После выстрела по наблюдателю снайперской группы дом я не покинул. Решил, что неоткуда было немцам засечь мой выстрел, ведь бил я из глубины помещения и туннельным способом: сектор наблюдения сужен, и мог мою винтовку увидеть один-единственный человек, на которого был и направлен мой выстрел. Человек этот лежал теперь в щели с моей пулей. Так и вышло, что я решил вопреки правилам снайпера рискнуть и выждать немного. Кто знает, может, раненый, если всё же выживет, попытается выбраться, либо же комрады придут спасать.

Времени оставалось немного, но кое-что я ещё успевал изменить.

Стоя, без упора, снайпер стреляет только когда счёт идёт на секунды. Если есть хоть несколько минут, винтовку надо уложить для более точного выстрела, и жёстко.

Так что я перебрался к соседнему окну, расширил свой «туннель» и чуть развернул его вправо, чтобы одновременно держать и щель, где скрылся подранок, и подходы к ней. Потом натаскал кирпичей, сложил из них упор и устроился примерно в шести шагах от проёма, в глубине комнаты. Вот теперь можно было работать.

Оставалась спина.

Подобраться ко мне можно было только со стороны лестницы. Там между ступенями зиял пролом с торчащей арматурой, и пройти его, не перешагнув через это место, было невозможно. Я положил поперёк прохода тонкую дощечку, присыпал её штукатурной крошкой, а на выступающий край пристроил небольшой обломок кирпича. Всё держалось едва-едва, пришлось тщательно вымерить баланс, ведь в этом-то и была вся суть.

Стоило задеть доску сапогом или хотя бы сдвинуть с неё присыпку — кирпич падал на нижний этаж.

Я пожертвовал одной удачной попыткой и проверил рукой — отлично работает. После этого, конечно, пришлось всё устанавливать заново, ну да ничего. Вернее будет.

Сигнализация нехитрая, зато тихо ко мне уже не подберёшься. Отличный вышел сторожевик!

Конечно, если полезет целое отделение, никакая дощечка всё равно не спасёт: обложат огнём и забросают гранатами. Но если сунется снайпер или двое, то я буду готов их встретить.

Убедившись, что всё готово, я залег и стал наблюдать через бинокль.

Солнце подползало к зениту. Было пасмурно, оно лишь угадывалось за тучами. И в помещении стоял полумрак, что было мне на руку. Я лежал и смотрел. В щели я никого не видел — может, сдох от потери крови?

Но почему-то я был уверен, что наблюдатель жив, и даже перебинтоваться смог. Уж больно резво он перекатился и уполз, не дав второй раз выстрелить прицельно. Подранок сидел тихо, без единого шевеления, так умеет лежать с ранением только старый солдат. Бывалый, видать, попался. Но ничего… Я тебя не выпущу… Даже если никто за тобой не придет до самой темноты, я в конце концов сам отправлюсь к тебе, чтобы расспросить кое о чем, а уж после отправить в «крестовый батальон».

Прошел еще час, и вот слева на подходах я поймал движение.

Между гряд обломков к щели с подранком полз немец, и я видел его целиком, от каски до сапог. Ага… вот и подмога раненому. Я отложил бинокль и прильнул к оптическому прицелу. Дело было проще простого: дистанцию я знал, упор из кирпичей держал винтовку устойчиво, а ветер по их флажку считывался нулевой. Довести ствол чуток на упреждение, поймать полвыдоха, выжать спуск — и немец труп. Что ж… гори в аду, фриц.

Палец лёг на спусковой крючок — и замер.

Я уже почти выбрал момент для выстрела, но что-то в этой небыстро ползущей фигуре не давало нажать. Не мысль даже, а, скорее, непонятное ощущение: глаз ещё не успел зацепиться за деталь, а внутренний голос так и повторял: а ну погоди-ка.

Что-то знакомое!

Тут надо поглядеть, даже если время уже на исходе.

Я быстро опустил винтовку и взял бинокль. Оптика его посильнее будет. Стал внимательно разглядывать ползущего: каска, плечи, длинная фигура под шинелью. Ничего такого, но вот полз он странно. Старался, вроде бы, делать всё правильно — голову держал низко, локтями работал аккуратно, — а вот таз на каждом движении упорно поднимался над землёй. Человек явно знал, как надо, только тело делало по-своему.

