Всё, вот теперь уж верно пора было уходить: Рудольф со своей ношей уполз за дальние гряды, и разглядеть его я уже не мог при всём желании. Не вставая, я осторожно отодвинулся вглубь помещения, уже там поднялся на ноги и плавным движением закинул «Светку» на плечо.
И тут на лестнице стукнул кирпич.
Сорвался и покатился вниз, пересчитывая ступени. Сработала, выходит, моя дощечка-сторожок, а значит, по лестнице кто-то поднимался!
Один ли⁈.
Я на цыпочках подскочил к проходу и прислушался. Нет, не один. Слышно теперь и остальных. Снизу, от входного проема, долетели звуки: под сапогами хрустело стекло, глухо стукнул камень о металл, сдержанно переговаривались на немецком.
В дом пожаловали гости, и пожаловали они чертовски быстро: снайперам, если они где-то есть, до меня было ещё ползти и ползти через всю полосу. Выходит, явились другие. Снайперы и разведчики так по незнакомому дому не ходят, так топает пехота. Скорее всего, какой-то ближний немецкий пост услышал мой выстрел и выслал проверку.
Вот он, главный минус одиночной работы: некому прикрыть тыл и некому смотреть за подходами. Пока я провожал глазами Рудольфа, ко мне спокойно вошли снизу, и, если бы не сторожок на лестнице, первым звуком для меня стал бы лязг затвора за спиной.
Оставалось либо принимать бой, либо придумать что-то похитрее.
Унтер-фельдфебелю Густаву Райману поручили срочное задание: взять отделение и проверить дом заводоуправления, из окон которого, похоже, кто-то стрелял.
О снайпере Райман ещё слышал краем уха, а вот про то, что рядом идёт самая настоящая снайперская дуэль, не знал.
И вот отделение под командованием Раймана приблизилось к дому — как раз в тот момент, когда раздался второй выстрел. Он прокатился по развалинам, и было непонятно, откуда именно шел звук.
— Эрнст, Вильгельм, Адлер! — приказал унтер-фельдфебель, когда отделение залегло в полусотне метров от дома, за обломками и поваленным деревом. — Идёте внутрь. Проверить всё, каждый этаж, тщательно обыскать. Остальные ждут здесь. Рассредоточиться, смотреть в оба.
— А почему бы нам всем разом туда наведаться, господин унтер-фельдфебель? — подал голос нагловатый белобрысый ефрейтор Вальтер Нойман.
— Потому что мы не знаем точно, откуда стреляли. — Райман тяжело на него глянул. — Пока трое осмотрят дом, остальные снаружи наблюдают за домом и прилегающей территорией.
— А если в доме русские? — нахмурился Франц Адлер, которому выпало идти внутрь.
— Русские? — Унтер-фельдфебель скривился и потер красный обветренный нос. — Ты меня насмешил, Адлер. Откуда им здесь взяться, да еще днем? У нас за спиной наш тыл. Выстрелил какой-нибудь недотёпа из роты Шварца, случайно нажал на спуск, а нам работы прибавилось. Но приказ мы получили, и проверить положено. Выполнять.
Трое поднялись и, пригибаясь, двинулись к дому. Подходили они со стороны главного входа, и Призрак их из своих окон видеть не мог.
У входа все трое сняли с плеч карабины, клацнули затворами и вошли.
Внутри мертвого здания стояла тишина, и вошедшим троим немцам она сразу показалась странной. Дом был огромный и гулкий, но сейчас будто застыл без единого звука. Скудный свет падал косыми столбами из пустых проёмов, по углам лежала густая, как дёготь, чернота, а под сапогами хрустело стекло, и вот теперь каждый звук уходил в дальние коридоры и рассыпался.
— Ты слышал? — шёпотом спросил Эрнст.
— Что? — откликнулся Франц.
— Вроде стукнуло где-то.
— Ничего я не слышал.
Они ещё постояли и послушали, но ничего подозрительного не заметили.
Умом каждый из троих понимал, что быть тут некому: фельдфебель прав, пальнул свой же растяпа да и сбежал, чтобы не наказали. Только вот перед глазами стояли чёрные провалы без дверей и полуобвалившаяся лестница. И каждому живо казалось: вот сейчас из-за того угла кто-то выйдет. И даже не солдат с винтовкой, а кое-что похуже.
