на несколько секунд открылся нашей Алие.

Та выстрелила. Пуля ударила точно в бак за спиной солдата.

Рвануло так, что на миг всё пространство перед нами стало оранжево-красным. Огненный шар махом съел огнемётчика вместе с шедшими за ним немцами. «Поджигателя» и двоих немцев убило сразу, швырнув на кирпичи. Остальных накрыло огнём, на них мгновенно вспыхнула вся одежда, даже лица запылали. Один, дико крича и взмахивая руками, сделал несколько слепых шагов и рухнул, принявшись кататься по земле. Другой завертелся на месте, но потом тоже упал, а третий смог убежать — как был, живым факелом. Но не очень-то далеко.

— Вот это попала… — выдохнул Гришка.

Алия уже передёргивала затвор и целилась.

И тут по нам откуда-то стеганул пулемет. Пули прошлись по всем проемам, заставив нас спрятать головы.

— Пулемет не вижу! — крикнул Гришка.

— Там он, в цехе напротив, в окне! — отозвалась Алия.

Я осторожно выглянул, и вовремя — увидел пульсирующий огонёк на конце ствола пулемёта. Он строчил из проема, обложенный мешками с песком. Немцы успели соорудить пулемётное гнездо наскоро, чтобы прижать нас огнём и дать остальным приблизиться к дому. Лишь только пулемёт застрекотал, заставляя нас спрятать головы, фрицы оживились, попёрли. Смогли выбраться из укрытий, отползти в сторону и, наконец, начать обходить дом. И вот уже бухнула в нашем бараке очередная граната. Снова мимо, рванула в пустом закутке, но если дать им упорствовать, то когда-нибудь и до нас достанут.

Стоило пулемётчику заработать, как нас прижали бы к полу и стали закидывать гранатами.

— Назад! — скомандовал я. — В глубь! От окон!

Гришка и Алия подчинились, а я остался держать окна. Не знаю как, но ведь бросить окна — означало впустить немцев. Остаться — погибнуть от гранат. Выбора нет, а раз нет, то и думать нечего.

— Сдохни! — прошипел я и выстрелил в пулеметное гнездо.

Бронебойно-зажигательная пуля без труда пробила мешок с песком, а заодно прошила и пулеметчика. МГ заглох, да вот только он уже сделал свое черное дело. Фрицы облепили дом как муравьи, подошли вплотную. Я слышал уже топот первого прямо в бараке.

Отпрянул от проема и залег, приготовившись встретить бегущих. Вот только патронов почти нет. Снайпер ходит налегке и объемный боезапас для штурмовых и осадных боев не берет.

На будущее нужно дополнительно раздобыть автоматы, мне и Гришке — мелькнула запоздалая мысль. Да что там, что до автоматов нам не дотянуть. Жить осталось минуту-две. В плен мы не сдадимся, да и не берут снайперов в плен, а значит…

* * *

И тут за спинами немцев застрочили автоматы. Из развалин прямо в тыл осаждающим ударили неизвестные. Захлопали выстрелы. Немцы, прижатые к нашему бараку, залегли и развернулись к нападавшим.

Тот что забрался в барак, тоже залег где-то. Я осторожно высунулся — он лежал на полу, только был уже мертв, кто-то из моих его снял.

Я выглянул в окно — думал, увижу бойцов Красной Армии, а заметил лишь гражданских. Присмотрелся ещё раз. Нет, это были бойцы, но в гражданской одежде.

— К окнам! — скомандовал я.

— Мы здесь, командир! — отозвался Гришка.

Как они так быстро вернулись к окнам, я сначала не понял, а потом до меня дошло. Они никуда не уходили, лишь сделали вид, что подчинились. Продолжали, значит, держать оборону, несмотря ни на что.

Среди немецкой пальбы отчётливо хлопали наши винтовки, а между ними коротко трещали ППШ.

— Наши!!! — Гришка аж высунулся, но вовремя спохватился. — Откуда⁈

— Голову убери! — рявкнул я.

