Ветер взъерошивал серую Волгу и гнал вдоль берега колючую водяную пыль. Раненых к береговому сортировочному госпиталю под кручей несли в тот день много. Их укладывали в землянки, а тех, кто не особо тяжелый, да поживее, оставляли под открытым небом: в укрытиях на всех места не хватало. Немец активизировался, атаковал на всех направлениях, и раненые прибывали со всех сталинградских участков. Вечером по темноте всех, кто доживёт, должны были переправить на левый берег. Нюра работала с утра до ночи без передышки.

По тропе с кручи первым спустился Кузьма Бабаев. Всю дорогу он пронёс Таню, как спящего ребёнка, и здесь, на последних шагах, шёл всё так же плавно, только чуть покачиваясь. Следом, с автоматом за спиной, поспевал Ванька Семибородов, и только при виде Нюры он вдруг споткнулся на ровном месте.

— Нюра… — выдохнул он. — Нюрка! Ты⁈

— Ну я, конечно, а кто ещё? — улыбнулась девушка. И тут же посерьёзнела: — Ты что, ранен?

— Да какой там… я заговорённый, забыла? — Он просиял было всем своим видом, даже вихры будто засветились, но тут же вспомнил, с чем пришёл, и бодрости поубавилось. — Нюр, тут дело срочное… ты уж прими нашу Татьяну. — Ванька кивнул на Кузьму. — Из дома нашего. Татьяна Германовна Краузе. Утром её достало, шальной пулей. Кузьма вот на руках аккуратно нёс, не растрясли, надеюсь…

— Тяжёлая? Давайте сюда! Быстро! — кивнула она на землянку.

Кузьма шагнул под навес приёмной землянки и уложил плавно раненую на топчан.

— Давно ранили? — Нюра уже проверяла пульс, оценивала повязку. Кровь она пока держала. Экстренно больше ничего делать не надо было. Только операция, но это на том берегу. Дыхание у раненой было частое, поверхностное.

— Да вот только что… Пока сюда дошли. Врача побыстрее нам, Нюр, — попросил Ванька, заглядывая ей в лицо. — Хирурга бы ей.

— Нет врача, — сказала Нюра. — Ночью убыл с тяжёлыми за Волгу, а обратно катер не пробился. Раньше темноты его не будет. Тут я за врача.

Ванька сглотнул, потоптался рядом и вдруг заговорил, глядя ей прямо в глаза:

— Нюр, ты её спаси. Сама, ты же можешь? Она наша, понимаешь? Раненых на себе выносила. Ребят перевязывает, обшивает, стирает, весь гарнизон на ней держится. И Сотников… Он не простит нам, если с ней…

Он запнулся. Посмотрел Нюре в лицо, всё понял по этому лицу и всё-таки договорил:

— Ты только спаси.

Нюра не подняла головы от раненой:

— Идите… Вам здесь нельзя находиться… Ну!

— Поможешь?

— Идите!..

Кузьма Бабаев молча взял товарища за плечо со словами:

— Пошли, Иван, тут теперь мы не помощники.

И повёл Семибородова прочь.

А Нюра на секунду замерла, разглядывая лицо соперницы. Значит, вот она какая. Имя это она помнила с того вечера, когда на операционном столе лежал лейтенант Потапов и, выплывая из наркозного дурмана, что-то бормотал про какую-то Таню. Потом про знаменитый дом и его снайпера ей рассказывали все, кого оттуда приносили, и про переводчицу при гарнизоне тоже успели рассказать, и не один раз. Она старалась не слушать, но имя возвращалось само.

«Об этом потом, — оборвала она себя. — Потом». И принялась за работу, стала срезать повязку.

Осмотр подтвердил худшее. Входное отверстие темнело справа, ниже ключицы, а выходного не было вовсе: пуля сидела внутри. Воздух через рану не подсасывало, кровавой пены не было. Нюра фонендоскопом послушала справа и слева. Кивнула сама себе: похоже, плевра осталась цела.

Только кровотечение не останавливалось. Из раны всё время сочилось, повязки промокали одна за другой, и губы у Татьяны из бледных становились восковыми. До темноты оставалось часов семь, и Нюра уже не сомневалась: с таким ранением ночной лодки эта девушка не дождётся. Нужно извлечь пулю и зашить.

На этом пункте оперировали разве что в исключительных случаях: условия не те, да и хирурги на вес золота. Здесь были заняты другим: останавливали кровь, кололи камфару, перевязывали и готовили тяжёлых к ночной переправе, а оперировали их уже за Волгой, в медсанбатах. Передовая хирургическая группа стояла и на этом берегу, у центральной переправы, но добраться туда днём было немыслимо — весь берег простреливался.

