Группа Рейнгардта вышла ночью и через несколько часов пробралась на позиции напротив «Дома на костях». Именно там, по последним сведениям, следовало искать Призрака Сталинграда: оттуда он делал свои вылазки, в этом полковник Лангенау заверил их твёрдо.

Дом стоял впереди чёрной коробкой без единого огонька и в предутренней мгле напоминал гигантское надгробие на могиле великана.

Мёртвый дом, заброшенный дом. Однако Рейнгардт прекрасно знал цену этой тишины: внутри здания держали оборону русские, и, скорее всего, глаза их сейчас, в эту самую минуту, ощупывали каждую тень на подступах. Дом только казался необитаемым.

Лангенау предупреждал о корректировщиках и наблюдателях в нем: дом обосновался на некотором возвышении и был самым высоким строением в округе, так что вся его кажущаяся необитаемость была обманкой, от подвала до крыши.

— Это и есть «Дом на костях»? — прошептал Мозер, вглядываясь в черноту. — Да там ведь нет никого. Необжит, совершенно.

— Это обманчиво, — оборвал Рейнгардт. — Итак, господа, выбирайте позиции. И имейте в виду: работать прямо из дома Призрак вряд ли станет, он делает вылазки. Поэтому распределимся. Кесслер, ваш — чердак каменного дома у дороги, держите западные подходы. Мозер, рухнувшая стена вон там, ваша сторона восточная. Ростовцев, вы наблюдаете за самим домом с фронтальной позиции. Мы с Хаасом прикроем тыл. Смотреть в оба. Стрелять только в одном случае: если перед вами будет сам Призрак. Остальные цели нам ни к чему.

— Даже если это будет русский наблюдатель? — уточнил Кесслер. — Или командир?

Спросил он это ровно, будто для обычного уточнения, но Мозер знал, что стоит за этим вопросом. Кесслеру непременно хотелось открыть свой снайперский счёт в Сталинграде. Даже он, Мозер, успел раньше: подстрелил на тренировке в развалинах русского партизана, и это лесничего задевало. Цепляло сильнее, чем тот хотел бы показать.

— Ещё раз повторяю, — проговорил Рейнгардт, и в голосе его послышалось раздражение. — Только Призрак.

Мозер даже покосился на командира. Раздражение было для оберст-лейтенанта вещью неслыханной: временами казалось, что этот человек не испытывает никаких чувств вовсе, как не испытывает их винтовочный ствол.

— Наша цель — русский снайпер, — продолжал Рейнгардт. — Всё остальное пропускаем. Ну что ж, если я должен объяснять, то скажу… Сделаете прицельный выстрел по другому объекту, и через час весь «Дом на костях» будет знать, что на охоту вышли немецкие стрелки. А нам нужен фактор внезапности. Он у нас один, и разменивать его на пулемётчиков я не позволю. И не забудьте оборудовать запасные позиции. — Рейнгардт помолчал и закончил наставление: — Основная работа начнётся утром, сейчас всё равно ничего не видно. Перед тем как разойтись по лёжкам, перекусите. После занятия позиций никакой еды, и пить по глотку. Особенно утром.

— Это почему, господин оберст-лейтенант? — поинтересовался Ростовцев.

— Если получите пулю в брюхо на полный желудок, шансов выжить меньше.

Сказал он это так обыденно, будто объяснял, как правильно повязывать галстук. У Мозера от этих слов холодок прошёл по спине, он вдруг поймал себя на том, что рука сама легла на живот. Ростовцев нахмурился и промолчал. И только Лотар Кесслер, самый старший из троих стрелков, давно привыкший к манере командира, коротко хмыкнул, с некоторым удовольствием уловив тревогу на лице Мозера: что, мол, спортсмен, в Штутгарте такому не учили?

Группа рассредоточилась в темноте.

Мозер оборудовал себе лёжку под рухнувшей стеной: плита осела косо, оставив под собой длинную щель, и щель эта выходила на восточные подходы к дому. Кесслер забрался на чердак полуразваленного каменного дома со сгоревшей крышей и растворился там среди балок.

А Ростовцев засел в печке.