Немцев, зажатых теперь с двух сторон, такое совсем сбило с толку. По спине им били из развалин, которые они считали пустыми. Все развернулись на новый огонь, часть залегла, часть начала пятиться к бараку, где мы их и приняли.

— Бей! — крикнул я своим. — Пока они меж двух огней!

— Я пустой! — крикнул Гришка.

— В коридоре фриц! Карабин!

— Понял!

И через некоторое время захлопал немецкий карабин в руках Демидова.

Мы снова ударили враз втроём, и немцам пришлось совсем туго. Они отползали, прижимались к стене барака, но там Гришка достал их гранатой, снятой с убитого. Фрицы отступали, оттягиваясь за развалины, тут кто-то бросил дымовую гранату, и двор стало затягивать белёсым дымом. Солдаты противника отступили, их, судя по всему, осталось немного. А от соседнего барака к нам короткими перебежками, от укрытия к укрытию, двигались какие-то люди. В ватниках и драных пальто, в общем кто в чём.

— Эй, славяне! — долетело оттуда хриплое. — Живые? Держись, подмога пришла!

Их было четверо. Впереди, тяжело пригибаясь, бежал седой мужик с ППШ, за ним двое помоложе и парнишка, совсем зелёный. Ввалились к нам в барак, и седобородый, отдуваясь, привалился к стене рядом со мной.

— Ещё б минут пять, и всё бы вам, соколики, кранты, — выдохнул он.

— Спасибо вам… Кто такие? — спросил я, не опуская винтовки.

— Свои. Семён я. — Он вытер белесую щетину рукавом. — Из партизанского отряда мы. Когда немец посёлок перерезал, часть наших здесь осталась. Было двенадцать, осталось, видишь, четверо. Теперь тут копошимся, немцу под хвост солью сыпем. Углядели, что вас обложили, ну и подсобили. Только уходить надо, товарищи снайпера, сейчас. Опомнятся, силу подтянут и задавят. Нас на всех не хватит.

Я и сам это понимал. Второй такой возможности нам не дадут.

— Куда ж уходить? — Я кивнул на окна. — Кругом немцы.

— Под землёй уйдём. — Семён прищурился. — Ход скрытый знаю. За мной!

Короткими перебежками мы выбрались из барака. Кругом валялись трупы немцев. Кто-то, умирая, стонал. Мы добежали до барака напротив. Туда, где скрылись женщины.

Ту девушку и её мать я увидел в ближней комнате. Мать сидела на полу, привалившись к стене, и прижимала к себе дочь., а рядом лежал с простреленной грудью скудоусый парнишка.

— Прохор… — Семён снял шапку. — Эх, Прошка наш. Девятнадцать годочков всего.

Постоял над ним, покусал губу, надел шапку обратно.

— Опосля. Всё опосля. Живых спасать надо. — Он поднял голову. — Прошку сейчас не унести. Вернёмся, как немец отойдёт. Не оставим, — он повернулся к женщине. — Показывай, Вера… Ты говорила, ход есть…

— Есть, — устало выдохнула она. Поднялась на ноги. — Давайте за мной.

* * *

Спускались мы через пролом в полу дальней комнаты, где взрывом вывернуло бетонную плиту. Под ней открывался лаз, из которого тянуло холодом и погребной сыростью. Мать спасённой девушки — звали её Верой — полезла туда первой. Они с дочерью, как оказалось, тут и прятались уже второй месяц.

— Тут старые подвалы один к другому встык подходят, — быстро говорила Вера, пока мы спускались по щербатым ступеням в темноту. — Где проход заложен был кирпичом, там мы с бабами сами выбивали, ломами, чтобы ополчению ход был. Дальше теплотрасса от заводской котельной шла, так по ней тоже пройти можно. А под котельной лаз к оврагу. Если дорогу знать, до самого оврага, наверх не показываясь, добраться можно. Мы с Настюшей тут всё облазили, пока прятались. Немцы сюда без нужды не лезут: ходов не знают, опасаются.

