Густав Райман, развернувшись к подошедшему пулемётчику, рявкнул:

— Куда он делся⁈ Ты видел, куда он пошёл⁈ Тот, кто вышел из дома, был не Адлер, черт возьми!.

— За угол он пошёл, господин унтер-фельдфебель! — вытянулся пулемётчик. — Больше никуда! Я на вход смотрел, как приказано, а он за угол ушёл, и всё!

— В сторону цехов, в развалины кто-нибудь уходил⁈ — продолжал разоряться тот.

Горячая злость и леденящий страх наполняли его одновременно, два этих чувства будто тянули его каждое в свою сторону, и оттого он никак не мог собраться и говорить спокойно.

— Нет! Та сторона у меня вся на виду, я бы увидел! Только за угол дома!

Райман стоял у пустого угла, смотрел на осыпь и чувствовал, как у него холодеет под воротником. Пять минут назад здесь лежал человек в шинели с дырой в груди, который к этому времени, казалось, мог уже и истечь кровью, но нет, он оказался даже не ранен. Из дома он вышел нагло у всех на глазах, а теперь прятался где-то в развалинах за домом, где были обгорелые коробки цехов, груды кирпича и чёрные норы подвалов.

— Слушать меня! — Райман развернулся к отделению. — Он в форме Адлера! Он здоров, скорее всего, вооружён только пистолетом и ушёл недавно, а значит, далеко уйти он не успел! Прочесать развалины, каждый угол, каждый подвал!

Солдаты Раймана, пригибаясь, с карабинами наперевес стали прочесывать развалины, начиная от угла дома. Смелости у них заметно поубавилось, это было видно по их движениям. Они заглядывали за каждый простенок так, будто страшный враг неминуемо ждал их именно там. В провалы спускались по двое, а третий всегда страховал наверху с оружием наготове. Они постоянно окликали друг друга, делая это чаще, чем требовалось, при этом, как ни старались, голоса их звучали заметно громче обычного.

Час назад эти люди вошли бы в любые развалины здесь, в своём же тылу, без всякой оглядки. Но теперь все изменилось.

Они обыскали цеха и подвалы, но ничего не нашли.

— Господин унтер-фельдфебель… — солдат, докладывавший Райману, смотрел куда-то мимо его плеча. — Никого нет. И следов нигде нет. Как… как испарился.

— Испарился, — процедил Райман. — Люди не испаряются, Мюллер.

— Вы правы, но его нет, — солдат отвёл глаза.

И тут Раймана прорвало.

— Остолопы! — рявкнул он. — Слепые болваны! Один человек! Один! Вырезал бесшумно троих, обвёл вокруг пальца целое отделение и ушёл у вас из-под носа! Да вас всех за такое в штрафной батальон, до последнего человека! Искать! Искать, пока я не прикажу остановиться!

Он орал и брызгал слюной, и солдаты суетились под его окриками, так что со стороны могло показаться, что унтер-фельдфебель Райман вне себя от злости на своих людей.

Он и был вне себя. Только злость его была направлена вовсе не на солдат, а на самого себя. Это он, Райман, послал в дом троих вместо того, чтобы сразу взять слишком крупное здание в кольцо и прочесать его всем отделением. Это он поверил переодетому диверсанту, притворившемуся раненным. Противник заставил его играть по своим правилам, а сам так и остался невидимым. И если он сейчас откуда-нибудь наблюдал за ними, то смотрел он не на рядовых, а на самого Раймана и, наверное, улыбался.

Унтер-фельдфебель стоял и стискивал челюсти, шепча единственный вопрос:

— Куда он делся? Здесь негде укрыться… мы же все обыскали…

* * *

Пока всё то слегка прореженное отделение, что здесь объявилось, рыскало по окрестным развалинам, я лежал в тесном закутке под маршем лестницы черного входа, в мёртвом кармане, который обвал отрезал от остального дома, и слушал, как немцы перекликаются снаружи, как ругается их главный. Слушал и переводил дух.

Теперь, когда всё удалось, можно было признаться самому себе: затея была опасная и буквально висела на волоске. Однако другого выхода у меня попросту не было.