— В нашем родовом поместье, — негромко сказал Вильгельм, поводя стволом по темноте, — обитало привидение. Род наш когда-то гремел на всю Вестфалию, ребята, замок стоял, парк. Так вот, раз в поколение привидение уносило человека. Прислуга слышала ночью шаги на пустом этаже, а утром человека недосчитывались. Дед мой клялся, что сам слышал шаги призрака.
— Лжешь! — воскликнул Эрнст. — Призраки не топают, они бесплотны!
Хохотнули оба, и Франц тоже. Вышло у всех троих одинаково, но как-то с натяжкой, с тревогой.
— Ладно. — Франц огляделся. — Этажей тут четыре, комнат с полсотни. Так мы до ночи бродить будем. Надо разделяться.
— Плохая мысль, — быстро сказал Вильгельм и поджал губы. — Лучше всем вместе…
— А ты что, боишься? — Эрнст оскалился. — Привидения своего из фамильного замка? Ставлю бутылку яблочного шнапса, что тут никого нет!
— Где ж ты её возьмёшь, бутылку. — Франц сплюнул. — Шнапса мы вторую неделю уже не видали. И кормить стали хуже… Надеюсь, это временные перебои со снабжением.
— А помните, — вздохнул Эрнст. — Как перед каждым штурмом цеха или квартала нам наливали? Щедро так наливали.
— А ты и рад, что наливали, — прошипел Франц, и голос у него вдруг стал злой. — Только ты пойми, зачем поили перед боем. От благодарности, думаешь? Наливают, чтобы мы бояться перестали. Чтобы веселей подыхалось на этой проклятой земле. Вот вся щедрость нашего командования.
— Тише ты, хорошо тебя Райман не слышит, — буркнул Эрнст, но спорить дальше не стал.
Про то, что в атаку тут ходят под шнапсом, весь их взвод ощутил на собственной шкуре.
— А теперь малышу Вильгельму надо срочно налить шнапса, — скосил язвительный взгляд Франц. — Для храбрости! Ха!
— Ну вас к дьяволу. — Вильгельм передёрнул плечами. — Я пойду наверх. А вы понизу проверьте, храбрецы.
И он пошёл к лестнице, держа карабин наперевес.
Вильгельм поднимался осторожно, не шумел, держался вдоль стены, и всё равно на третьем марше под сапогом у него что-то попалось такое, от чего он вздрогнул. Прямо на лестнице валялась какая-то дощечка, которую он и не приметил под слоем здешней бетонной и кирпичной пыли, и вот от его неосторожного шага она качнулась, а с нее сорвался кирпич и с гулким стуком пересчитал все ступени до конца марша.
Вильгельм дернулся так, что щелкнули зубы.
Кирпич перестал прыгать. Все снова стихло.
— Что там у тебя⁈ — глухо крикнули снизу.
— Порядок! — отозвался он, пережидая, пока уймётся сердце. — Доску какую-то зацепил!
— Смотри-ка под ноги! Ты мне на голову чуть не уронил.
Перекликались они бодро, и от этого Вильгельму делалось чуть легче: живые голоса своих камрадов в этом мертвом доме его бодрили. Только легчало ненадолго, едва снова стихло, по спине прошел холодок.
Черт побери, зачем я поперся один? — кольнула навязчивая мысль.
Вильгельм поднялся на самый верх, на четвёртый этаж, и пошёл по разбитым комнатам. Те открывались ему одна за другой пустыми: обвалившаяся штукатурка, обгорелые перегородки и лишь иногда кое-какая перевернутая мебель, а в одной комнате показывала ребра сорванная с фрагментом кладки батарея у окна.
Но в угловой комнате он встал как вкопанный.
К окну был придвинут тяжёлый конторский стол, на столе лежала скатка из чего-то тряпичного, и мысль сверкнула сразу — это же как подставка под винтовку. А у другого проёма темнела аккуратно выложенная горка кирпича, тоже пригодная под упор. Кто-то устроил здесь лёжку, и этот кто-то отсюда стрелял.
