От большой беленой печи, сложенной почти под низкий потолок, к самому порогу веяло теплом живительным и согревающим. После суток на мокром камне, ледяном ветру и под дождём это казалось чем-то необычайным. Мокрые шинели сразу начали парить.

— Проходите, проходите, господа германцы, — суетился старик, прикрывая за последним дверь и задвигая засов, чтобы не пустить ветер. — Вот сюда, к столу давайте. Вы нынче гости почётные. Сейчас в печку подкину дровишек, сейчас всё будет.

— Спасибо, отец, — сказал Ростовцев по-русски.

Вышло сухо и немного резко, будто эти слова отрезали ножом. Но старик так и замер с поленом в руках.

— А ты, стало быть, сынок, по-нашему понимаешь?

— Я русский.

— Эво оно как! — Старик сощурился. — Русский! А я уж думаю, отчего говор такой чистый. А меня, сынок, Иваном звать. Иван Суслов. Сусловых, сынок, по России много. Род простой, крестьянский, зато широко по земле рассеянный: куда ни плюнь, всюду Сусловы найдутся.

— Не слыхал, — сказал Ростовцев.

— Ну и ладно, ну и бог с ним, — легко согласился старик и загремел утварью у печки. — Занимайте места-то, занимайте…

Группа рассаживалась по лавкам, составив рядом, у стены, мокрые и стылые карабины. Один Рейнгардт садиться не стал: отошёл к печке и грел руки о горячие кирпичи. Хаас пристроился на лавку с краю, поближе к выходу, как садился всегда и везде. Мозер устроился в угол, поудобнее, аккуратно пощупал и потер щеку, посечённую утром бетонной крошкой. Щека до сих пор так и горела.

Рейнгардт бегло, по привычке, оглядел домишко. Бедная обстановка в доме, самая обычная. Дощатый пол, прикрытый у порога истрепанной дерюжкой. Колченогий стол, две лавки да пара табуретов. Печка с лежанкой, ниже на печке чернели бока двух больших закопчённых чайников. На полке чугунок с деревянными ложками, керосиновая лампа с надтреснутым стеклом. На гвозде висел старенький тулупчик, из которого клочьями лезла шерсть. В углу, где полагалось висеть иконе, стоял комод, на котором лежала стопка старых газет. Он вернулся взглядом к столу.

Ростовцев же вспомнил стариковскую просьбу с крыльца, достал портсигар и выложил на стол три сигареты.

— Держи, отец. За постой.

— Вот спасибо, сынок, вот уважил старика. — Суслов бережно, двумя пальцами, собрал сигареты и спрятал в какую-то коробочку, как сокровище. — А то ведь живу тут один, как сыч, курева с лета не видал. Сейчас, сейчас чаёк соберём, всё честь по чести. Потерпите, господа германцы.

— Что он сказал? — спросил Рейнгардт.

Ростовцев перевел, а оберст-лейтенант внимательно посмотрел на старика. Тот между тем, будто нашел родственную душу, с кем можно поговорить, снова обратился к Дмитрию.

— А как же ты, сынок, к немцам-то подался? — спросил он, гремя кружками на полке. И тут же замахал рукой: — Да нет, нет, ты не подумай, я не в осуждение. Какое моё дело. Я вот сам им, вишь, прислуживаю. С крыльца вон кланяюсь, в дом зазываю. Чайком отогрею, а за то, глядишь, и табачок перепадёт. Уже перепал… Я же понимаю: господа-то теперь вы. А не советская власть…

— А как ты относишься к советской власти? — с недобрым любопытством спросил Ростовцев.

— А где она, советская власть-то? — Старик обернулся, и лицо у него сделалось горестное. — Ты по городу шёл, видал её здеся? То-то и оно. Пришла она, сынок, при царе. Царя согнала. А после, гляди-ка, и сама сгинула. Эх, милый ты мой. Я ведь на своём веку всякого перевидал. При царе жили как: урядник дерёт, барин дерёт, а порядок был. Потом власть народная пришла: бар согнали, урядника согнали, а драть с крестьянина меньше не стали. А простому человеку что при тех, что при этих одна наука: терпи. И я так скажу: чтоб народ не мучили, порядок в стране нужен. Крепкий порядок. А кто его в войну наведёт? Тот наведёт, кто победит. А побеждаете, гляжу, вы, господа немцы. Вам, выходит, и царствовать на моей земле.

Говорил он тихо, будто сам себе у печки сетовал, и была в его голосе застарелая усталость, потёртая, как дерюжка на половицах.