Снова выходило, что долгие часы надо ждать ночи.

По всем порядкам Нюре полагалось наложить давящую повязку, поддерживать сердце и ждать. Никто бы её не обвинил: она сделала бы всё, что в таком случае положено санинструктору. К ночи Татьяна умерла бы, а Нюра осталась бы ни при чём, и никакая ревность была бы тут ни при чём тоже.

Но знала она и другое: до этого она работала при хирургической группе полевого госпиталя и выстояла там подле хирургов не один десяток операций в качестве ассистента. Подавала инструмент, накладывала швы, и старый хирург приговаривал, что руки у неё правильные и что после войны ей прямая дорога дальше по медицинской линии, в институт.

Нюра проговорила:

— Лукич, готовь перевязочную под операцию. Всех оттуда наружу. Кипяти инструмент, бинты, простыни стерильные достань. И эфир неси.

Пожилой санитар Лукич поглядел на неё одну только секунду и всё понял.

— Аннушка, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что делаешь? Если ж не выйдет, отвечать тебе.

— Понимаю.

— И подпись в карточке твоя будет.

— Моя. Готовь стол. Наркоз на тебе, марлю слишком не заливай, дыхание собьётся — сразу говори. Поможешь? Под мою ответственность.

Лукич кивнул и, больше не сказав ни слова, пошёл разжигать примус.

* * *

Оперировать решили в перевязочной землянке, врытой в глинянную кручу на десяток шагов, с бревенчатым накатом над головой и столом, слаженным сапёрами из снарядных ящиков, застеленным теперь стерильной простынёй из неприкосновенного запаса. Перед тем как вскрыть склянку с эфиром, примус погасили, а «летучую мышь» Лукич вынес в сторону — с парами эфира шутить нельзя. Работать решили при смешанном свете, распахнув полог дверного проема.

На другой раскрытой стерильной простыне лежали только что прокипячённые инструменты: скальпель, два зажима, длинный корнцанг, иглодержатель и несколько хирургических игл. Рядом стояли маленькие баночки со стерильным шёлком и кетгутом. Нюра пробежала все принадлежности взглядом трижды. Всё на месте.

Руки она отмыла от коротких ноготков до локтей так тщательно, что кожу начало саднить, потом обработала спиртом и подняла перед собой, стараясь уже ни к чему не прикасаться. Кончики пальцев знакомо похолодели — так бывало всегда перед операционным столом, даже когда она всего лишь подавала инструменты хирургу.

Татьяна лежала в забытьи. Когда Нюра склонилась над ней, ресницы раненой дрогнули. Глаза открылись, несколько секунд блуждали, а потом, наконец, взгляд остановился на Нюрином лице.

— Потерпи, — сказала Нюра. — Сейчас ты уснёшь, а когда проснёшься, самое плохое будет позади. Дыши ровно и считай про себя, сколько сможешь.

Лукич уложил на лицо раненой марлевую маску в шесть слоёв и стал капать эфир по капле, следя за дыханием. Татьяна досчитала, судя по губам, до двадцати с чем-то, дыхание её выровнялось и отяжелело, и Нюра взялась за скальпель. Больше всего она боялась даже не разреза: вских разрезов она навидалась за свою работу. Она боялась действия эфира, той черты, за которой сон переходит в остановку дыхания, и не заметить эту черту было проще простого. На наркозе стоял обычный, хотя и бывалый санитар Лукич, и от его старых глаз теперь зависело всё.

Дальше руки сами повторяли движения, десятки раз виденные у операционного стола. Йод широким мазком вокруг, стерильная обкладка, короткий разрез над припухлостью. Из раскрытой гематомы вышли крупные тёмные сгустки.

— Тампон.

Лукич промокнул кровь. Нюра осторожно раздвинула края раны, убрала ещё один сгусток — и в глубине коротко толкнула алая струйка. Вот он, источник. Небольшая артериальная ветвь всё это время продолжала кровить.

— Зажим.

Нюра перехватила сосуд с одной стороны повреждения, затем нашла второй конец и взяла его ещё одним зажимом. Кровь перестала прибывать. Только после этого она перевязала оба конца кетгутом, затянула узлы и несколько секунд смотрела в рану, убеждаясь, что больше ничего не кровит, сухо.

Лукич работал рядом молча: промокал тампоном там, куда она показывала, и подавал инструмент.

На середине работы дыхание Татьяны под маской вдруг стало заметно реже.

— Аннушка, дыхание! — воскликнул Лукич.

Нюра сразу отложила зажим на стерильный лоток. Лукич уже снял маску, запрокинул Татьяне голову и обеими руками выдвинул нижнюю челюсть вперёд.

