Танковую атаку отбили, наступило временное затишье, но нельзя было забывать про скрытую опасность: немецкий снайпер где-то все еще прятался и выжидал.

И я сказал Зубову, чтобы он довёл до всех, особенно до бронебойщиков: в проёмах не мелькать, головы не высовывать. Снайпер никуда не делся. Он ждал, и мы стали ждать тоже.

Себе для наблюдения я взял завал с перекрученными балками. Гришке достался обрушенный дальний цех, Алие — битая крыша административной конторы. Залегли в разных местах, в неприметных проломах, у каждого винтовка под боком. Пока только смотрели через оптику биноклей и перископа. Тщательно замаскировались, затемнив лица сажей, чтобы светлая кожа не маячила в проёмах, не давала ровного, контрастного пятна. Силуэт головы ломали иначе — отрезками ткани, нашитыми на самодельных капюшонах, да глубиной укрытия.

Дым от догорающих машин ветер таскал по полю боя из стороны в сторону. Обзор то открывался, то весь наглухо затягивался серой пеленой.

Час тянулся за часом. Глаз уставал держать один и тот же кусок развалин, начинал придумывать движение там, где его не было, и приходилось силой возвращать его к делу: наблюдать последовательно полосу за полосой, не цепляясь за одну точку. Снайпер, если он и вправду сидел где-то там, был очень терпелив. Чувствуется, что профессионал, а не просто марксман. В такой дуэли выигрывает только тот, у кого выдержка крепче.

Разутый танк без гусеницы стоял ближе всех, боком ко мне. На него я поначалу и не глядел: чего там высматривать, у мёртвой машины? Гришка видел его с другого края. И вот он подобрался ко мне сзади, тихо и аккуратно подполз. Не оборачиваясь, я приметил его по сопению.

— Ты почему позицию оставил? — бросил я через плечо.

— Кое-что заметил, Алексей, — радостно зашептал он. — Под танком, вон под тем, без гусениц. Шевеление.

Я присмотрелся в бинокль. Ничего.

— Отсюда не увидишь, — сказал Гришка. — С моей лёжки надо. Пошли покажу.

Я отполз назад, укрылся за стеной, ушёл с проёма и только тогда, выпрямившись, перешёл на Гришкину позицию. Пригляделся.

С полминуты под днищем машины ничего не менялось. В тени между катками стояла сплошная чернота. А потом у переднего катка эта чернота дрогнула. В первый миг я решил — это просто вездесущий дым, ветер загнал под машину клубы. Но нет. На второй раз я уже различил движение плеча: под танком точно прятался человек.

— Ну что, — выдохнул Гришка. — Видал?

— Угу…

— Вот он, наш снайпер! А?

Я помолчал. Что-то не складывалось. До танка было совсем близко. Только для лежки снайпера место отвратительное: сектор узкий, отхода нет, а после первого же выстрела вся машина станет мишенью. Первым делом на неё и посмотрят. Я сам Гришке про такой «гробик» вчера втолковывал.

Хотя иногда мимо очевидного и проходишь. Потому что не веришь. Ну не полезет же опытный снайпер в такую нору.

— Сидит там кто-то, зараза, — сказал я. — Только, скорее всего, это не снайпер. Быть может, танкист. Не успел со всеми отойти, замешкался или оглушило его, а теперь очухался и сидит, боится. Иди предупреди Зубова: буду выкуривать, будет громко.

Гришка сходил по поручению, и вскоре Зубов пришёл к нам сам.

— А ну дайте глянуть.

— Нет. — Я не пустил его к пролому. — Опасно. Хочешь смотреть — ложись вон в ту щель и не высовывайся.

Он лёг и стал наблюдать в бинокль. Я тем временем прицелился и выстрелил в ту черноту, где приметил шевеление. Грохнуло, пуля щёлкнула по металлу. Я даже уловил, как под днищем брызнуло искрой.

— Ушёл, — доложил Гришка. Он тоже смотрел в бинокль. — За дальнюю гусеницу.

— Вижу. Попугаем ещё, чтобы вольготно ему не было.

После выстрела я откатился, быстро сменил позицию: моя вспышка в проёме и вражескому глазу могла приглянуться. Танкист танкистом, но про снайпера забывать нельзя ни на миг. Под разутым танком места было всего ничего: не повернёшься слишком, только распластаться и переползать вдоль корпуса, от катка к катку. Я представил, каково сейчас тому, кто застрял в этой железной норе, под пулями, и на секунду ощутил торжество. Снова прицелился.