У Ростовцева свело скулы.

— Что ты несёшь, старик, — сказал он резче, чем хотел. — Царствовать. Мы пришли уничтожить коммунистов. Коммунисты — это зло, понимаешь? Мы это зло выжжем и вас освободим. А тебя, считай, уже освободили. — Он заговорил спокойнее, вышло даже покровительственно: — Вот что. Я запишу твои данные и подам коменданту: старик Суслов обогрел солдат, напоил горячим чаем, помогает. Тебя возьмут на заметку. Может, работу дадут. Не сейчас, так скоро: вот скинем красных в Волгу, и на этой земле понадобится учёт, понадобится порядок. Ты грамотный?

— Да куда мне, — отмахнулся старик. — Стар я уже, сынок, для любой работы. Отработал своё, вся моя работа нынче при печке.

— На что же ты живёшь?

— А на что бог послал. — Старик развёл руками, пальцы и ладони были в трещинах и морщинах. — Что бог послал, то и кушаю. Так что уж извиняйте, господа немцы, накормить не накормлю, да не из жадности. А чаёк, вот он, поспел уже.

Он снял с печки один из чайников, тот был железный, закопчённый до угольной черноты, и поставил на стол.

— О чём вы с ним всё говорите, Ростовцев? — спросил от печки Рейнгардт.

Он не понимал по-русски ни слова и всё это время следил за ними, как за игрой в карты: читал по лицам.

— Ни о чём особенном, господин оберст-лейтенант. Русский говорит, что этой стране нужен порядок. И что он рад, что, наконец, порядок будет от крепкой руки великой Германии.

Старик такого не говорил. Но Ростовцев переводил, как слышал, а слышал он русскую речь давно уже на свой лад.

— Что-то по его виду не скажешь, что он рад видеть нас в своём родном городе.

— Он просто переживает. За свой народ, за свою родину.

— А вы, Ростовцев? — Рейнгардт смотрел на него пристально, не мигая, и отсветы огня ходили по его серому лицу. — Вы тоже переживаете за свою родину?

— Моя родина — великая Германия, — ровно ответил Ростовцев. — А Россия… Россия вторая родина. И переживаю я лишь об одном: слишком долго мы освобождаем её от Советов.

— Слишком долго, — повторил Рейнгардт. — Что для вас «долго», ефрейтор? Вы только прибыли в Сталинград. У вас будет возможность лично ускорить этот процесс. Проявить себя. И я надеюсь, рука у вас не дрогнет, когда нужно будет убить русского.

— Сегодня же не дрогнула, — сказал Ростовцев.

Сказал твердо, а перед глазами встал сегодняшний убитый, с автоматом: как он высунулся из проёма, как осел после его точного выстрела в шею. После такого не выживают, он сам это сказал на разборе, и сказал правду.

— Хорошо, — кивнул Рейнгардт как ни в чём не бывало. — Потому что если дрогнет у вас, то не дрогнет у меня. Когда я буду стоять за вашей спиной. Помните об этом, Ростовцев.

— Я патриот, — с вызовом ответил Дмитрий. — И заградительный отряд мне не нужен.

Слово было советское, но смысл его понял бы любой солдат вермахта. Свои порядки поимки и наказаний имелись и у немцев: ещё с зимнего бегства из-под Москвы позади отходящих частей выставлялись специальные линии, и полевая жандармерия отлавливала бегущих и отставших для военно-полевых судов. Солдаты этих жандармов с их железными бляхами на цепи люто ненавидели и звали цепными псами.

Рейнгардт выслушал эту дерзость молча. Только уголок его рта дрогнул — похоже, он был вполне доволен ответом своего подчиненного.

Старик тем временем расставил эмалированные кружки с отбитой по краям эмалью. Мозер поглядел на сколы на ободках и брезгливо поморщился.

— Дмитрий, — вполголоса позвал он. — Спроси у него, они… точно чистые?

— Я не буду это спрашивать, — отрезал Ростовцев. — Брезгуешь, так не пей.

И первым взял кружку, показывая всем видом, что ничто русское ему не чуждо и никогда чуждо не было. Мозер вздохнул и взял тоже. После нынешнего разбора весь его обычный гонорок вышел, и хотелось одного: согреться и чтобы этот бесконечный день поскорее закончился.

Старик поднял чайник и разлил всем пятерым, до самых краёв. Чайник вернул на печку, рядом со вторым, точно таким же, и пошурудил кочергой в топке.