— Пульс?

Нюра нашла его на шее. Толчки были слабые, редкие, но шли. Несколько секунд показались бесконечными.

Потом Татьяна судорожно втянула воздух. Первый вдох вышел хриплым, второй — глубже, третий уже лёг почти в прежний ритм.

— Есть, — тихо сказал Лукич.

Маску он вернул не сразу. Подождал ещё несколько вдохов, убедился, что дыхание держится, и только тогда снова начал понемногу давать эфир — реже прежнего, не сводя глаз с лица раненой. На щеке у бывалого санитара подрагивала жилка.

Где-то наверху, за кручей, тяжело ударило, следом грохнуло ближе, с бревенчатого наката посыпалась земля, и Лукич, не вздрогнув, не промедлив, одним движением накрыл инструмент стерильной салфеткой, а Нюра прикрыла собой Таню.

Дальше оставалась пуля. Нюра нашла её у дальнего края вскрытой гематомы. Пальцем прощупывался твёрдый продолговатый бугорок.

— Длинный зажим.

Лукич подал. Нюра осторожно раздвинула ткани, нащупала металл концами зажима. В первый раз пуля выскользнула. Во второй тоже. С третьего Нюра взяла крепче и медленно вытянула её из раны.

В тишине землянки пуля звякнула о металлический лоток. Для Нюры Ласточкиной это звучало так, будто она победила смертоносный свинец.

Только теперь Анна разглядела её. Обычная винтовочная пуля. Оболочка не расплющилась, лишь у носика виднелась небольшая вмятина. Должно быть, всё-таки косо зацепила ребро и изменила направление. Иначе трудно было объяснить, почему она прошла почти вдоль грудной стенки и осталась внутри вместо того, чтобы пройти насквозь.

Нюра ещё раз осмотрела рану. На ребре под пальцем чувствовалась небольшая шероховатость, но свободных костных отломков не было. Плевра оставалась цела. Главное она уже сделала: так долго кровившая ветвь была перевязана, кровь больше не набиралась.

Теперь следовало всё закончить и не делать лишнего. Огнестрельную рану, образовавшуюся через пробитый ватник, наглухо закрывать нельзя. Нюра промыла её, ещё раз проверила перевязанный сосуд и оставила в нижнем краю тонкий резиновый дренаж. Сверху легли стерильная салфетка и плотная повязка через плечо и грудь. Окончательно разбираться с раной будет уже хирург за Волгой.

Только тогда Нюра разогнулась и почувствовала, как ломит спину. Гимнастёрка между лопаток промокла от пота, а за открытой дверью стоял уже ровный предвечерний свет. Сколько времени она оперировала, так и не поняла. Казалось, что целую вечность.

Руки у Нюры задрожали уже потом, когда она отошла к тазу и стала отмывать их от крови. За столом они не дрогнули ни разу.

— Ну вот, Аннушка, — сказал Лукич, накрывая инструменты. — Получилось. Тебе бы в доктора идти.

— Рано прогнозы делать, Лукич. Пульс лучше посчитай.

Пульс всё ещё частил, но больше не слабел. Татьяну перенесли в землянку для тяжёлых, укутали и положили к ногам и по бокам фляги с горячей водой, обёрнутые ветошью. После кровопотери её знобило, и Нюра велела почаще менять остывшие фляги на горячие. К сумеркам кожа перестала быть такой холодной, а на восковых губах появился слабый живой цвет.

* * *

Очнулась Татьяна, когда снаружи стихал обстрел и у воды начинала собираться ночная переправа. Она долго лежала, глядя в бревенчатый накат, казавшийся ей теперь более близким и темным, потом медленно повела глазами, нашла Нюру, сидевшую рядом на снарядном ящике, и спросила слабым, но ясным голосом:

— Вы кто?

— Санинструктор Ласточкина Анна. Это я тебя оперировала, так что лежи смирно и руку не поднимай. — Она помолчала и, сама не зная зачем, прибавила: — Я… одноклассница Алексея Сотникова.

В тёмных, ещё плывущих от эфира глазах раненой сразу появилось внимание.

— Ты знаешь Алёшу?

Сказала и осеклась. Официальное «Алексей Фёдорович», которым она защищалась при чужих, не успело встать на место: эфирный дурман и страшная слабость, близость едва отступившей тьмы сняли защиту, и наружу вышло то имя, которым она называла его про себя.

— Вот как, — проговорила Нюра, и щеки у нее покраснели. — Он для тебя, значит, уже Алёша.

Татьяна закрыла глаза. Долго молчала, собираясь с силами, потом спросила тихо:

— Ты его любишь?

— С восьмого класса, — прямо сказала Нюра. — А ты?