— Алексей, стреляй! — нетерпеливо зашептал Гришка. — Что ж ты попасть не можешь?

Я тихо хмыкнул.

— Я специально не попадаю. Живым он нам нужен.

— Живым? — удивился тот. — Зачем? Прикончить гниду, и дело с концом.

— Допросить надо, — сказал я. — Может, он про снайпера хоть что-то знает. Когда тот выходит, куда и откуда. И сколько их здесь вообще.

— Эх, — Гришка вздохнул. — А я думал, это охота.

— Охоты разные бывают, Григорий. — Я усмехнулся. — Это загонная. И дичь возьмём живёхонькой.

— Да как?

— Есть мысли.

Я повернулся к Зубову:

— Рупор бы. Предложим ему сдаться.

Рупор нашёлся, остался после убитого политрука, через него ночами он вещал немцам антифашистские лозунги. Пока Зубов за ним ходил, я выстрелил снова. Танкист, или кто там был, больше не шевелился, но я примерно знал, куда он забился, и положил пулю в броню выше позиции, где рикошет должен был уйти вбок, от тела. Риск его зацепить всё равно оставался. Пуля чиркнула по броне, и под танком снова мелькнуло движение. И снова мне надо было менять место.

Только на этот раз я отложил винтовку и взял рупор, что принёс Зубов. И крикнул по-немецки:

— Дойчен зольдатен! Дер нэхсте шусс тётет дих! Эргиб дих! (Немецкий солдат! Следующий выстрел тебя убьёт! Сдавайся!)

Мой голос гулко раскатился по мёртвому двору и заглох в развалинах. Из-под танка не ответили. Мы ждали. Минуту, другую, десятую. В цехе притихли: бойцы поняли, что затевается что-то помимо обычной пальбы, и осторожно приникли к своим проёмам.

Сбоку подобрался Егор, бронебойщик. Долго вглядывался в разутый танк.

— Это ж мой крестник, — прогудел он. — Мы его с Сенькой разували. Жильца, выходит, оставили. Может, я его с противотанкового шугану? Оно шибче выкурит.

— Можно попробовать, — задумался я. — Только тогда почти наверняка и его самого зацепишь. А он нам целый нужен.

Было тихо, словно танкист ждал темноты, чтобы уйти к своим. Но тут мы заметили движение — будто он услышал наш разговор с бронебойщиком, хотя, конечно, ничего расслышать не мог.

Из-под танка высунулась рука, а в ней зажат белый лоскут — платок или ещё что. И лоскут этот замотался из стороны в сторону, так отчаянно и быстро, что в глазах замельтешило.

— Нихт шиссен! — донеслось из-под днища. Голос надтреснутый. — Нихт шиссен! Их эргебе мих! (Не стреляйте! Я сдаюсь!)

— Сдаётся! — ахнул Гришка. — Струсил-таки.

— Не стрелять, — сказал я.

Зубов прошёлся по цеху, просипел эту команду каждому расчёту. За тем, как мы выкуриваем немца, наблюдали многие.

— Ваффе вег! Гюртель аб! Ауф ден боден! — крикнул я в рупор и махнул рукой, показывая. (Оружие прочь! Ремень долой! На землю!)

Произношения у меня, конечно, никакого не было, зато все нужные слова я запомнил накрепко. Уж кто захочет, тот обязательно поймёт.

Из-под днища на свет выпал тёмный пистолет, отлетел в сторону. Следом танкист, кряхтя и возясь в своей норе между днищем и землёй, стянул ремень с кобурой и швырнул длинной лентой-змеёй к пистолету. Потом выполз на брюхе, головы не поднимая. В одной руке так и держал белый лоскут, вторая раскрыта, на виду. Лицо закопчённое. Пополз молодой к нашему цеху — коряво, совсем не по-пехотному, неумело загребая локтями, и всё бормотал:

— Нихт шиссен… нихт шиссен… (Не стреляйте… не стреляйте…)

Видно, после второго рикошета здорово страшно ему сделалось. Решил, что до темноты под танком не доживёт. А до темноты было ещё, ой, как далеко. Вот он и выбрал плен. Сидеть в железной норе, слушая, как звенят по броне рикошеты и брызжет острыми ошметками над головой раскалённая оболочка пуль, и ждать, что следующая придёт ещё на ладонь ближе, — не каждый такое выдержит.