У Вильгельма похолодели руки. Он дернул карабином и резко обернулся. Ему показалось, что за спиной кто-то стоит. Но там было пусто. Вот только почему-то ощущение, что кто-то рядом, его не покидало.
Сверху, отвлекая его, вдруг посыпалась струйка песка, и так неудачно — прямо за шиворот. Вильгельм задрал голову в тот момент, когда из чёрного пролома в потолке на него уже падало нечто. Лохматое и бесформенное, в непонятных лоскутах чего-то вроде рваной шкуры, оно упало камнем прямо на него, и последней мыслью Вильгельма было: привидения существуют. А следом пришла ещё одна, совсем короткая и глупая: они же бестелесные. Почему же оно такое тяжёлое?..
Нечто придавило его к полу, и нож вошёл ему в горло, по самую рукоять, будто даже и испуганный крик вдавив прямо в горло, откуда он так и не вырвался. А последним звуком, который Вильгельм услышал в своей жизни, был тонкий скрежет собственных шейных позвонков о лезвие клинка.
— Эй! Вильгельм! — крикнул снизу Эрнст, задрав голову к пролётам. — Что у тебя там?
Ответа он не услышал.
— Вильгельм!
Дом молчал. Эрнст почувствовал, как у него начинают мелко подрагивать руки, и разозлился на себя за это.
— Эрнст, чего ты разорался? — донеслось из дальнего крыла: там Франц обшаривал первый этаж.
— Вильгельм молчит!
— А-а! Тот ещё прохвост! Он тебя привидениями своими пугает! Род у него знатный, как же… Отпрыски знатных родов не стирают сапог до самой задницы в пехоте. Хвастун и лжец!
Эрнст постоял, послушал и, перехватив карабин, пошёл вверх по лестнице, держась ближе к стене, потому что с другого бока все обвалилось.
— Вильгельм! — позвал он. — Это уже не смешно, старина! У нас задание, слышишь? В доме, вполне очевидно, чисто, так что мы уходим и докладываем Райману! Я не собираюсь рыскать по этой грязи до вечера! Тут и дураку ясно: никого нет! Ты меня слышишь? Отзовись! Да что за дурацкие шутки!
На четвёртом этаже он никого нашёл, прошагав почти до самого конца крыла. Но дальнюю комнату обшаривать не стал. Прошелся мельком. Накопив раздражения, он только выругался сквозь зубы.
— Ну и чёрт с тобой. Сиди тут со своим привидением.
На этом Эрнст развернулся и пошёл вниз. И собирался спуститься до самого низа, до выхода, как вдруг на тёмном лестничном марше, между этажами, ему на шею, за ворот, что-то капнуло. Кожей он почувствовал мокрое и тёплое.
Эрнст остановился, медленно потянулся рукой, смазал каплю с шеи и поднёс пальцы к глазам.
На пальцах была кровь. Свежая, она капала откуда-то сверху, сквозь проемы разбитого лестничного марша.
— Франц… — только и успел выдохнуть Эрнст.
Из ниши на лестничной клетке, из её черноты, выступило нечто в лохмотьях. Широкая ладонь запечатала Эрнсту рот, вдавила солдата затылком в стену, и каска жалобно звякнула о кирпич, будто прощалась с хозяином. А снизу, под рёбра, пластая почку, уже вошёл острый нож, и Эрнст почувствовал, как внутри у него всё обожгло, а нож пошел вбок, увеличивая разрез. Умирая, Эрнст почему-то в ужасе подумал: если бы не шинель, кишки бы уже вывалились наружу. Так не хочется, чтобы они вывалились.
Крикнуть он не мог. Даже выдохнуть не мог: так плотно легла ладонь черного нечто. А потом это нечто приняло его бережно на руки, опустило на ступени как ребенка и бесшумно поволокло в глухой закуток лестничной клетки. Только сапоги Эрнста скребли по бетону, и скрежет этот ушёл вниз, сквозь пролёты.
Больше Эрнст не издал ни звука. И никому не мог бы рассказать, что на самом деле умер в ужасном страхе.
Франц как раз закончил с первым этажом, когда сверху до него долетела какая-то странная возня. Шорох, скрежет, а потом тишина.
— Эй! — крикнул он в пролёт. — Ну где вы там? У меня все чисто! Уходим! Поиграть вам захотелось? Райман отправит вас на гауптвахту!