— Что же вы не ушли? — спросила Алия.

— Я член Сталинградского комитета обороны, дочка, — ответила Вера. — Мне ответственное поручение дали — организовать подземные ходы. Как же я уйду… Наши-то все погибли…

Настей, как можно было понять, звали ее дочь, она в той комнате не осталась, пошла с матерью. При тусклом свете фонарика я разглядел её: молоденькая совсем, лет семнадцати, тоненькая, с большими испуганными глазами. Кофта на груди была разорвана — там, где хватал её унтер. Она, вздёрнув худые плечи, куталась в пальтишко.

Мы шли гуськом по низкому тоннелю. Кирпичный свод был весь в потёках, под ногами хлюпала вода, где-то капало, пахло плесенью и застоявшейся водой. Семён шагал впереди с немецким фонариком, он светил поярче моего. За ним Вера, она указывала повороты, следом мы, а замыкали трое оставшихся партизан.

— Сюда, товарищи, сюда, — приговаривала Вера. — Тут сейчас низко будет, головы берегите. А за поворотом лаз в старую котельную, оттуда уже к оврагу выйдем, а там и до наших недалече, если ночи дождаться.

— Спасибо вам, теть Вера, — сказал я. — И тебе, Семён. Кабы не вы…

— Свои люди, чего там. — Семён обернулся, усмехнулся. — Откуда сами?

— Из центра.

Партизан посмурнел вдруг лицом, помолчал и проговорил:

— Только вот что я тебе скажу, снайпер, коли ты по этой же части стрелковой. Поберегись тут особо. В центре как раз завелись у немца меткие стрелки с оптикой, пятеро их.

Я насторожился.

— Пятеро? Ты не путаешь, отец?

— Кабы путал. Я их сам высмотрел, в бинокль трофейный, издаля. Они и Лёвку положили. Дурак, высунулся… Эх… предупреждал ведь.

— В центре, говоришь?

— За центром они себе тренировку устроили, ближе к окраине. Но нет там немецких тылов. Стало быть, они где-то в центральной части окопались. А значит, готовятся для чего-то важного. Напоролись мы на них с Лёвкой. Видели их, чтоб её, тренировку. Один я живой остался.

Пятеро стрелков, не охотник-одиночка, каким был баварец. Какова их задача, какова их цель? Тех, что мы убили недавно, напротив башни — двое, а этих пятеро. С ними я ещё не сталкивался. Видимо, у них какое-то особенное задание, но какое?

— Чую, они кого-то важного выискивать будут, — проговорил Семен. — Не похоже на обычных охотников, раз им время дали на подготовку. Таких привилегий в Сталинграде никому не дают.

— Спасибо, что упредил, отец, — сказал я наконец.

— Свои люди, — повторил Семён. И прибавил, видно, чтобы не молчать: — А намедни вон группу наших вытаскивали, из подвалов аптеки, за площадью. Девчонка с ними была, боевая, Татьяна, и морячок, шебутной такой, с автоматом. Они про снайпера Призрака сказывали. Так это… уж не тебя ли так кличут?

Я чуть не встал.

— Таня? Морячок — это Иван?

— Он самый, — Семён обернулся, и свет фонаря качнулся.

— Так это наши. Из моего дома. Дома Потапова… Таня — санинструктор наша, а Иван Семибородов — мой друг.

— Ишь ты, — крякнул Семён. — Вот и свиделись, стало быть, через третьи руки. Мир-то тесен, снайпер. Даже под землёй тесен.

— Как они? Живы?

Не спросить я, конечно, не мог. И Семён всё понял, ответил обстоятельно:

— Морячка немного подранило, ничего сурьезного. А девчуля молодцом. Они за нашим разведчиком каким-то ходили, за Федотовым, кажется.