— Пусть покруче нагреется, пожарче. Я, грешный, люблю, чтоб кипяток был, — сказал он, улыбаясь беззубым ртом. — Ну, пробуйте, гости. Только дуйте, дуйте, не обожгите ни губы, ни руки. А ты, сынок, понюхай сперва, понюхай, как душисто пахнет. Это у меня травки разные, сам по балкам собирал, да смородинный лист добавил. Такого чаю ты, вот те крест, в жизни не пробовал и нигде больше не попробуешь.

От кружек и вправду поднимался густой и пряный пар, пахло сеном и какой-то горьковатой травой. Запах был смутно знаком, будто бы из самого детства. Печка разгорелась, по хибарке волнами плыло тепло, и после суток на ветру клонило в дрёму.

Ростовцев пригубил первым. Пить обжигающий чай он умел, как умеет всякий русский, и сделал глоток со вкусом, чувствуя, как горячее катится внутрь и расходится по промёрзшему телу.

— Ух, горячо! — Мозер сунулся было губами, обжёгся и замахал ладонью.

— Не люблю чай на травах, — проворчал Кесслер, чуть касаясь, грея о кружку руки и не решаясь отпить. — Но согреться надо. Никогда так не мёрз.

— Это ещё не началась русская зима, — усмехнулся Ростовцев. — Вы, господа, пока не знаете, что такое настоящий мороз.

Тепло делало своё дело. Веки у Ростовцева тяжелели, разговор доходил до него будто через вату. «Разморило, — подумал он. — Печка да бессонная ночь, вот и разморило». Он поставил локти на стол и опустил на руки голову, которая сделалась тяжелой и гулкой.

— Что-то я устал сегодня, — выговорил он. — Недосып этот постоянный. И погода мерзкая…

Старик у печки снял второй, уже разогревшийся чайник, плеснул себе в кружку на углу стола и шумно подул.

Ростовцев потянулся к своей: отхлебнуть ещё, согнать с глаз пелену. Он был единственным, кто выпил глоток, остальные еще старательно дули на свои кружки.

Сзади шагнули, и кто-то вдруг выбил кружку у него из пальцев. Она покатилась по столу и грохнулась на пол со звоном, расплёскивая чай по затёртым половичкам и доскам.

— Не трогать чай!

Это был голос Рейнгардта, и гаркнул он так, что вздрогнули все, а Мозер даже подпрыгнул на табурете. Их наставник, невозмутимый, никогда не повышавший голоса, сейчас буквально выкрикнул эти слова. Никто не ожидал от него крика.

— Кружки на не трогать! В них яд.

— Что?.. — в голос выдохнули за столом.

Ростовцев вскочил, и его тут же повело. Пол качнулся, ушёл из-под ног. Он схватился за стену, промахнулся, облокотился о грязный подоконник заколоченного оконца и повис на нём, хватая ртом воздух.

— Видите, что с Ростовцевым, — уже обычным своим голосом сказал Рейнгардт. — Этот русский старик хотел нас отравить.

— Не может быть, — пробормотал Дмитрий. Язык слушался плохо. — Он же… он же… Он против Советов… я с ним говорил.

— Вы слишком наивны, Ростовцев. И слишком доверяете своим соплеменникам. Они хитры, как лисы, и коварны, как гадюки. А вы… — Рейнгардт повернулся к нему, и голос его стал жёстким. — Вы теперь немец, Ростовцев. Вот и полюбуйтесь, что ваш соплеменник хотел с вами сотворить. И стойте, как солдат! Что вы виснете на подоконнике, как пьяный портовый грузчик!

«Вы теперь немец». Слова были правильные. Дмитрий сам повторял их себе много лет. Отчего же сейчас они прозвучали так, будто у него что-то отняли? «Чепуха, — оборвал он себя. — Это все усталость».

И Ростовцев через силу встал.

Оттолкнулся от подоконника, выпрямился во весь рост, хотя пол под ним так и ходил волнами, будто бурное море, а ноги стали ватные. Вскинул подбородок, взгляд прямой держал — он ведь казак. И посмотрел старику в глаза.

— Это яд? За что вы так с нами? — спросил он тихо. — Почему?

Старик поставил свою кружку. И распрямился тоже, куда только подевалась вся его согбенная угодливость. Перед ними стоял абсолютно другой человек, жесткий и будто тёмный, со спокойным и твёрдым взглядом. Такой взгляд не у всякого бывалого солдата увидишь.