Именно в печке. Изба сгорела дотла, от неё остались головешки, но сама печь, толстостенная, беленая когда-то, а теперь закопчённая до черноты, стояла среди пепелища целёхонька. В горнило Дмитрий втиснулся, подтянув ноги, винтовку уложил вдоль стенки, стволом к устью, и ствол до устья теперь не доходил на добрых двадцать сантиметров: чёрный зев печи должен был оставаться просто чёрным зевом. Такую печь Дмитрий видел в детстве, на Дону, в дедовом курене: его, шестилетнего, сажали на тёплую лежанку, и пахло тогда молоком, золой и хлебом. Теперь пахло лишь золой. И из чёрного устья будто родной, из самого детства пришедшей печи он глядел через прицел на русский дом.

«Печке всё равно, кто в ней сидит, — оборвал он сам себя, устраивая локти. — Вот и тебе должно быть всё равно».

* * *

Утро поднялось серое, мутное, в сталинградском дыму.

В оконных проёмах того самого Дома замелькала жизнь: там передвигались силуэты, оттуда доносились голоса, обрывки фраз, звяканье котелков. Дом просыпался и оживал. Потом в одном из проёмов вдруг встал русский в черной бескозырке, с биноклем.

Встал он грамотно: не высовываясь и держась в глубине, в тени простенка. Но Мозер его прекрасно видел. Разглядел в бинокль ленточки на бескозырке, наблюдал, как русский неспешно ведёт биноклем по немецкой стороне. Мозер спешно убрал свой бинокль и взял моряка на прицел. Но оптика на винтовке у него теперь была полуторакратная, сущая ерунда. После разбитого цейсовского это было, как пересесть с коня на осла. Но спортивное прошлое позволяло Мозеру бить далеко и с таким стеклом, а хоть бы и с открытого даже.

Палец лёг на спуск.

Он уже видел, как это будет: лёгкий выжим спуска, толчок в плечо, и пуля вышибет русскому мозги и собьет бескозырку. Дистанция позволяла, освещение позволяло. Всё позволяло… Вот только стрелять было нельзя.

Рейнгардт такого не простит.

«Вот бы русские сами дали повод, — тоскливо подумал Мозер, не снимая пальца со спуска. — Хоть какой-нибудь повод открыть огонь. Тогда бы я показал. Всем показал бы, чего стоит штутгартское серебро».

Он уже ненавидел этот город. И этих русских он ненавидел тоже, всех разом: боевая охота на Призрака, о которой так славно мечталось в эшелоне, обернулась грязью, потом и бесконечными тренировками в ползании на брюхе, словно он навозный жук или, ещё хуже, гусеница.

Совсем не так он представлял себе эту охоту. Не таким он представлял себе и сам Сталинград. Россия оказалась ничем не похожа на Европу: тут могли убить из каждой норы, из каждой щели, а судя по рассказам бывалых, могли и вовсе без оружия напасть, просто перегрызть горло в темноте. От таких рассказов Мозер всё чаще чувствовал себя не охотником, а дичью.

Он передёрнул плечами, отгоняя невесёлые мысли, а когда снова приник к прицелу, моряка в проёме уже не было.

Мозер облегчённо выдохнул.

«Это хорошо, что ты спрятался, — подумал он почти с благодарностью. — Не дразни меня, русский. Господин оберст-лейтенант не простит мне, если я в тебя выстрелю».

И тут слева, метрах в ста от дома, на фланге, грохнул взрыв, и следом тут же второй.

Мозер перевёл бинокль. По изрытым остаткам улицы к дому короткими перебежками через развалины подбирались серо-зеленые шинели. «Наши атакуют дом», — понял он. И уже напоролись на мины: вон там, где рвануло, лежат двое и не шевелятся.

Сбоку зашуршало. Мозер было вскинулся, но это подполз Бруно Хаас.

— Приказ оберст-лейтенанта, — проговорил фельдфебель невозмутимым голосом. — Открыть огонь по дому. По любым целям. Но важно — маскируемся под атаку: пехота стреляет, и мы стреляем. В голову не бить. Это признак снайпера, а нас здесь нет. — Хаас помолчал и добавил уже от себя: — Оберст-лейтенант знал про эту атаку ещё с вечера. Потому и вывел нас нынешней ночью.

Он оттолкнулся локтями и пополз дальше по цепочке, к Кесслеру.

«Наконец-то», — выдохнул про себя Мозер, и ладони у него вспотели.