И вдруг память подбросила картинку из дома Потапова.

Рудольф знай себе тренируется и ползёт по битому кирпичу, неловкий и долговязый. Рядом шагает Ванька Семибородов и всякий раз сапогом прижимает ему зад к земле.

— Жопу к грунту, фриц! Жопа выше головы только у страуса!

Рудольф сопит с некоторой обидой, старается, а через два движения опять задирает таз.

Но при чём тут дом Потапова, Ванька, Рудольф? Я снова навёл бинокль.

А ведь какая длинная фигура. Шея так и торчит из воротника. И эта нелепая манера ползти…

Очень похоже.

Слишком похоже.

Могло ли тебя, давешний наш пленный, занести сюда, прямо под мой прицел? Что ж, и тут, и там — всё фронт, всё Сталинград.

Но и эти триста метров — не то расстояние, когда можно разглядеть что-либо достоверно даже в бинокль. Это запросто мог быть любой другой долговязый немец, что так же отклячивает зад. Тогда какого чёрта я упускаю его?

Ведь моя задача уничтожать снайперов и их помощников, и другого такого случая может вовсе не представиться. Нужно отложить бинокль и навести прицел. Есть время для выстрела. Ещё, может быть, минута или две, когда можно…

И тут вдруг немец остановился и сделал еле заметный знак. И я его узнал!

Твою дивизию! Это Рудольф, точно! Фогель, черт возьми. И он знает, что я за ним смотрю. Привет, старина! Я тебя не подстрелю. Ползи дальше. Только неужели ты будешь помогать снайперскому наблюдателю? Или тебя послали под прицелом? Если подранок в щели жив, то ты до него доберёшься, перевяжешь, дашь воды, а потом потащишь к своим. И вот тогда стрелять мне всё одно придётся: наблюдатель-то уже, наверняка, знает, где я сижу. Доберется до своих, доложит, и немцы мигом возьмутся меня выкуривать. Так что нужно уходить прямо сейчас.

Нет… Я посмотрю, что задумал Рудольф. Подожду…

А Рудольф уже добрался до гряды, чуть задержался там, видимо, разглядел кровь и пополз по этому красному следу, добрался до щели и скрылся в ней. Я подтянул «Светку» ближе и перевёл дух.

Ладно, ждём… Надеюсь Рудик, ты не наделаешь глупостей.

* * *

Рудольф Фогель полз и молился.

Молиться, правда, он толком так и не выучился: в семье рьяно веровала одна бабка, и от неё в памяти осталось лишь пресловутое «Готт им Химмель» (Господи на небе) да привычка зажмуриваться в страшную минуту. Зажмуриваться сейчас было никак нельзя. И Рудольф просил с открытыми глазами, без слов, одним нутром, и обращал он свою просьбу вовсе не к небу.

К дому.

Дом Рудольф видел справа, за полосой обломков: четыре тёмных этажа, пустые проёмы. Если Призрак здесь, и это он подстрелил Бруно Хааса, то, скорее всего, засел он в этом доме.

«Если это ты, — повторял он про себя, толкаясь коленями по битому кирпичу. — Если это ты, Алексей, то не стреляй. Это я. Это я, слышишь. Я иду за фельдфебелем, мне приказали, у меня и выбора никакого нет. Не стреляй».

Пару раз он даже поворачивал к дому лицо. Отрывал голову от земли и боком держал её несколько долгих секунд: смотри, вот он я, узнавай. Потом соображал, что на таком удалении лица не разглядеть. И Рудольф вжимался обратно и, срывая дыхание, полз быстрее к спасительной гряде.

И тут он придумал кое-что. Вспомнил.

Рудольф вдруг нарочно задрал зад выше, чем следовало, чем давно уже выучился. Замер так на секунду, потом сам шлёпнул себя ладонью по заду и сразу распластался по земле, прижавшись к ней всем телом.

Точно так же Ванька когда-то — стоило Рудольфу задрать корму, как Морячок тут же припечатывал её сапогом к земле. Вот теперь, если уж это Призрак, то он должен был понять. Такое со стороны не придумаешь. Такое можно было только помнить.

И Рудольфу стало спокойнее… Он почему-то был уверен, что Призрак непременно сообразит и точно узнает его. И вот теперь нужно найти фельдфебеля. Рудольф, посмотрев вниз, совсем близко обнаружил кровь. Дорожка из капель вела резко в сторону. Туда, в щель, которую образовывала вздыбленная плита.