— Мои предки врагов били по мере сил, — сказал Иван Суслов. — Кого в лес завели. Кого на тонкий ледок заманили глубокого озера… А я, вишь, стар стал. Я чайком… — Он поглядел Ростовцеву в глаза и докончил, раздельно и внятно: — Неужто ты думал, сынок, что я Россию-матушку на ваш табак променяю? Не бывать такому. Сгинете вы все на земле русской… Вспомнишь еще мои слова…

Всё сказанное этим глухим, тяжёлым тоном так и застряло у Ростовцева в груди, легло там твёрдым, гранёным, режущим осадком: не вытащить, не выдохнуть. Кого в лес завели. Кого на ледок заманили… Из детства, сквозь ядовитую муть, поднялось имя одного русского. Костромской мужик, что зимой заманил польский отряд в глухое болото и сгинул там вместе с ним. Отец водил Дмитрия на «Жизнь за царя» в эмигрантском театре, сидел рядом, то и дело поднимал руку к глазам и всё шептал: запоминай, это про нас, про русских. И мальчишкой Дмитрий сидел в том зале и смотрел, как борется старик — за русских, против пришлых. И сам был будто бы с ним. А нынче пришлым с оружием на этой земле стоял он сам.

«Триста лет их заводят в этот лес, — оглушённо подумал Ростовцев. — Всех, кто приходит с оружием. Сегодня в тёмную чащу пытались завести меня».

А старик всё смотрел на него долгим, осуждающим взглядом. И во взгляде была вся его жизнь, прошлая жизнь, потому что Иван прекрасно понимал, что осталось ему всего ничего, последние минуты. Или даже меньше.

— А ты, сынок? Как? — проговорил он, уловив на себе ответный взгляд Ростовцева.

— Что — как?

— Ты-то зачем с ними пришёл?

И, оставив вопрос висеть в воздухе, старик вдруг разом, по-молодому развернулся к печке и резко схватил с плиты второй чайник, кипящий, за дужку голой рукой.

Выстрел ударил раньше его замаха.

Бах!

В тесной хибарке выстрел из парабеллума прозвучал оглушительно, будто орудийный. Чайник грохнулся на плиту, плеснув кипятком по чугуну и наполнив помещение ядовитым паром.

— Не дышать! — воскликнул Рейнагрд.

Старик на секунду замер, а потом повалился кулём, ничком на земляной пол. Из дырочки во лбу, аккуратной, побежала вниз красная дорожка.

Рейнгардт опустил парабеллум и распахнул дверь, выпуская пар.

— Будьте внимательны, господа, — сказал он в невыносимой тишине. — Особенно когда дело касается русского гостеприимства. Вы только что едва не отдали свои жизни. Задаром и по-глупому.

— Спасибо, господин оберст-лейтенант, — сдавленно выговорил Мозер.

Следом высказал слова благодарности Кесслер, и даже обычно молчаливый Хаас, за целый день не выговоривший и двух десятков слов, глухо поблагодарил.

Один Ростовцев молчал. Он едва стоял, держась за подоконник, и всё смотрел на лежащего старика.

— Как вы узнали? — спросил он, наконец.

— Я не знал, — отозвался Рейнгардт, пряча пистолет. — Я подозревал.

— А когда вы поняли наверняка?

— Когда он налил себе из второго чайника.

— Я к тому времени уже выпил отвар.

— Да. — Рейнгардт выдержал его взгляд. — Вы выпили на одну секунду раньше, чем я понял. Эта секунда, Ростовцев, будет вам уроком. А вам всем, — он обвёл группу глазами, — уроком будет этот дом. Такого урока я бы вам дать не смог при всём желании. Запомните его.

— А если бы я успел выпить больше? Я же мог…

— Отставить истерику, Ростовцев, — отрезал Рейнгардт. — Вы живы. Остальное наука.

— Наука… Что за наука? Вы учите нас стрелять. Метко стрелять…

— Нет. Не только. — Рейнгардт застегнул кобуру и поглядел на него в упор. — Я учу вас не только стрелять. Я учу вас убивать любыми способами. И выживать любыми способами. Вы ещё будете мне благодарны. Все вы. Когда пройдёте мясорубку Сталинграда. Да, господа, именно так: здесь начинается настоящая мясорубка. Никакой скорой победы, которую обещает командование, не будет. Я это вижу. И пусть в штабах думают иначе. Я старый солдат. И, к моему же сожалению, я прав.

Он отвернулся от печки и кивнул на выход.

— Идёмте. Вы согрелись достаточно. Мозер, Кесслер, помогите товарищу. И в расположении его сразу к врачу: что он выпил и сколько ему надо, чтобы свалиться, не знает никто.