С немецких позиций застрочил пулемёт, поддерживая атаку. В доме отозвались: в бойницах и окнах показались стволы, ударили выстрелы. Но наступающие шли с фланга, туда у русских выходило меньше бойниц, и часть сектора закрывал завал: стрелять им приходилось под острым углом, через край проёмов.

«Хитро, — подумал он. — С фланга зашли, где у них стрелков меньше. Одно подвело: мины выдали атаку раньше времени, а так бы…»

Сам он пока не стрелял. Его учили бить наверняка, а бой ещё не разгорелся: одиночный винтовочный выстрел пока ещё можно было вычленить из этой редкой перестрелки. Мозер лежал и наблюдал, и с его позиции было всё прекрасно видно: и цепи в шинелях цвета фельдграу, и дом, огрызающийся из бойниц.

А потом он увидел и то, чего ждал.

Русские потащили станковый пулемёт. Двое, пригибаясь, перекатывали «максим» на левый фланг, и ещё один нёс две плоские металлические коробки на гибких ручках, наверное, с запасными лентами.

«Вот оно».

Мозер поймал в прицел наводчика, повёл, выбрал упреждение и выжал спуск.

Выстрел грохнул. Но русский в самую последнюю долю секунды рванулся вперёд, налегая на станок, и пуля прошла у него за спиной. Мгновение спустя расчёт нырнул за обломки, и «максим» пропал из поля зрения вместе с ним.

«Вот чёрт. Промазал».

Где-то в стороне хлопнул винтовочный выстрел: кто-то из своих снайперов тоже вступил в дело. Бой густел, треск стоял уже сплошной, и одиночные выстрелы тонули в нём без следа. Рейнгардт всё рассчитал верно.

Мозер снова прицелился в сторону дома.

В окне второго этажа мелькнул силуэт, исчез, показался снова. Мозер довёл прицел и разглядел: на рукаве у силуэта белела повязка с красным крестом, и на боку висело что-то вроде санитарной сумки.

Санитар. В таких не стреляют. Мозер усмехнулся про себя: а, к черту! Он выжал спуск, грохнул выстрел.

Человек с повязкой дёрнулся и исчез в глубине комнаты.

«Есть!» — обрадовался Мозер. — «Попал»!

Больше в окнах никто не показывался. Проёмы разом опустели: русские поняли, что высовываться опасно. Мозер с досадой закусил губу. Ну как же так? Только началось.

А немецкая атака тем временем захлебнулась. Русские всё-таки успели переставить пулемёт на фланг, и он заработал оттуда длинными очередями. На поле рвануло ещё дважды: перебегая, пехота напоролась на новые мины. Серо-зеленые шинели залегли, попятились, потянулись назад к развалинам, и всё стихло.

«Негусто, — с досадой думал Мозер, разглядывая опустевшее поле. — Одного санитара я снял. Убил или ранил, и того не понял. А этот выскочка Кесслер наверняка успел свалить пару пулемётчиков, а то и русского командира: у него позиция для такой работы выгоднее…»

Размышляя так, он уже выискивал по проёмам следующую цель. О том, что после выстрела полагалось сменить позицию, о правиле, которое им вбивали ещё в Дёберице, Мозер в пылу боя вспомнил слишком поздно.

Первой пришла пуля.

Она щёлкнула о плиту у самой его головы, больно обдав щёку бетонной крошкой, и только потом, с отставанием в долю секунды, издали докатился сам звук.

Бах!

— О мой бог… — Мозер отпрянул и подался назад, вглубь своей норы, обдирая локти. Щека горела от крошки, сердце колотилось где-то в горле.

«Это Призрак. Это он. Он меня видел. Он меня всё это время видел!»

Мозер утянул за собой винтовку, перекатился, прополз под плитой и осторожно выглянул уже с запасной позиции, из другой щели, и сначала посмотрел через бинокль.

И увидел его.

В глубине дальнего оконного проёма, в темноте, целился человек. Какой-то щуплый, судя по силуэту, невысокий и худой. Винтовка его не лежала на подоконнике, а висела в помещении на каком-то гибком подвесе, на верёвке, что ли. Мозер вгляделся до рези в глазах и не поверил: оптического прицела на винтовке не было.

Он отбросил бинокль, схватил винтовку, поймал проём. Слабенькое полуторакратное стекло съело всё: в темноте глубины не осталось ни человека, ни подвеса, одна чернота.