— Ай, да Сотников, — довольно просипел Зубов. — Выкурил-таки. Живого выкурил. Штаб спасибо скажет. Это ж сколько с него вытянуть можно: из какой части, сколько машин осталось, откуда на заводы вышли. Всё ценно.

А я смотрел на ползущего и радовался. Потому что понял то, чего остальные пока не заметили.

Мы тут не единственные зрители.

Где-то на этот белый лоскут сейчас смотрел в оптику снайпер. А может, и не один. И для того стрелка ползущий к русским танкист был уже не товарищ, а перебежчик.

А значит…

— Приготовиться, — скомандовал я своим. — Возможно, сейчас по нему будут стрелять. Смотрим вспышку. Григорий, на тебе левый сектор. Алия, ты вправо следи. Я по центру. Внимание, приготовиться к стрельбе.

— Так вот ты чего, — дошло до Зубова. — Решил снайпера выманить? Хитро.

— При хорошем раскладе — да, а тут уж как получится.

— Эх, жаль, если живым не возьмём, — Зубов поскрёб щетину.

Я недовольно дёрнул щекой, не отрываясь от оптики. В таком деле два горошка на ложку не бывает — или языка брать, или… Но немец полз, а выстрела всё не было.

— Что ж он медлит? — не выдержал Гришка. — Что не стреляет?

— Осторожничает, гад, — ответил я. — Не хочет себя выдавать. Знает, что мы сейчас за ним смотрим.

Я ждал, что немец разозлится на своего, не стерпит перебежчика. Но нет, тот стрелок считал так же, как и я: один язык-перебежчик не стоил раскрытой позиции. Я рассчитывал на злость, а противник оказался хладнокровным. И это не радовало…

— Эх. — Гришка почесал нос. — Может, заставить его антифашистские лозунги выкрикивать? Прямо перед цехом? Тогда, глядишь, немец не стерпит, выстрелит.

— Тогда его махом снимет пулемётчик, — улыбнулся я, оценив шутку. — Немецкий.

— А может, он ждёт, — не унимался тот, — когда танкист поближе подползёт? Чтобы под самым нашим носом его шлёпнуть. Показать, какой он умелый.

— Не знаю. Может быть.

Танкист тем временем приближался. Полз он медленно, с передышками, каждый метр давался ему тяжко, и всё оглядывался на разутый танк. Я направил ствол в его сторону, но целил не в него, а поверх, в серую муть развалин, откуда ежесекундно мог хлестнуть выстрел. Палец лежал на спуске.

«Ну же, стреляй, — думал я про того, чужого, неизвестного. — Покажись. Один твой выстрел, одна вспышка, и…»

Но снайпер, как назло, молчал. И тут ветер переменился, и всё пространство между цехом и танками заволокло дымом. Танкист замер, оглянулся снова на танк. На секунду мне показалось, что сейчас он передумает и поползёт назад. Но нет, дым вот-вот рассеется, назад ему не успеть. А вперёд — может.

И он вскочил и побежал. Видно, боялся, что свои же и пришьют.

Бежал пригнувшись, быстро, перескакивал через битый кирпич, едва не падая. Влетел в пролом — и тут же был повален на пол двумя нашими бойцами.

— А ну лежи, сука! — Федосеенко придавил его сапогом между лопаток.

Архипов тем временем тщательно его обшаривал и командовал, презрительно шевеля усами, хотя немец, я уверен, ничего не понимал:

— Руки вытяни, немчура! Да брось ты платок свой, ни к чему он уже. Всё, сдался.

— Сапоги с него сыми, — проговорил Федосеенко. — Они там ножи прячут, сволочи.

С немца стянули сапоги, обшарили всего. Обратно сапоги не отдали.

— Ха, мой размерчик! — воскликнул тут же Архипов, скинул свои дырявые кирзачи и швырнул их немцу. — Меняемся, фриц, ферштейн? Сувенир тебе от меня. Русская кирза, понюхай, чем пахнет. Ха!

Бойцы заржали. Архипов натянул немецкие сапоги из качественной кожи и притопнул.

— Вот это сапог. Мягкий, зараза, ног не чую. Умеют же гады обувку делать, этого у них не отнимешь.

Снова заржали.

— Отставить мародёрство! — просипел подошедший Зубов. — Что тут устроили?

— Так, товарищ лейтенант, — оправдывался Архипов, — нам воевать, а ему что, в спокойный тыл? Не отдам обратно.