И услышал лязг затвора из этой щели.

— Это я! — Рудольф вжался в землю. — Рядовой Фогель! Господин оберст-лейтенант послал за вами!

Ствол опустили.

— Фогель?.. — В голосе послышалось удивление. — Как же снайпер тебя пропустил… Ладно. Живо сюда, в укрытие.

Рудольф заполз в щель. В глубине он разглядел серое, в бисере пота лицо Хааса. Глаза фельдфебеля то и дело закатывались, он смаргивал, ловил Рудольфа взглядом и снова будто уплывал. Правое плечо всё в набрякшей бурой повязке, и рука лежала неподвижно, будто протез.

— Фогель, — просипел Хаас. — Из всех людей на этой войне за мной прислали Фогеля. Бесполезный ты человек, Фогель.

И его прорвало.

Всю жизнь Бруно Хаас был спокоен. В грязи и в боях, в окопах с мертвецами, в госпиталях и отступлениях он был спокоен, и птенцы Рейнгардта считали его самым невозмутимым человеком во всем Вермахте. Таким, у которого вместо крови холодная ключевая вода. Но всякая выдержка стоит сил, а свои силы он оставил здесь, вместе с вытекающей кровью. И теперь, когда смерть маячила на пороге, он разом выплеснул весь застоявшийся за утро ужас и всю злость, накопленную за жизнь. Всё, всё выплеснул на Фогеля.

Рудольф молча выслушал проклятия и стенания. А потом невозмутимо проговорил, будто поменялся характерами с фельдфебелем:

— Полегче, Бруно… Вам следует научиться выдержке… Вы на войне, а не в портовом кабаке.

Бруно опешил, но собрался с силами, будто наглые слова рядового его немного отрезвили, и стал торопливо говорить.

— Теперь послушай меня, Фогель, и не перебивай. Снайпер в том доме. В высоком, четырёхэтажном. Это нужно срочно передать господину оберст-лейтенанту. Ты понял меня? Срочно.

Рудольф тут же решил, что нужно всё сделать по-своему, и ответил:

— Но я пришёл за вами. Спасти вас. Меня послал господин оберст-лейтенант…

— Ты оглох? — Хаас скрипнул зубами. — Рану я перевязал, до темноты со мной ничего не сделается. А вдвоём мы отсюда незаметно не уползём. Снайпер, скорее всего, того и ждёт: когда ты потащишь меня. Двоих убрать… Потому только и пропустил, вот этой кровью своей клянусь. Пролитой и что во мне осталась. А ты… ты пойдёшь один. И другим путём. Смотри.

Здоровой рукой он ткнул в дальний, глухой конец укрытия.

— Вот здесь можно выбраться, если немного прокопать. Я бы и сам прокопал, да сил уже нет, и рука одна. Прокопаешь, выползешь с обратной стороны этой чёртовой норы, там мёртвая зона. Дальше сделаешь крюк. Дольше выйдет, зато живым. Доберёшься до командира и доложишь: Призрак в том доме. Пусть поднимает всех. Пусть наши стрелки берут дом под прицел, каждый проём, все четыре стены. Пусть переносят на него всё свое внимание. Это важно, Фогель. Важнее нас с тобой. Такое ты можешь понять?

— Почему вы решили, что это… что это именно Призрак? — словно не слыша главного, тихо спросил Рудольф.

— Потому что он выстрелил из ниоткуда. — Хаас переждал накат боли и продолжил, с силой выговаривая слова. — Я очень внимательно осмотрел все окна того дома. Все до единого, тщательно. Мой глаз невозможно обмануть, Фогель. А он обманул. Он бил из самой глубины комнаты, из черноты, и вспышку его видел один я. Так стреляют только мастера. Так стреляет он. И никто кроме нас с тобой не знает, что Призрак там. — Фельдфебель качнул головой в сторону выхода. — Ну? Что встал? Вот здесь подкапывай. Здесь! Давай!

Он ткнул пальцем ещё раз. Рудольф размышлял. Если Хаас или он сам доложит, на тот дом наведут все стволы группы. Обложат, возьмут каждый проём, а потом Рейнгардт подтянет пехоту. И человека, которому он, Рудольф Фогель, обещал помогать, выкурят из этих стен и убьют.