Мозер выстрелил наугад, в эту черноту, откатился, сменил позицию и тут же снова схватил бинокль.

В проёме было пусто.

«Промазал, — он сплюнул с досадой бетонную пыль, скрипевшую на зубах. — В самого Призрака промазал».

И только отдышавшись, уже сообразил. «А впрочем… Наверное, это был всё-таки не Призрак. Не может же Призрак стрелять без оптического прицела? Не может. — Мозер потрогал посечённую крошкой щёку и покосился на дом. — Или может? На то он и Призрак».

* * *

— Таня! Танюша!

Ванька подскочил к лежащей на полу девушке, осторожно приподнял её голову, подтянул за плечо к себе. На груди у неё, справа, темнела аккуратная дырочка, маленькая, и вокруг этой дырочки по ватнику быстро расползалось тёмное пятно крови.

— Сюда! Скорее сюда, помогите! — закричал Ванька не своим голосом. — Таню ранили!

Он кричал «ранили», а у самого внутри всё похолодело. Ранили. Хоть бы так! Хоть бы только ранили!

Он видел такие дырочки на груди и знал, что бывает потом, и сейчас изо всех сил старался этого не помнить и не знать. Дышит она или нет, он понять не мог: лицо у Тани сделалось белое, глаза закрыты, и ни одна ресничка не дернется. И от самой этой неподвижности делалось страшно.

Кто-то оттеснил Ваньку.

— А ну пусти. Дай гляну!

Это оказался Коровин. Старшина упал на колени рядом, тут же склонился ухом к губам девушки, прижал пальцы к шее. Секунды, казалось, растянулись в час.

— Жива, — выдохнул старшина. — Жива, ребятушки! Дышит!

И сразу будто стало можно двигаться, дышать самим.

— Пакет! Перевязочный, живо!

Коровин рванул зубами обёртку, вложил тугой тампон прямо под ватник на рану и своей твердой, будто тоже кирпичной, как всё вокруг, рукой придавил Ванькину ладонь сверху.

— Держи. Прижимай, не отпускай. Вот так, вот так, милая… Носилки надо. Под берег её, в госпиталь, немедля.

И Коровин убежал за носилками.

Немцы к тому времени уже откатились. Внезапного удара у них не вышло: Ванькины сапёрные гостинцы сработали как надо, рванули на подходе и подняли дом раньше, чем атакующие добрались до мёртвой зоны.

Атаку отбили, вроде бы, и без большой беды. Так им казалось сначала. Но нет… Пулемётчик во фланговом гнезде и двое бойцов у проёмов были убиты наповал, каждый одной винтовочной пулей, прилетевшей невесть откуда. Похоже было на снайпера, но и непохоже тоже: снайпер бьёт в голову, а этих всех взяло в корпус, как берёт шальная пуля в общей трескотне. И еще Таня взяла на себя такую вот шальную пулю…

Никто в доме Потапова в тот час не заподозрил, что по ним этим утром работала целая снайперская группа.

— Ну что вы там телитесь⁈ — рявкнул от лестницы Прохоров. — Носилки, я сказал, быстро!

— Нету носилок, товарищ старший лейтенант! — развёл руками Коровин.

Самодельные носилки, две жерди с брезентом, всегда стояли при доме. Да за день до того на них унесли под берег очередного тяжелого, и назад они пока не вернулись.

— Плащ-палатку берите, — распорядился Прохоров. — Вдвоём, за углы…

— Не надо палатки. — Кузьма уже был рядом. — Так донесу.

Он присел, подвёл ручищи, одну под Танины колени, другую под лопатки, и поднял её с пола без натуги, как спящего ребёнка. Танина голова легла ему на плечо, рука свесилась, качнулась, и Ванька торопливо, неловко подхватил эту руку и уложил ей на живот.

— Семибородов, сопроводишь, — приказал Прохоров. — Поторопись… — И, когда Ванька уже подхватывал автомат, добавил тише, вслед: — Донесите, Иван.

— Есть!

Ванька закинул ППШ за спину и сунулся к Кузьме:

— Давай я хоть помогу маленечко. Придержу хоть.

— Спину лучше мне прикрывай, — буркнул Кузьма. — Без тебя справлюсь.

И они нырнули в ход сообщения, в глубокую траншею, что тянулась от дома к нашим позициям, по ней можно было попасть дальше, к береговому сортировочному госпиталю.