Дом промолчал, не найдя для него ответа среди своих стен и проёмов.
И вот тут Франца Адлера прошибло по-настоящему. Он стиснул карабин, повёл стволом по пустым проёмам и понял вдруг с предельной ясностью: никакие это не шутки. И, скорее всего, никто не отвечает, потому что и некому ответить, а его товарищей нет в живых.
Надо было убираться, немедленно убираться из этого дома, звать подмогу и доложить Райману, что тут смерть, что тут… нечто, что убивает людей без единого звука.
Франц рванул к выходу. Его теперь не слишком удивляло, что он остался последним, что товарищи вот так подвели его. Он забыл про своё недовольство, про всякую тактику и маскировку, только грохотал сапогами по битому кирпичу, перескакивал обломки и с каждым прыжком всё ближе видел спасительный светлый проем, а за ним крыльцо. Первый этаж, коридор, последний поворот. Нёсся он так, как не бегал никогда в жизни, и на повороте сиганул сразу через груду кирпича.
Вот и выход. Еще чуть-чуть и…
Ну тут из-за угла ему навстречу выметнулась винтовка.
Несмотря на то, что всё произошло в одно мгновение, он успел её узнать: немецкий карабин с примкнутым штык-ножом. Карабин кого-то из камрадов. А больше он не успел разглядеть ничего: с разбегу, всем весом, молодой немец сам насадил себя на этот штык по самую муфту.
И последним, что увидел Франц Адлер, было обличье его смерти. Смерть стояла вся в каких-то чёрных ошметках, не то вороньих перьях, а не то остатках савана.
«Прав был Вильгельм, привидения существуют», — мелькнула последняя мысль, и в глазах потемнело.
Разделавшись с тремя фашистами, я перебежал к окну, выходящему на противоположную сторону от моей прошлой позиции, и осторожно выглянул из глубины.
Так и есть: за обломками и поваленным обгоревшим деревом, в полусотне метров, засело ещё с десяток солдат. У одного я разглядел ручной пулемёт: сидел он, привалившись к бревну, держал оружие рядом и курил.
Эти трое были разведкой, а основные силы ждали снаружи.
Незаметно мне отсюда не выйти. Прорываться с боем, когда у противника пулемёт, тоже вариант из последних. Я вскинул винтовку и взял пулемётчика в прицел. Снять его я мог хоть сейчас. Только что дальше? Остальные залягут по щелям да воронкам, дом обложат, а там и подмога подойдёт. Да если и без подмоги: этих-то за глаза хватит, чтобы меня отсюда не выпустить. А если ещё и снайперы подтянутся на пальбу…
Нет, тут требовалось что-то похитрее.
Думай, Сотников. Думай…
Унтер-фельдфебель Густав Райман посмотрел на часы и нахмурился.
— Что они там так долго… — проворчал он, поглядывая на дом. — Нойман! Сходи проверь.
Ефрейтор Вальтер Нойман поднялся, поправил на плече карабин и мотнул головой в сторону дома:
— Я всё же предлагаю наведаться туда всем. Если с теми троими что-то слу…
Договорить он не успел.
Из дома показалась фигура.
— Внимание! — рявкнул Райман, и отделение, ощетинившись стволами, вжалось в обломки.
Из чёрного проема входа, шатаясь, вышел немецкий солдат. Шёл он еле-еле, согнувшись, приволакивал ногу и обеими руками держался за грудь. Голова опущена. Но даже с полста метров Райман разглядел на его груди тёмное расплывшееся пятно.
— Это… это наш Франц Адлер⁈ — выдохнул кто-то рядом.
— Эй! Что там⁈ — крикнул Райман, приподнимаясь.
Солдат качнулся, оторвал от груди руку и слабо махнул назад, на дом.
— Помогите… — донёсся до них сорванный, искажённый хрипом голос. — Там…
Солдат сделал ещё несколько шагов вдоль стены, забирая вбок, будто брёл уже сам не зная куда, завернул за угол дома и там повалился. Из-за угла остались торчать только его сапоги.
— Вперёд! — рявкнул Райман.
Пригибаясь, отделение рванулось к дому и растянулось цепью, перекрывая фланги. Пулемётчик остался на месте: выставил пулемет на сошках, поправил ленту и изготовился прикрывать.