— Ладно. — Командир махнул рукой. — Тащите его вниз. Поспрашиваю. Вот только переводчика у нас нет. — Он повернулся ко мне. — Слушай, Сотников, ты ж с ним как-то балакал. Смогёшь по-ихнему?

— Чуть-чуть знаю, — сказал я. — Общие фразы. Сильно не рассчитывай.

— Ну хоть что-то. Пошли.

* * *

Немца усадили посреди подвального помещения, где у Зубова был устроен командный пункт роты. Место укрытое, под толстенной цеховой плитой, глубоко под землёй. Всегда темно и холодно, зато надёжно: подвал уже выдержал не один обстрел, и пока что ни авиабомбы, ни танковые пушки до него не добрались.

Танкист понял, что убивать его не собираются, и приободрился, вскинул подбородок. Был он, как теперь стало ясно, не зеленый, лет тридцати пяти, с жёстким закопченным лицом. Одет в короткую чёрную танкистскую куртку и такие же брюки. С плеч второпях сорваны погоны, одна петлица с воротника тоже спорота: звание прятал. Поблескивает намечающаяся седина в стриженых висках. Держался немец даже немного горделиво, и этим сразу мне не понравился.

Обыскали его ещё наверху, а тут, при карбидной лампе, Архипов выложил на стол трофеи. Солдатская книжка в серой обложке. Пачка писем, перевязанных бечёвкой. Потёртая фотография: женщина, двое детей и аккуратный дом за спиной.

— Гляди, и детишки есть, — тихо сказал Архипов, вертя фотографию. — Как у людей.

Я взял зольдбух, солдатскую книжку. Немцы вели их дотошно, всё там было перечислено: приметы, часть, переводы по службе, отметки о ранениях и наградах. Шрифт я разбирал через пень-колоду, но по сменам частей и датам маршрут восстановил. Выходило: Польша, потом Франция, а с лета сорок первого — Восток. Значит, воевал с тридцать девятого, кадровый и обстрелянный наш немчик. Много душ положил.

Вписаны были две награды. Знак за участие в танковых атаках. Для меня это значило одно: не первый раз шёл он на наших под бронёй. И медаль за зимнюю кампанию на Востоке, тот самый «орден мороженого мяса», как звали её сами немцы. Значит, первую русскую зиму он пережил на Восточном фронте.

Название дивизии я помнил по сводкам. Украина, потом всё дальше на восток, а теперь Волга. По тем дорогам, которыми прошёл Вермахт, следом устанавливалась немецкая власть: комендатуры, полиция, карательные части. Оставались виселицы и ямы. Что творил лично этот фельдфебель там, я не знал. Но вот по какой земле прошла его часть, знал хорошо.

Я поднял глаза на его сытое, спокойное лицо. Он сидел прямо, будто сам факт плена ничего в его положении не менял. И ждал, что с ним станут говорить как с равным.

— Ну, спроси у него, — сказал Зубов. — Из какой части? Сколько машин у них в дивизии на ходу осталось? Где стоят? Когда снова полезут?

Я перевёл как умел, простыми и, наверное, где-то ломаными словами. Танкист выслушал, оглядел нас всех по очереди — Зубова, меня, конвойного Федосеенко у двери, — и усмехнулся, будто ему задали неприличный вопрос. Ответил коротко, брезгливо.

— Говорит, — перевёл я, — что назовёт имя, звание и номер. Остального, мол, по законам войны говорить не обязан. И ещё требует, чтобы обращались с ним гуманно и покормили.

— Ишь ты, жрачку он захотел! — Зубов хлопнул ладонью по столу. — Запрём в подвале, связанного, крысам на корм. Там и будешь условия свои ставить. Переведи, Алексей.

Я перевёл. Немец нахмурился, дёрнулся и заговорил быстро, зло.

— Говорит, — перевёл я, — что так и думал: русские варвары и убийцы. Что честно воевать не умеют. Кидаются на танки с бутылками зажигательной смеси. Это, мол, недостойно честного боя.

— Честного боя⁈ — Зубов привстал так резко, что стакан на столе звякнул и табурет под немцем дрогнул. — Ты мне про честный бой будешь рассказывать? А ничего, что боец, который сегодня утром с той бутылкой на твой танк пошёл, — Барников его фамилия, — под гусеницами твоих же дружков и остался? Двадцать три года парню. Вы мирных живьём в землю зарываете, жжёте деревни по приказу своего Гитлера. Вам грабёж узаконили: тащить у мирных всё, что глянется, убивать без счёта и без причины. А я тебе с бутылкой виноват? Переведи, Алексей. Всё до слова переведи.