Лотар и Хайнц подхватили было шатающегося Ростовцева под руки, но тот дёрнулся и высвободился.

— Я сам. — Он мотнул головой в сторону лавки. — Возьмите мою винтовку. И ранец. А мне нужна палка. Опора нужна.

— До врача дотерпите, а пока прочистите желудок, — подал голос Хаас. — Два пальца в рот, и всё нутро…

— Ну уж нет. Это мерзко.

— Зато было бы легче, — пожал плечами фельдфебель.

Упрямый Ростовцев вышел во двор сам, держась сперва за косяк, потом за плетень, а дальше уже будто цепляясь за один воздух. Дождь сёк по лицу, крупы в нём теперь было ещё больше, и после печного духа на секунду стало легче. Двор был крошечный, захламлённый, у забора темнел полуразвалившийся сарай. Палку искать было больше негде, и Ростовцев побрёл туда, распахнул перекошенную дверь.

И отшатнулся.

— Ну и вонь! — Он зажал нос рукавом. — Старик тут падаль держал, что ли…

— Падаль? — Рейнгардт, уже выходивший со двора, обернулся. — Какая падаль?

— Не знаю… Смердит, будто тысяча крыс разом сдохло…

Договорить он не сумел: его согнуло пополам и вырвало прямо себе под ноги.

— Вот и хорошо, — одобрил сзади Хаас. — Легче будет.

А Рейнгардт уже шёл к сараю, на ходу доставая плоский фонарик. Луч нырнул в темноту, заплясал по гнилым доскам и колотым щитам, по хламу, каким зарастает, кажется, любой дровяник. В дальнем углу пол сарая проваливался: там чернела яма старого погреба, кое-как прикрытая фанерными щитами и трухой.

— Ростовцев, — голос наставника прозвучал очень тихо, — вас не насторожил запах? Какие крысы. Вы только что избежали верной смерти. А вот кое-кто, похоже, не избежал. Кесслер, Мозер! Отодвиньте-ка щиты.

Кесслер с Мозером, морщась, влезли в сарай и принялись раздвигать фанеру над провалом. Луч фонарика ушёл вниз, в погреб.

Сначала из темноты выступил сапог. Немецкий солдатский сапог, торчащий из-под присыпки земли и трухи. Потом серый рукав шинели с ефрейторской нашивкой. Потом ещё шинель и ещё.

Там были трупы, много трупов.

— О господи… — У Мозера тряслись губы. — Считайте, у всех нас сегодня второй день рождения.

— Полагаю, мы далеко не первые его гости, — негромко сказал Рейнгардт. Луч фонарика прошёл по шинелям и погас. — Похоже, он зазывал их так же, как нас. С крыльца и с поклоном, погреться. В похоронной команде сверят жетоны со списками пропавших и опознают тела. Тогда узнаем точно, сколько и кого этот кровожадный старик сгубил.

Назад шли молча. Дождь брызгал в лицо, выдувая из ноздрей трупный дух, и Ростовцев глотал этот мокрый ветер, как воду. Ноги держали уже твёрже. Физически он окреп, но на душе было всё хуже будто бы с каждым шагом, совсем погано…

«Этот старик просто фанатик», — сказал он себе.

Не подошло. Фанатики кричат с пеной у рта, а этот кланялся и неторопливо подкладывал дровишки.

«Большевик».

Нет, тоже не то… Старик большевиков, вроде, не любил и сказал это искренне.

«Сумасшедший».

Вот уж верно нет, сумасшедшие не держат на печке два одинаковых чайника и не помнят, кому из какого налито.

Другого слова Дмитрий искать не стал.

Днём он застрелил автоматчика и знал: то был солдат красных, солдат с оружием. А беззубый старик был никакой не солдат — и умер, не выпустив из руки раскаленную ручку кипящего чайника, до последнего боролся, пытаясь не отравить, так хоть обварить врага. «Ты-то зачем с ними пришёл?» Ответа на этот вопрос у Дмитрия Ростовцева не нашлось ни по-русски, ни по-немецки.

Он выпрямил спину и, как мог, прибавил шагу. Только вопрос старика так и сидел в его голове…

Ростовцев не мог и предположить, что только что встретился с легендарным человеком и борцом. Что чуть не стал одним из тридцати солдат и офицеров, уничтоженных за эти недели Иваном Сусловым.

Что едва-едва не окончил своё шествие по русским землям в доме того, кому после окончания войны присвоят звание героя Советского Союза посмертно.