Задумку я сложил ещё наверху, когда стоял над третьим убитым, чётко понимая: уходить из дома надо обязательно, а скрыться при этом совершенно некуда. Снаружи ждало отделение с пулемётом, на полосе лежали снайперы, и любой мой шаг далеко за порог, какую бы сторону света я ни выбрал, закончился бы одинаково плачевно. Значит, выйти из дома должен был не я, а другой человек. А потом вернуться сюда же… здесь будет безопаснее всего, потому что в том же месте искать они не будут. Ну а если и заглянут ещё раз, то вряд ли тщательно обойдут всё.

Дальше я сделал вот что.

Форму снял с того, третьего, которого встретил штыком: дыра на груди шинели и кровь вокруг неё годились для моей роли лучше всякого грима. Труп же одел в свою лохматую накидку и усадил в нишу первого этажа: гостям полагалась встреча с хозяином, и чем страшнее он будет выглядеть с первого взгляда, тем лучше.

Оставалась «Светка», и вот с ней выходить было нельзя: немецкий солдат с русской самозарядкой, да ещё с оптикой, заметен издали. Только и расставаться с ней насовсем я не собирался. А потому запеленал её в кусок дерюги, заткнул дульный срез тряпицей, уложил в пролом на первом этаже и тщательно присыпал. И только потом вышел наружу — «умирать».

Роль была короткая: показаться, просипеть по-немецки одно слово, будто из последних сил, потом махнуть на дом и убраться за угол. Торопиться было нельзя, а всё-таки следовало сделать это быстро, пока кто-нибудь не разглядел лицо под опущенной на глаза каской. За углом я повалился на осыпь, выставив сапоги на общее обозрение: лежачая фигура успокаивает, лежачего никто не торопится проверять, пока есть другая опасность. А едва топот втянулся в пролом, я перекатился дальше, за выступ стены, и пополз вдоль торца дома, прижимаясь к самому цоколю. Вставать было нельзя даже на четвереньки: где-то на полосе могли ещё лежать в засаде остальные снайперы.

Их было пятеро, и если даже Семён ошибся и счёл одним из снайперов Рудольфа, всё равно забывать про эту группу было никак нельзя.

Пролом этот я приглядел заранее, ещё в первый день, когда мы с Гришкой и Алиёй пересчитывали здешние лазы: нашлась хорошая отдушина. Я протиснулся в неё, обдирая чужую шинель, свалился на битое стекло с внутренней стороны и затих. Пока я полз да протискивался, в доме гулко прогрохотала очередь: судя по всему, их унтер из автомата расстрелял «другого меня» в упор. Не повезло лохматому.

А после раздались крики и топот. Судя по звукам, немцы спешно покинули дом. Я же достал «Светку». Обрадовался, что держу ее снова, будто успел соскучиться. Стряхнул с дерюги пыль, проверил дульный срез, оттянул затвор — все чисто. И, повесив винтовку за спину, почувствовал, что с ней и дышалось ровнее. А потом спрятался под маршем чёрной лестницы.

Через некоторое время немцы вернулись к дому. Снаружи до меня долетали крики, ругань и скрип обломков под сапогами. Не нашли они никого, а дом тщательно обыскать не догадались, потому что возвращаться в такое место станет только тот, кто со смертью на «ты».

Ну, я и вернулся. Ведь я Призрак.

Оставалось дождаться темноты и уйти. Но тут я услышал, что немцы всё-таки вошли в дом. Напрягся, вжался в свой закуток, взяв на прицел единственный подход. Но шли они не искать: потоптались у входа, посветили фонариками. Потом заскрипели ступени главной лестницы и послышалась возня: это выносили тела своих. А после ушли.

Когда всё стихло, я выждал ещё с полчаса и выбрался из укрытия. Размялся и огляделся.

Накидка моя валялась у ниши, и я присел над ней на корточки. Жалко было до смешного: сам кроил, сам вязал лоскуты, а теперь очередь почти в упор местами разодрала её в клочья, и вся она отяжелела от чужой крови. Я оставил её лежать. В ближайшее время следовало раздобыть замену: у иных немецких стрелков я уже видал справные пятнистые накидки. Вот бы снять с одного такого! За чем, собственно, дело стало? Постараюсь добыть.