Кузьма шёл ровно и мощно, разворачивался, когда это было нужно, всем корпусом, оберегая свою ношу от стенок. А Ванька метался за ним, выглядывал то с одного плеча, то с другого вперёд, Тане в лицо, и, не находя в нём перемен, метался ещё пуще.

— Ну шо ты так медленно-то⁈ — не выдержал Морячок. — Давай шибче! Не можешь, что ли? Я ж говорил: давай помогу!

— Да заткнись ты, — беззлобно пробурчал Кузьма, не сбивая шага. — И так почти бегом иду. Быстрее нельзя: растрясу, нутро ей отобью. Осторожно надо, плавно, что по воде. Шибче… Совсем дурак, что ли?

Ванька осёкся и замолчал. Пошёл сзади, как велено, прикрывая, и только глядел поверх Кузьминого плеча на белое Танино лицо, на выбившуюся из-под косынки прядь, что вздрагивала в такт шагам.

Он вспомнил вдруг, как Таня третьего дня пришивала ему оторванную пуговицу и ворчала тихонько, что зашивать на живом человеке — плохая примета, и потому, мол, сними-ка ватник, Ваня, сядь и посиди минуту спокойно, ничего с твоей войной за минуту не сделается. Но Ванька лишь отмахнулся и ватник не снял… И вот оно как обернулось сегодня.

— Терпи, Танюша, — зашептал он, сам не слыша себя. — Слышишь? Терпи. Тут уже недалеко, тут рукой подать. Донесём.

Кузьма покосился на него через плечо и ничего не сказал. Только пошёл, кажется, ещё ровнее прежнего.

* * *

Пока в «Доме на костях» считали потери и эвакуировали раненую, группа Рейнгардта лежала на своих позициях не шевелясь: покинуть их оберст-лейтенант разрешил, только когда стемнело.

Отошли назад, в ближний тыл, и собрались под уцелевшим навесом у горелого сарая. С неба моросил, уже вперемешку с белесой крупой, мелкий холодный дождь.

— Итак, господа, — начал Рейнгардт разбор вылазки. — Доложите о своих успехах. Если они есть.

Вот это «если они есть» обдало Мозера колючим холодом сильнее дождя пополам со льдом. Сказано было ровно, но выходило из этих трёх слов, что господин оберст-лейтенант в успехи своих стрелков не слишком верит.

— У меня два, — доложил Кесслер. — Два убитых. Или два тяжёлых: в голову бить было запрещено, наверняка не скажу. Один точно пулемётчик. Второй с винтовкой стоял в проёме.

— Подтверждаю, — сказал Бруно Хаас, постукивая пальцем по биноклю на груди. — Оба легли и не поднялись.

— Ростовцев? Что вы молчите?

— Один, — сказал Ростовцев. — Убит… Это я видел точно… Он высунулся с автоматом, и я выстрелил.

— Почему вы так уверены, что он убит? Вы стреляли в голову?

— Нет. В шею. После такого тоже не выживают.

— Что ж. Неплохо, — сухо заметил Рейнгардт и повернулся: — Ну а вы, Мозер? Что скажете вы?

— Я тоже убил одного, господин оберст-лейтенант. Ну или ранил.

— И кого же? — Рейнгардт прищурился. — Какое при нём было оружие?

— Я… не успел разглядеть.

— Как это? В кого же вы тогда стреляли?

Вопрос он задал с удивлением, но Мозер уже понимал: удивление это разыграно. Рейнгардт знал ответ ещё до вопроса.

— Я увидел силуэт в проёме и выстрелил.

— Вы стреляли в санинструктора, Мозер, — сказал Рейнгардт. — Я это прекрасно видел.

— Ну да. Там была повязка с красным крестом, — проговорил Мозер так, будто только что вспомнил.

— Господа. — Рейнгардт обвёл взглядом всех: — Санинструкторы в счёт не идут. Уничтожать их, разумеется, надо. Но это не та боевая единица, за которой мы охотимся. Санинструктор — не Призрак, не снайпер, не командир, не наводчик и не пулемётчик. Стреляйте по ним, только когда нет цели важнее, и не тратьте ни минуты на их выслеживание. Незачем. Они сами приползут к вам под пули. Для этого достаточно снять кого-нибудь поважнее выстрелом в живот и дать ему покричать: на крик санитар идёт, как щука на блесну. — Он осуждающе глянул на Мозера. — Так что плохо, ефрейтор. Плохо. Ноль. Вы единственный, кто провёл эту охоту впустую.