Райман бежал первым, и на душе у него стало нехорошо. Прав был Нойман, прав: надо было идти всем сразу. Если Адлер так серьёзно ранен и вышел без всякой помощи, то Вильгельма с Эрнстом, выходит, уже и в живых нет. Но кто? Как? Выстрелов из дома они не слышали, а его люди без боя бы не дались. Тихо, без единого хлопка, одолеть троих лучших его солдат… И всё это один человек? Была бы группа, был бы бой, была бы стрельба. А тут стояла тишина.
Кто-то без единого звука проредил его отделение.
— Быстрее! Быстрее! — прикрикнул унтер-фельдфебель.
Он первым нырнул в проем. За ним, грохоча, втянулись остальные, топот сапог заполнил мёртвый дом.
— Проверить этажи! Вы двое — наверх! Стрелять в любое шевеление, сразу!
Сам Райман свернул в боковое ответвление коридора. Свернул — и чуть не выронил автомат.
В нише, в двух шагах от него, притаилось нечто. Лохматое, серое и бесформенное, оно сидело в темноте, сгорбившись, и со странным осуждением во всей позе смотрело на Раймана.
Палец мгновенно сработал сам, на рефлексе. Очередь ударила в это нечто, вздыбливая лохмотья, и Райман давил на спуск, пока в магазине оставался хоть один патрон. Грохот забил уши, пороховая гарь сушила нос и глаза, а звона гильз, сыпавшихся ему под ноги, он даже не слышал.
Лохматая фигура повалилась из ниши лицом вниз.
Райман стоял над ней с пустым автоматом и тяжело дышал. Под фигурой медленно расползалась лужица крови, и была эта лужица до странности мала. Столько пуль, подумал Райман, а крови на донышко. Будто и не человек это вовсе.
На выстрелы сбежалось всё отделение.
— Что тут? Что⁈ — Солдаты толпились в коридоре, наводя стволы на лежащего.
Райман сменил магазин, набрался духу и подошёл первым. Взялся за плечо, рванул, перевернул лежащего на спину.
И отшатнулся.
На него смотрело белое, мёртвое с выпученными глазами лицо Франца Адлера. Поверх нательной рубахи на Адлере болталась лохматая накидка, явно самодельная, сшитая и связанная из плащ-палатки, мешковины и серых лоскутов. А больше на нём не было ничего: ни шинели, ни сапог, ни кителя. В одних кальсонах и нательной рубахе лежал перед ними рядовой Адлер, и среди свежих пулевых дыр в груди его чернела одна старая широкая дыра. От ножа или штыка.
Секунду ещё Райман смотрел, белея и сам, а потом до него дошло.
— Назад! — заревел он. — К выходу! Тот, что вышел из дома, был не Адлер!
Они вылетели наружу, к углу, за которым повалился тот раненый, но за углом было пусто: ни человека, ни следа, только осыпь битого кирпича да чёрные провалы соседних развалин, куда можно было уйти и укрыться и семерым, а не то что одному.
Отделение стояло у стены мёртвого дома и молчало.
— Кто… кто же это был? — сипло спросил наконец один из солдат.
Вальтер Нойман посмотрел на чёрные проёмы, на пустую осыпь, туда, где только что лежал человек в шинели Адлера, и невесело усмехнулся:
— Как призрак. Убил троих и просто, так его, испарился.
Рудольф проделал оставшийся путь и вернулся в подвал, служивший группе снайперов и штабом, и ночлегом.
Он сошел по затертым ступеням, чувствуя, что от накатившей волной усталости готов по ним скатиться, откинул дерюгу, занавешивавшую вход, и сразу же увидел Рейнгардта. Оберст-лейтенант сидел на снарядном ящике и снаряжал магазин своего пистолета.
— Где фельдфебель Хаас? — холодно спросил Рейнгардт.
— Господин оберст-лейтенант… — Рудольф вытянулся, насколько позволял низкий свод. — Фельдфебель Хаас мёртв. Его убил русский снайпер.
Стало тихо. Рейнгардт положил пистолет на колено, и глаза его сузились.
— Докладывайте. Как это произошло?