Ужин мой вышел скудный и чрезвычайно короткий. Тушёнку мы ещё вчера всю скормили детишкам, и я о том ничуть не жалел. Оставался последний сухарь, и я разгрыз его до крошки, запив двумя глотками из фляги: воды тоже оставалось на донышке. Голод тянул под ложечкой, в горле першило от гари, и по всему выходило, что трудности мои только начинаются. Только охоту я бросать не собирался. Наблюдателя у снайперов я уже на тот свет отправил. Теперь подходила очередь стрелков. С ними, конечно, будет куда сложнее.

Я забился в самый тёмный угол, положил на колени винтовку и стал ждать темноты.

Стемнело, как и бывает в конце октября, рано. Дом нужно было оставить: эту позицию немцы теперь знали, и держаться за неё дальше мог только желающий своей смерти безумец. Новый квадрат, куда отправлюсь, я выбрал по памяти, по нашей карте: развалины котельной, на полкилометра южнее, с хорошим сектором обстрела на немецкие позиции.

Перед уходом я подошёл к простенку, где висел довоенный плакат: «Уходя, гасите свет!», отогнул его нижний угол и угольком вывел на обороте номер квадрата. Подумал и приписал через запятую второй, соседний квадрат. Мало ли: приду, а мне там не понравится. Гришка поймёт, а чужому эти цифры без нашей самодельной сетки на карте не скажут ничего. Разровняв угол, я выбрался из дома.

* * *

Ночь выдалась относительно светлая. Поднявшийся ветер сдул висевшую гарь, и небо прояснилось, заморгало звездами.

Видимость отличная, но вот для продвижения по тылам такая ночь была не особо хороша: меня видно так же прекрасно, как и врага мне.

Поэтому шёл я по методике, как учили ещё в той моей жизни. Мы звали это «сто на десять»: сто метров ногами, десять минут глазами и ушами. Прежде чем сделать первый шаг, ты лежишь и разбираешь весь видимый маршрут, метров на триста вперёд: каждую тень, каждый лаз, каждое место, где будешь падать, если начнётся. Потом идёшь свой отрезок, где в три погибели, где ползком, и снова ложишься. И снова: наблюдение, десять минут тишины, даже если ничего не происходит и кажется, что ты здесь абсолютно один. Все одно, замерев, наблюдаешь и ждешь. Медленно, конечно, получается двигаться так, зато в засаду не попадешь по-глупому.

Первый отрезок я прошёл чисто, второй тоже.

На третьем лежал за обломком стены, дожидаясь, пока луна затянется хоть каким-то облачком, и вёл биноклем по своему маршруту. В сумерках через него видно лучше, чем невооружённым глазом: крупные объективы собирали чуть больше света, чем глаз, и там, где без оптики виднелись только серые пятна, и проступали разве что контуры стен, провалы окон, я умудрился разглядеть детали. Конечно, все равно картина была без дневной резкости, тусклой, но для наблюдения и это вполне годилось.

Груды щебня, косой остов забора, кирпичная осыпь под обломком цеховой стены. Всё стояло мёртвое и давно уже привычное глазу. И вдруг осыпь шевельнулась. Сначала, я думал, что мне показалось.

Замер с биноклем у глаз. И вот целый пласт кирпичной крошки приподнялся и съехал вбок: под серой рогожей, присыпанной осколками, открылась лёжка, и из лёжки поднялся человек. Будто бес из преисподней выполз. Я даже опешил.

Поднялся он не сразу во весь рост. Сначала встал на колено, замер и долго водил головой, слушая ночь. Я лежал не дыша. Этот человек отсидел в норе весь день, и мой маршрут проходил в полусотне шагов от неё: если бы не моя тактика передвижения, встреча была бы неизбежна. По спине у меня тянуло холодом. Вышел прямо на стрелка… И перехитрил его…

Наконец, немец, а это был фриц, судя по камуфляжу, распрямился в полный рост и повёл плечами, разминая спину. В полумраке я разглядел силуэт: мешковатая пятнистая куртка, ломающая очертания, за плечом винтовка. И над стволом винтовки чёрным горбиком торчал силуэт оптического прицела.