Столько нужных слов я не знал, да и бесполезно. Вон он какой, сидит и ухмыляется.

— Без толку, товарищ лейтенант, — сказал я. — Он же не слушает. Такому хоть кол на голове теши.

— Да я бы его сам прямо тут шлёпнул, — процедил Зубов. — Но пускай в штабе тряхнут, вдруг чего полезного выпытают. — Он помолчал. — А пока связать и засунуть в самый тёмный угол. Найдётся такой, Федосеенко?

— Найдётся, товарищ лейтенант. Есть закуток, там даже дверь уцелела. Замка нет, так мы его куском станка припрём.

Немец сидел с гордо поднятой головой. Понял, что допрос кончился, и проговорил напоследок — медленно, чтобы я успел перевести:

— Германия выиграет эту войну. У вас нет ни порядка, ни дисциплины, ни техники. Когда всё кончится, вы ещё поймёте, что сопротивлялись зря. И что порядок, который мы принесём, — для вас же благо.

— Что он там? — насупился Зубов.

— Что мы проиграем войну, — коротко сказал я. — А порядок, который они принесут, это, мол, хорошо.

В подвале стало тихо. Слышно было, как капает где-то вода да шипит карбидная лампа. Зубов медленно поднялся из-за стола. Он воевал в этом городе не первую неделю, хоронил своих каждый день, и сейчас в его сиплом дыхании что-то надломилось.

— Значит, благо. — Он обошёл стол. — Значит, варвары мы.

Подошёл и с ходу ударил немца в самодовольную рожу. Тот опрокинулся с табурета, застонал.

— Товарищ лейтенант, — сказал я. — Пленных бить нельзя. Но я бы добавил, от всей души.

— Хватит с него… а то еще окочурится. — Зубов постоял над ним, тяжело дыша. — Знаю, что нельзя. Я, брат, приказам не всегда покорный, дурной с малолетства. — Он поправил шапку и переступил через свою злость. — Всё. Больше не трону гниду. А то и впрямь сравняюсь с этой мразью. Поднимите его.

Немца подняли. Ухмылки на лице уже не было. Лицо стало жёстким, в глазах появился страх.

— Подождите уводить, про снайпера спрошу, — сказал я.

— Давай, — кивнул Зубов.

Я спросил. Долго спрашивал так и эдак. Танкист только качал головой: не знаю, мол, ничего не знаю. И, скорее всего, не врал. Откуда ему знать? Танки в глухой обороне не стоят. Пришли в бой, отработали и покатили дальше — или сгорели, или откатились. А снайпер тут орудует давно, сам по себе, и с танкистами ему не по пути.

— Пустой номер, товарищ лейтенант, — сказал я. — Не знает он. Ну или врет.

Немец смотрел на меня снизу вверх, и в глазах у него я читал одно: он уже понял, что его не расстреляют. И оттого, видно, осмелел напоследок. Заговорил сам, с вызовом и с гонором.

— Говорит, — перевёл я Зубову, — что они, немцы, культурная нация. Что международной конвенцией определен порядок обращения с военнопленными…

— Ишь ты, культурная нация, — процедил Зубов. — Я видел рвы за окраинными балками, которые и могилами не назовёшь. Просто воронка или яма, доверху полна телами наших. Все гражданские, старики, бабы… и дети. Их даже землёй не потрудились закидать: расстреляли очередную партию, свалили в яму и пошли. За что? Кто-то чем-то не угодил, кто-то под руку попал, или просто под карательное настроение.

И тут у меня в голове сложился план.

— Ну что ж, — сказал я по-немецки, глядя ему в глаза. — Говоришь, пленных вы не трогаете? Хорошо. Давай проверим.

Немец насторожился, не понимая, к чему я клоню.

— Наденешь нашу форму, красноармейскую. Ватник, шапку. И поползёшь вон туда, к своим позициям. Сдаваться. Посмотрим, как тебя примут.

— Что? — он так и вылупился на меня.

Мои слова для него звучали дико.

Я повторил, медленно. Он, наконец, понял и оживился, задышал часто.

— Вы меня отпустите? Даёте слово? И дадите белый флаг?