И Рудольф стал рассказывать свою версию. Он нашёл фельдфебеля в щели под плитой: тот забился в неё и держал вход под прицелом. Ранение было одно, в ключицу, и фельдфебель смог себя перевязать. Он сказал, что в него стрелял снайпер.
— Откуда вёлся огонь? Он указал направление?
— Да, сказал, что стреляли откуда-то из воронок, восточнее. — Рудольф повёл рукой. — Но полной уверенности у него не было, воронок там несколько, и стрелок мог занять любую.
— Бруно Хааса очень трудно подстрелить, Фогель. Он умеет быть невидимым.
— Я знаю, он для нас незаменим, и решил вытащить его любой ценой. Поднял его и потащил. Мы прошли, возможно, метров тридцать. Тогда снайпер выстрелил во второй раз.
Рейнгардт помолчал, глядя на него снизу, но от такого взгляда Рудольф переступил с ноги на ногу.
— Второй выстрел, — повторил оберст-лейтенант. — И опять в Хааса. А в вас он не стрелял?
— Полагаю, он целился как раз в меня, господин оберст-лейтенант, но промахнулся, ведь мы двигались, я полз сам и тащил Хааса. Пуля попала в фельдфебеля.
— Вот как. — Рейнгардт наклонил голову набок. — Тогда объясните мне, Фогель, отчего этот снайпер позволил вам спокойно доползти до раненого. Вы шли к нему через открытую полосу средь бела дня. Стрелок видел Бруно и стрелял в Бруно, значит, это место он держал под прицелом. А вас он пропустил. Он что, временно ослеп?
Вот он, самый скользкий момент разговора. Рудольф почувствовал, как по спине, под мундиром, поползла капля, и заговорил, стараясь не делать пауз, но очень тщательно подбирая слова.
— Сейчас я думаю, у него был расчёт, господин оберст-лейтенант. Одна цель его не устраивала, он хотел две. Поэтому позволил мне доползти, дождался, когда мы вылезем, и открыл огонь. Первая же пуля убила фельдфебеля. Мне повезло: я упал, перекатился за гряду и укрылся за обломками. Там я переждал.
— И где сейчас тело фельдфебеля?
— Мне не хватило сил, господин оберст-лейтенант. Я дотащил его до воронки примерно на середине пути и оставил там, чтобы самому выбрать другой маршрут, с большим отклонением к югу, и выйти из сектора обстрела. Поэтому я прибыл так поздно. После наступления темноты я отведу вас к телу. Вы убедитесь сами: два попадания винтовочной пули. Это работа снайпера. Но сам я должен был вернуться и доложить, господин оберст-лейтенант.
— Я обязательно осмотрю тело, — проговорил Рейнгардт, сжав губы, и в словах его Рудольфу почудилось обещание совсем другого рода. — А вы скажите мне теперь ещё вот что, Фогель. Как вы сами думаете: это стрелял тот самый Призрак?
— О Призраке мне ничего достоверно не известно, господин оберст-лейтенант.
— Ну как же. — Рейнгардт чуть улыбнулся, одними губами. — Вы ведь ходили с баварцем. Носили за ним трубу и сухари, пока он охотился. И Призрак баварца застрелил. Уж кому и знать, как не вам.
— Я ни разу не видел его даже издали, господин оберст-лейтенант. — Рудольф пожал плечами. — Откровенно говоря, я считаю его выдумкой. Солдатам нужен кто-то, на кого можно списать любую неудачу. Половина этих историй — преувеличение, и я…
— Молчать!
Рудольф покорно замолчал, а Рейнгардт поднялся. Рудольф стоял, вытянувшись, и слушал.
— Всё это очень странно, Фогель, — сказал оберст-лейтенант.
— Что именно?
— Я видел, как вы ползли, когда шли за Хаасом. Я смотрел на вас в бинокль. Вы ползли так, словно хотели, чтобы вас заметили: задирали таз, как новобранец на полевых учениях.
— Я просто плохо умею ползать, господин оберст-лейтенант. Это, можно сказать, моя беда.
— Вот как? Мы это проверим. — Рейнгардт остановился перед ним. — А пока сдайте оружие.
И вот тут у Рудольфа внутри разом оборвалось.