Снайпер! Чёрт побери, это совершенно точно снайпер.

Один из группы: отлежал день в норе, дождался темноты и теперь, никого уже толком не опасаясь, в полный рост уходил к своим отсыпаться и докладывать. До него было шагов сто, может, чуть меньше.

Я схватил «Светку», поймал силуэт в прицел и быстро довернул барабан дальности, выставляя поправку на дистанцию выстрела. Подвёл перекрестие к тёмному силуэту, и вот тут выручила луна: ночь для снайпера время глухое, в оптику наплывает чернота, но при такой луне силуэт читался ясно. Грудь и голова шли поверх серебристой осыпи, темнее тёмного. На ста шагах по такой цели я не мог промахнуться.

Палец лёг на спуск и начал выбирать свободный ход. Курку оставалось сорваться с шептала и ударить по ударнику.

И тут мне в голову пришла интересная мысль.

Я придержал палец, и перекрестие поползло вниз: с головы на грудь, с груди на живот, ниже. И остановилось на голени.

Я отстегнул магазин. Медленно, глуша ладонью лязг, отвёл затвор и вынул из патронника боевой патрон. Из нагрудного кармашка, где он лежал отдельно ото всех, я достал другой: из тех, особых, что я снаряжал сам.

Возни с ними в своё время вышло порядочно. Пуля в нашем патроне сидит в дульце гильзы туго, обжата насмерть, и выдернуть её без станка — работа для терпеливых. Я приспособил под это дело деревянный брусок с пропиленным желобком да трофейные пассатижи, и то первые две гильзы загубил вчистую, пока не приноровился. Со снаряжением было проще: отсыпать часть навески пороха, всадить пулю на место и обжать дульце по кругу. На третьем патроне дело пошло. Бой этих патронов я знал, пристрелялся к ним. И поправку под сотню шагов помнил назубок.

Для чего они мне такие слабые патроны, я тогда объяснять никому не стал.

Магазин теперь пристегивать не стал: на ослабленной пороховой навеске автоматика СВТ могла и не сработать, а недозакрытый затвор мне был ни к чему. Перезарядки нынче и не понадобится. Особый патрон я уложил в патронник и затвор дослал ладонью, почти без щелчка.

Готово. Прицелился.

Перекрестие лежало на ноге: немец как раз стоял вполоборота, осматривался, будто чувствовал, что я рядом.

— Считай, что тебе пока повезло, фриц, — одними губами шепнул я.

Севернее, у заводов, раскатами ворочался ночной бой: артиллерия долбила сериями, разрыв за разрывом, иногда случались паузы на перезарядку. Я дождался новой серии и на втором разрыве дожал спуск.

Бах!

Выстрел мой утонул в грохоте: он и без того вышел глуше обычного, с сипотцой, будто стреляли за версту, а серия разрывов скрыла его начисто. Нога под немцем подломилась, и он рухнул на осыпь, забился, перевалился через гребень и уполз за наслоение битого кирпича. Оттуда, из-за гребня, до меня доносился теперь сдавленный, сквозь зубы, вой.

Готов! Добивать его я не стал.

Стреляную гильзу автоматика всё же выплюнула: навеску я рассчитал впритык. Я примкнул магазин, дослал боевой патрон и, не уходя с позиции, остался лежать, слушая ночь. Она только начиналась. Дальше таилось самое интересное.

* * *

Обер-ефрейтор Лотар Кесслер дождался темноты, честно вылежав в собственноручно обустроенном укрытии до последней светлой минуты.

День в лёжке прошел впустую: русская сторона молчала, снайпер так и не объявился, лишь слышны были у четырехэтажного дома какие-то выстрелы и возня, но то был сектор Мозера.

Кесслер по старой привычке записывал в журнал всё, что наблюдал, даже если это сейчас казалось пустяком и глупостью. Он подмечал обстановку и запоминал все до мельчайших подробностей, чтобы, когда появится Призрак, можно было его разглядеть, даже если тот всего лишь сдвинет камешек или согнет сухую травинку.