— Надеюсь, у них получилось… — стиснул я зубы.

* * *

Дойти спокойно нам не дали.

Сзади, там, откуда мы спустились, гулко бахнуло, потом ещё. По тоннелю прокатилось эхо, с потолка посыпалась труха.

— Вот черти! Нашли лаз, — плюнул Семен. — Лезут следом, дорожку гранатами себе проверили.

— Быстрее, товарищи, быстрее! — заторопилась Вера. — Тут недалеко уже, вот за тем поворотом горловина узкая, а за ней котельная…

Мы прибавили ходу. Бежать тут совсем невозможно, под этими сводами нужно было сильно пригибаться. За поворотом тоннель сужался: оставался лишь низкий кирпичный лаз, где приходилось пробираться и вовсе на четвереньках.

— Тут аккуратно надо, — предупредила Вера. — Свод осел, после бомбёжки на честном слове держится. Гляньте, кладка вся в трещинах.

Семён с фонарём протиснулся первым, за ним Вера, махнула нам, полезли и остальные. Настя пропустила всех и пошла последней.

Сзади загрохотали сапоги. Кто-то по-немецки крикнул, луч фонаря метнулся по своду, выхватил наши согнутые спины.

По полу что-то покатилось. Я узнал этот звук раньше, чем разглядел сам предмет — немецкая граната с длинной ручкой, подпрыгивая, скользила к нам, в самую горловину, где сгрудились люди.

Укрыться было некуда. Настя стояла ближе всех, у самой узкой части прохода.

Увидела гранату и рухнула на неё всем телом, прижав к полу.

— Настя! — истошно закричала Вера.

Взрыв ударил оглушительно, но глухо, будто хлопнули дверью в тесной комнате. Настя дёрнулась всем телом, погибнув в тот же миг. Она приняла на себя все осколки. В лицо швырнуло лишь пылью и чем-то мокрым и теплым. Кровь.

Нас приложило взрывной волной к стенам, оглушило, но никто не упал.

— Настенька!!! — Мать рванулась назад, но Семён перехватил, удержал за плечи железной хваткой.

— Нельзя, Вера! Всех положат. Уходить, уходить надо!

Мы повалились через горловину, друг за другом, вперёд, прочь. Веру Игнат, партизан помоложе, тащил силой, а она кричала, выла в голос, тянула руки назад, к дочери. Мы шагали молча, стиснув зубы.

За спиной рвануло раз, другой. Гранаты ударили в ту самую горловину, где, как говорила Вера, и без того держалось на честном слове. Кладка хрустнула. Что-то зашуршало, и весь свод просел и рухнул, завалил проход стеной битого кирпича и земли. Немцы остались по ту сторону, отсеченные обломками.

Стало тихо. Пыль оседала, да где-то за завалом глухо, будто из-под ваты, кричали по-немецки.

Мы стояли в темноте, за обвалом. У меня саднило рассечённую щёку, Семен зажимал ухо, Вера уже не кричала — осела на руки партизана и только тихо стонала. Настя её осталась по ту сторону обвала.

Я молчал. Сказать было нечего.

Мы вытащили её из рук немцев во дворе. Теперь она вытащила нас. А Настя… Настя осталась, под землей.

— Пойдём, Вера. Пойдём, — тихо сказал Семён, поднимая женщину с пола. — Иначе зря она там осталась.

Сказал коротко, просто, так, как любой из нас теперь только и мог бы сказать.

Он посветил фонариком вперёд, и мы пошли дальше по тоннелю, к старой котельной. Позади оседала пыль, а над нами, наверху, вдруг тяжело загудело. Земля дрогнула, с потолка снова посыпалось. Я узнал этот гул: с левого берега, из-за Волги, ударили наши тяжёлые батареи. По немецкому переднему краю, по кварталам за ним.

— Наши бьют, — воскликнул Гришка, задрав голову к своду. — Слышь, Командир? Пляши, немец, свой последний танец! Наши бьют!