Он понял: если сейчас сдаст оружие, назад дороги уже не будет. Рейнгардт взял след и уже не отпустит. Он осмотрит тело, он проверит воронки, он заставит его ползать и будет копать, пока не вытянет всё, звено за звеном. Этот человек находил снайперов там, где их не находил никто. Рядового с наспех придуманной легендой он расколет за один допрос.
Оставалось одно. Убить Рейнгардта. Здесь и сейчас, пока они в подвале одни.
— Да, господин оберст-лейтенант, — так же покорно сказал Рудольф и потянул карабин с плеча.
Он снимал его медленно, держа обеими руками. А потом вдруг резко, всем корпусом, довернул ствол на Рейнгардта.
Дальнейшее заняло, наверное, полсекунды.
Рейнгардт будто ждал. Он даже не вытащил пистолет, он просто шагнул вперёд и вбок, уйдя с линии выстрела и одним рывком сократив дистанцию, и тут же левой ладонью отбил ствол к стене, а правым кулаком ударил Рудольфа в челюсть.
Удар был поставленный и точно выверенный. В голове у Рудольфа вспыхнули разом тысячи лампочек, ноги его подломились, и спиной он так ударился о пол подвала, что едва дух не вышибло. Карабин загремел где-то в стороне.
Сквозь звон в ушах Рудольф успел подумать ясно и горько: как же он ошибся. Играть роль надо было до конца, до последней возможности. Рейнгардт — матёрый волк, такого в лоб взять нельзя. Если уж стрелять, то стрелять надо было сразу, с порога, едва откинув занавеску. Да и то… Он мог увернуться, уйти… Нет, люди так, конечно, не умеют. Но отчего-то именно сейчас, лёжа на полу, Рудольф Фогель был твёрдо уверен: этот увернулся бы и от уже летящей пули.
Он попытался подняться, но сапог ударил его в голову, и в глазах потемнело снова. Дальше Рудольф уже только чувствовал, как его перевернули вниз лицом. Колено уперлось между лопаток, и запястья за спиной стянула веревка.
Когда темнота в глазах поредела, Рудольф лежал щекой на земляном полу, а Рейнгардт сидел на своём ящике и смотрел на него сверху, с завидным спокойствием.
И Рудольф снова стал играть.
— Господин оберст-лейтенант… — просипел он, старательно мешая в голосе обиду и недоумение. — Я не понимаю. Что происходит? Я задержан?
— Не стройте из себя дурака, Фогель. Вы только что хотели в меня выстрелить.
— Нет! Как вы могли такое подумать! Я передавал вам оружие…
— Вот как. Стволом мне в грудь и с досланным патроном.
— Я растерялся, господин оберст-лейтенант! Я торопился с докладом, я сделал большой крюк и не был так уверен, что вас найду, потому что был потрясён гибелью фельдфебеля! Но я ни в чём не виноват! — Голос Рудольфа зазвенел такой искренностью, что он сам почти поверил себе. — Вы найдёте тело фельдфебеля Хааса, осмотрите его и убедитесь, что каждое моё слово — правда! Военно-полевому суду нужны доказательства, а не предположения! Я солдат рейха, я люблю Германию, я воюю за неё! Я сегодня рисковал жизнью, чтобы вынести с полосы нашего Бруно Хааса!
Говорил Рудольф горячо и убедительно, и на один короткий миг ему почудилось, что Рейнгардт заколебался: что-то дрогнуло в жёстком лице, какая-то тень прошла. А потом оберст-лейтенант твердо проговорил:
— С вами разберётся военно-полевой суд, Фогель. Подозрений у меня накопилось достаточно.
«Суд, — подумал Рудольф, и ему пришлось прикусить разбитую губу, чтобы сдержать улыбку. — Он сказал: суд. Он почти раскусил меня, этот страшный человек, он поймал меня с оружием в руках, и при всём этом он верит в свой полевой суд. Он не будет казнить меня здесь, в подвале, выстрелом в лоб. Он отправит меня в комендатуру. Значит, шанс есть».
А вслух он сказал совсем другое. Он приподнял голову от пола, посмотрел на Рейнгардта снизу вверх честными глазами и отчеканил:
— Я готов предстать перед судом, господин оберст-лейтенант, и я докажу свою невиновность.