Мозер стоял, глядя в темноту перед собой, и щека, посечённая утром бетонной крошкой, горела так, будто по ней ударили ещё раз.

— Ну а теперь главное, господа. Что скажете о Призраке? Кто-нибудь из вас его видел?

Все молчали. Молчание это было особого рода, и Мозер чувствовал его нутром: ловушка. Скажешь «не видел», а Рейнгардт, возможно, видел, и тогда ткнёт тебя носом: как же так, стрелок, он ведь был у вас перед глазами. Скажешь «видел», и Рейнгардт ткнёт носом по другому поводу: его там не было, вы приняли за Призрака собственный страх. Оба ответа вели под удар, и все трое выбрали молчание.

— Молчите. — Рейнгардт неторопливо обвёл их взглядом. — А молчать не надо, господа. Вы обязаны уметь отвечать за свои слова. Любые. Я жду ответа.

— Был там один… — решился, наконец, Мозер. — Стрелок. Но он работал без оптического прицела. Однако… я слышал, что иные русские бьют без всякой оптики на сотни метров. Вдруг это и был Призрак?

— Вот как. И как же он выглядел?

— Я не разглядел…

— Не разглядели. А то, что на винтовке нет оптического прицела, стало быть, разглядели?

— Там было темно, в глубине проёма…

— Но силуэт вы видели.

— Видел. Маленький такой, худой, как мне показалось.

— Наш Призрак не маленький и не худой.

Рейнгардт неспешно расстегнул планшет и вытащил сложенную газету, прикрыв её ладонью от мороси. Сам он укрыться от дождя не старался, не вздрагивал и не морщился, будто вовсе не чувствовал забиравшейся в самые кости стылости. В руке у него была та самая, русская «Комсомольская правда», что дал ему полковник Лангенау. Он развернул её на нужной полосе и постучал пальцем по снимку: русский снайпер с винтовкой стоял на фоне кирпичной стены и глядел куда-то мимо объектива, вдаль.

— Вот, господа, как выглядит Призрак. Лица вы не разберёте на дистанции, и не надо. А вот силуэт его вы обязаны запомнить. Только не для того, чтобы узнать его при встрече. — Рейнгардт сложил газету. — А для того, чтобы понимать: тот, кого вы успели разглядеть, Призраком не является. Настоящий Призрак не даст вам разглядеть не то что лицо. Он не даст вам разглядеть даже свой силуэт. Запомните это, господа. Плохо. Очень плохо вы сегодня отработали.

Он убрал газету и шагнул из-под навеса.

— Возвращаемся.

* * *

Обратно шли по немецким тылам, через бывшие жилые кварталы, и дождь к ночи разошёлся вовсю: холодный и косой, в нём всё гуще мелькала крупа первого снега. За день на лёжках они продрогли изнутри до костей, а теперь ещё и вымокли сверху, и зубы у Мозера выстукивали частую дробь.

Здесь, в тылу, среди развалин ещё ютились уцелевшие хибары, и из трубы одной из них тянуло дымом.

— Вот бы сейчас погреться… — пробормотал Мозер, ни к кому не обращаясь.

И, будто услышав его, из хибары на крыльцо вышел сгорбленный старик в накинутом на плечи тулупчике. Он оглядел мокрую колонну без всякого страха и заговорил по-русски, удивительно певуче:

— И что ж вы такие мёрзлые-то все, горемычные… Зашли бы, обогрелись. Чайку бы испили горяченького, на травах у меня, на смородинном листе. А взамен мне ничего и не надо. Курева разве попрошу. Папироску хоть одну. Али махорочки щепоть, коли есть. Заходите, заходите, печка у меня тёплая.

Из всей группы понимал его один Ростовцев.

— Что он говорит? — спросил Рейнгардт.

Ростовцев перевёл. Рейнгардт поглядел на старика, на дымящую трубу, на своих стрелков, мокрых и уставших от бессонной ночи.

— В дом, — скомандовал он. — Полчаса. Необходимо согреться: не хватало мне воспаления лёгких в группе.

И они по одному, пригибаясь под низкой притолокой, вошли в тепло, поближе к русской печке.