Но вот стемнело. Теперь следовало возвращаться в их временное расположение. Кесслер сдвинул рогожу, поднялся на колено и ещё с минуту слушал ночь, осматривая свой маршрут уже с чуть большей высоты. Вокруг было тихо: луна, длинные тени, дальний бой у заводов, где разрывы шли сериями, с паузами. До русских неблизко, и после целого дня неподвижности цепкая осторожность понемногу отпускала. Кесслер поднялся в рост, размял спину, хотел привычно закурить в кулак, но всё-таки снайперская бдительность взяла верх, и он не спеша двинулся к своим. Потом вдруг почувствовал спиной на себе взгляд. Остановился, обернулся. Какая глупость, здесь никого нет, подумал Кесслер, однако стал прислушиваться и…

Ногу вдруг обожгло.

Удар пришёлся в голень, резкий и тупой разом, будто кто-то с размаху ударил по ней железным прутом.

Нога подломилась, и Кесслер рухнул на осыпь, перекатился через гребень, сжался за наслоением битого кирпича и замер, вслушиваясь.

Первая мысль была: а ведь это снайпер!..

Он лежал, стиснув зубы, и ждал второго выстрела. Но его всё не было. Вокруг та же ночь: луна, тени, разрывы там, севернее. Самого выстрела он тоже не слышал: в ту секунду как раз молотила батарея.

— Господи! — прошептал немецкий снайпер. — Я жив… Я жив!

Кесслер отполз в сторону и занялся раной.

Он распорол штанину ножом и ощупал голень. Кровь шла, но толчками не била. Входное отверстие было крупнее пистолетной пули, выходного он не нашёл: значит, пуля осталась в ноге. Кость, судя по всему, уцелела: пальцы в сапоге слушались, и на ступню даже можно было осторожно опереться.

Кесслер слишком давно стрелял, чтобы не задуматься, отчего винтовочная пуля осталась сидеть в мягких тканях, а не прошла навылет. Это, очевидно, была шальная пуля: срикошетила где-то в полете, от бетона или железа, потеряла силу и достала до него уже на излёте. В развалинах такое случалось постоянно. Шальная, именно так. Дура-пуля, пущенная кем-то за тридевять земель, отскочила от какой-нибудь стены и нашла в целом Сталинграде именно его голень.

«Чёрт. Ну и угораздило», — с досадой подумал Кесслер и достал перевязочный пакет.

Он наложил подушечку на рану, туго обмотал голень, затянул концы бинта и ещё раз проверил стопу. Пальцы слушались. Жить можно.

Повезло! Или не повезло? Конечно, повезло! — сам себе кивнул Кесслер.

Дальше он пополз, на всякий случай не вставая: от укрытия к укрытию, волоча ногу, выбрался с открытого места, а в развалинах подобрал длинную обломанную рейку. Опираясь на неё, как на посох, Кесслер поднялся и заковылял к расположению группы.

Дорога, на которой днём он уложился бы в четверть часа, съела теперь у него добрый час.

* * *

В подвал он спустился, цепляясь за стену, и первым, что увидел в свете керосиновой лампы, был связанный Фогель в дальнем углу. Удивляться Кесслер не стал: сил у него хватало ровно на то, чтобы стоять.

— Какого чёрта, Кесслер! — Рейнгардт шагнул ему навстречу, встав с ящика. — Где вы ходите? Был приказ: с темнотой все в расположении. Что с вашей ногой?

— Пуля, господин оберст-лейтенант. — Кесслер тяжело опустился на ящик и вытянул перебинтованную ногу. — Сидит в голени. Судя по всему, рикошет. Шальная.

Стало очень тихо. Мозер замер с подсумком в руках. Ростовцев уставился на сослуживца, но не сказал ни слова, зная, что сейчас продолжит говорить командир.

— Где это случилось? — спросил Рейнгардт.

— У южной осыпи, на выходе с лёжки.

— Выстрел слышали?

— Нет. На севере в тот момент била артиллерия.

— Второго выстрела не было?

— Нет, герр оберст-лейтенант.