— Белого флага не дадим, — сказал я. — Доползёшь до своих позиций. Стрелять по тебе не будем. Крикнешь им, когда подойдёшь близко, что это ты, свой. А мы посмотрим, что они с тобой станут делать.

Немец явно обрадовался. Он думал, что перед ним недалёкий русский, который сам, по глупости, его отпускает. Доползти до сгоревших танков, а там уж рукой подать до своих. А уж свои примут и помогут. Так он, наверное, и прикидывал.

— Я согласен, — сказал он и даже подобрался.

— Что он там? — спросил Зубов.

Я отвёл командира в сторонку и вполголоса изложил.

— Так мы снайпера и выманим, — сказал я. — На бойца в ватнике и шапке, что ползёт к немецким позициям неизвестно зачем, он клюнет наверняка. Примет за разведчика или за диверсанта, а хоть и за сумасшедшего. Но такое ни один снайпер не пропустит. Палец сам спуск потянет.

— Хитро придумал. — Зубов даже повеселел.

И приятно ему было вдвойне: ненависть к этому танкисту в душе кипела такая, что он готов был прикончить его тут же, у стены, и не возиться. А так — и в дело человек пойдёт, и, глядишь, своя же пуля его настигнет.

— Живцом, значит, его пустим, — уточнил лейтенант вполголоса. — А он и не знает, что тут снайпер немецкий сидит. — Он помолчал. — А если тот не выстрелит? Немец же уйдёт. Сбежит.

— Будем надеяться, что выстрелит.

— А если нет? Снимешь его?

— Я ему слово дал, что мы стрелять не будем…

— Ну так, — Зубов поскрёб щетину, — если немец до танков доползёт и снайпер его не тронет, я его сам сниму. Я же дурной, говорил тебе. — Он прикинул, вспоминая в уме расстояние, и махнул рукой. — Хотя куда там, не достану. Далеко уже будет. Может, сам грохнешь тогда? Ты пойми, Сотников, любое слово, данное фашисту — не в счёт. Не грех его нарушить. Они, вон, договор с нами подписали о ненападении. И что? На весь мир договор нарушили в одну ночь — и ничего, не поперхнулись. А тут какому-то убийце словцо не сдержим. Переживем. Ну так что?

— Чуйка моя говорит: выстрелит тот снайпер по немцу, не утерпит.

Дальше уже ребята взялись за дело. Нарядили пленного в дырявый красноармейский ватник, нахлобучили замызганную шапку. В нашем обмундировании, закопчённый и небритый, он и вправду стал похож на красноармейца-окопника. Немец затянул завязки шапки, и было видно, как он доволен: полдела, считал, уже сделано.

Вывели его наверх, к пролому, показали направление. И немец пополз.

* * *

Мы с группой заняли позиции.

— Смотрим, откуда будет выстрел, — командовал я. — Гришка, Алия, каждый свой сектор. Появится вспышка — бейте чуть поверх неё, сразу. И сами не высовывайтесь. Терпение не теряйте.

Вечерело. Солнце садилось, тени от разбитых стен вытянулись меж цехов. Танкист медленно полз к немецким позициям, и со стороны это и вправду выглядело так, будто крадётся наш разведчик или сапёр.

«Давай, давай. Шустрее ползи. Сейчас совсем стемнеет», — шипел я про себя, глядя в оптику.

Постоянно смотреть за ним было нельзя: это потеря своего сектора. Я оторвал взгляд от ползущего и вернул его на закреплённый за мной участок развалин. Двор мы сразу поделили натрое: мне центр, Гришке левый край, Алие правый.

Немец уже почти дополз до первого сгоревшего танка. Ещё немного — и он под него юркнет, а там, по темноте, до своих рукой подать.

— Чёрт, — просипел рядом Зубов, вжавшись в перископ. — Не клюёт снайпер. Уйдёт ведь. Уйдёт, гад!

Танкист подобрался под самое днище танка, миновал его. Замер, оглянулся на наш цех. И пополз дальше, откуда до слепой зоны оставался один бросок.

— Стреляй, Сотников, — выдохнул Зубов. — Уйдёт. Прошу, стреляй!

А я держал палец на спуске и не стрелял. Ждал. Ждал и тот, другой, в развалинах.

«Ну, — думал я, глядя в серую дымку за немецкими позициями. — Ну же. Твой выход».

Немец, уже заметно осмелев, приподнялся для последнего рывка.

— Все! — выдохнул Зубов. — Уйдет сука! Стреляй!

Бах! — прогремел выстрел.