Татьяна не ответила. Только пальцы медленно собрали в складку край шинели. Потом она сказала, делая паузу почти после каждого слова:

— Я за ним… не хожу, ты не думай… и он мне… ничего не обещал.

— Мне тоже, — сказала Нюра.

Она думала, что скажет это иначе. Что будет сильнее здесь, в землянке, где пахло эфиром и спиртом. Но голос вышел совсем обычным, тонким.

Потом стало тихо. За дверью плескалась Волга, кто-то из раненых попросил пить, Лукич прошёл мимо с чайником.

— Мы целовались, — сказала Нюра спустя немного времени, глядя перед собой. — Последний раз здесь, у воды, перед его уходом. Я сама его поцеловала.

Татьяна, собрав силы, отвернула лицо к тёмной земляной стене.

— Ты знала, кто я? — спросила она не сразу. — Когда оперировала.

— Знала.

— И всё равно?..

Нюра поправила шинель, которой была накрыта Татьяна.

— Лежи спокойно.

Татьяна помолчала.

— Больно? — спросила Нюра уже совсем другим голосом.

— Нет.

— Врёшь.

Татьяна не ответила. Дыхание у неё сбилось, стало прерывистым. По виску медленно скатилась слеза. Она старалась не всхлипывать, чтобы не выглядеть слабой, особенно, ей не хотелось показывать эту слабость перед Анной.

Нюра пошарила в кармане халата, достала маленький свёрток из бинта и положила его на шинель, под руку.

— Возьми на удачу. Твоя пуля. У нас говорят: вынутая пуля второй раз того же не ищет. Глупость, конечно, но… всё равно носят.

Пальцы Татьяны накрыли свёрток.

Нюра посидела ещё немного, потом укрыла её второй шинелью и подоткнула край.

— Спи. Скоро придет баржа, отправлю тебя за Волгу, в медсанбат. Там осмотрят, дальше уже тамошний хирург займётся.

Татьяна молчала так долго, что Нюра решила, что она уснула. Потом из-под шинели донеслось едва слышно:

— А он… Алексей Фёдорович… Жив?

— Жив, — сказала Нюра мягче, чем собиралась. — Где-то на заводских районах. Раненые с северных участков рассказывали, что сам командующий ему задачу поставил. Так что спи. За него мы с тобой ещё успеем набраться страху.

* * *

Ночь опустилась темнющая и беззвёздная — самая подходящая для переправы. У воды заговорили вполголоса, заскрипели уключины, тарахтел мотор буксировочного катера. И речфлотовцы вместе с санитарами начали сносить раненых к барже.

Татьяну уложили на палубе в один ряд с другими тяжёлыми, на толстый слой соломы, прикрытой плащ-палатками. Нюра сама ещё раз проверила повязку, сосчитала пульс и подоткнула под бок шинель, защищая свою пациентку от сырости и холода.

Сопровождающему санитару она передала медицинскую карточку передового района. На обороте круглым ученическим почерком было записано всё, что требовалось знать врачу: время и место ранения, продолжающееся кровотечение, время операции, перевязка повреждённой артериальной ветви, извлечение пули, эфирный наркоз, оставленный в ране резиновый выпуск-дренаж. Ниже стояла подпись: «санинструктор А. Ласточкина».

За Волгой хирург должен был знать в деталях, что с Татьяной делали на переднем крае и чего ждать от раны. Нюра ничего скрывать не собиралась.

— Довезёте, — сказала она речнику, и это прозвучало как строгий приказ.

Над серединой реки, далеко, повисла и рассыпалась осветительная ракета, и вода под ней на минуту сделалась будто голой. Вся погрузка, не сговариваясь, замерла и переждала этот опасный свет, а потом задвигалась снова, так же молча и так же споро. Баржа тяжело отвалила от берега и пошла, растворяясь в темноте, и скоро от неё остался один приглушённый плеск, а потом не стало и плеска.

Нюра стояла у самой воды, там, где совсем недавно провожала Алексея, и смотрела вслед барже, пока та окончательно не растворилась в темноте.

Между Татьяной и Алексеем теперь лежала Волга. И Нюра неожиданно почувствовала облегчение — короткое, радостного и от того такое постыдное, что ей сразу захотелось отругать себя. Она даже мысленно это сделала, но… облегчение не исчезло.

Она ещё немного постояла у воды, потом запахнула ватник и пошла обратно вверх, к землянкам. Там ждали легкораненые: на сегодняшнюю переправу их не взяли, и до следующей ночи они оставались на её руках.

Друзья! Не забывайте ставить лайк книге, за скорейшее выздоровление Татьяны. СПАСИБО!