— Вас ранили в ногу, — Рейнгардт сверлил его взглядом. — И дали встать, перевязаться и уйти.

— Там никого не было, это случайная пуля… — Кесслер почувствовал, как нарастает в душе раздражение. — Или стрелок промахнулся, так как был очень далеко. Да и ночь…

Это глупое ранение, а теперь ещё и расспросы, словно бы начальство не верит ему. Ему, самому опытному из всех, не считая разве самого наставника.

— Вы болван, обер-ефрейтор!

— Что?

На секунду Кесслер и вправду уверился, что ему всего лишь послышалось. Что даже Рейнгардт не мог бы позволить себе такое сказать.

Но тот был абсолютно серьёзен и чертовски зол.

— Призрак не промахнулся, Кесслер. Он попал ровно туда, куда целился. В ногу. Чтобы вы остались живы, поднялись и пошли. И показали ему дорогу.

— Господин оберст-лейтенант… — Кесслер качнул головой. — Пуля слабая, пришла на излёте. Обычный рикошет, я такие раны уже видел. Никакого снайпера там не было. Я смотрел, пока лежал: ни вспышки, ни движения за весь день.

— Вы привели его сюда, — мрачно сказал Рейнгардт.

— Я думаю, что…

— Здесь я думаю! — Голос оберст-лейтенанта сорвался на крик, и все вздрогнули.

Таким командира группы ещё не видел никто. Рейнгардт, всегда спокойный, прямой и с ровным голосом, стоял посреди подвала с побелевшим лицом и дышал так, что вся грудь вздымалась. Но в следующий момент он справился с собой и заговорил снова, сухо и раздельно:

— Наше расположение раскрыто. Уходим. Брать только оружие, боеприпасы и воду, остальное бросить. От входа отойти всем. К проёму не подходить и не показываться. Ростовцев, осмотрите дальнюю стену: там был лаз в соседний подвал. Выходим через него.

Спорить никто не решался. В подвале задвигались: Мозер сгребал коробки с патронами, Ростовцев ушёл в темноту у дальней стены, сам Рейнгардт складывал в планшет карту.

И тут из угла подал голос Фогель.

— Господин оберст-лейтенант, обер-ефрейтор Кесслер ведь ранен. Развяжите меня, я помогу ему идти. И я могу что-нибудь понести еще.

— Вы хитрый лис, Фогель. — Рейнгардт даже не обернулся. — И я вам не верю.

Фогель поймал взгляд Мозера. Одноклассник смотрел на него сочувствующе, и во взгляде этом мелькнуло что-то прежнее, с их общей школы.

— Господин оберст-лейтенант, — сказал вдруг Мозер. — Я за него ручаюсь. Пойдёт передо мной, я присмотрю.

— Верёвки не снимать, — отрезал Рейнгардт. — Поведём связанным, в комендатуре сдадим. Всё, время.

А Кесслер сидел на своём ящике, смотрел на перебинтованную ногу, и внутри у него зрело глухое, злое упрямство. Выходило, что он, опытный охотник, привёл зверя к своему дому. Выходило, что его провели, как мальчишку на первой облаве. В это он поверить не мог. Нет, не было такого!

— Там никого нет, — сказал он и взялся за свою рейку-посох. — Рикошет это, господин оберст-лейтенант. Я вам докажу.

Он поднялся и шагнул к лестнице.

— Кесслер, назад!

Поздно. Кесслер уже одолел две битые ступени, отвёл рукой дерюгу и высунулся в проём.

Снаружи коротко хлопнуло.

И обер-ефрейтор Лотар Кесслер, лучший стрелок набора, приехавший в этот город за головой Призрака, рухнул назад и покатился по ступеням в подвал. Рейка его загремела следом. Он лёг у нижней ступени лицом вверх, и во лбу его чернело тёмное пулевое отверстие.

Мозер отшатнулся и вжался в стену. Ростовцев беззвучно шевельнул губами и, выругавшись, схватился за винтовку.

Рейнгардт стоял над мёртвым и молчал. Потом мрачно проговорил:

— Ты всё-таки навёл на нас Призрака.