— Нет, — сказал Рудольф.

— Что?..

— Меня послали за вами. — Он сам удивился, как ровно произнес слова. — И я вернусь с вами. Один не пойду. Меня за это… накажут.

— Ты что, осёл⁈ — Хааса, которого за всю войну мало кому удавалось вывести из себя, Фогель за один день вывел дважды. — Я сказал: ползи и доложи! Это приказ, Фогель! Ты…

Рудольф двинулся на него. Хаас осёкся на полуслове:

— Эй. Эй, ты что творишь?..

Ладонь Рудольфа легла ему на лицо и зажала рот вместе с носом. И рука эта была очень тяжёлой.

Хаас забился. Здоровой рукой он вцепился Рудольфу в рукав, рванул, заскрёб пальцами по шинели, но правая рука лежала мёртвым грузом, а силы фельдфебель растерял за это утро почти все. Сдавленный хрип Рудольф погасил ладонью. Руки у Рудольфа, тощего и нескладного, оказались неожиданно сильными, а пальцы — как из железа.

Через несколько страшно долгих секунд Хаас обмяк.

Рудольф разжал хватку.

«Скажу, что он истёк кровью, — думал он, глотая воздух. — Пока я его тащил, он истёк кровью, вот и всё. А ещё лучше, если Призрак всадит в него ещё одну пулю, пока я буду тащить тело. Думаю, он это сделает. И тогда я перед оберст-лейтенантом чист».

И тут Хаас застонал.

Рудольфа прошибло холодом. Фельдфебель был жив: грудь его ходила, из горла шёл слабый хрип. Не задохнулся.

Недодержал.

Пальцы сами потянулись к жилистой шее, но Рудольф их остановил. Нельзя. Про такое он знал: от пальцев на горле остаются следы, синие пятна, и всякий, не только доктор, заметит их с одного взгляда. Если душить, зажав рот и нос — это следов не оставляет, разве что лицо нальётся синевой. В этом-то и беда: у задохнувшегося лицо синее, а у истёкшего кровью — белое, бескровное. Одно с другим не сойдётся.

Значит, кровь. Всё должна решить кровь.

Рудольф наклонился над фельдфебелем, поддел пальцами край набрякшей повязки и сдвинул её с раны. Потом надавил ладонью на перебитое плечо, сильно, всем весом, будто выжимал из него остатки.

Хаас открыл глаза.

— Ты… что творишь… — Хрип его Рудольф разобрал с трудом. — Ты… Ты…

Это были его последние слова. Кровь из-под сдвинутой повязки пошла быстрее, потом всё слабее и реже, и с каждым мгновением лицо старого солдата белело. Потом голова его бессильно откинулась набок. Рудольф подержал два пальца на шее: жила под ними стихла.

Кровь идти перестала. Лишь остатки её ещё сочились, впитываясь в сукно.

Рудольф вытащил свой перевязочный пакет, разорвал обёртку и туго, как умел, перевязал мёртвого. Всё должно было выглядеть так, будто рядовой Фогель до последнего оказывал раненому помощь. Свежий бинт напитался алым за несколько секунд: алиби у Рудольфа получалось убедительное.

— Прощайте, фельдфебель, — сказал он мёртвому, затягивая узел. — Вы были хорошим солдатом, но Призрака вам не победить.

Потом он закинул за спину автомат Хааса, развернулся в тесной щели и, пятясь, потащил тело за собой наружу. Благо весил старый фельдфебель немного.

Обратно Рудольф пополз прежним путём, на виду у тёмных окон в четыре этажа.

* * *

Ждал я недолго. Солнце перевалило зенит, а из щели под плитой не было никакого движения. Ну давай, Рудольф. Уверен, ты что-то придумаешь.

И вот из этой щели выполз он.

Смотрел я всё ещё через бинокль и потому видел всё до последней мелочи. Рудольф пятился и тащил за собой того немца. Голова у того бесчувственно моталась и билась о камни на каждом рывке, а Рудольф тащил его грубо, тянул рывками, и о голове этой ничуть не заботился.

Я пригляделся и понял: он тащит труп.

Но зачем?

И тут же я ответил себе сам. Всё ясно. Он убил его, и теперь этот труп нужен ему как алиби: рядовой Фогель, мол, честно пытался спасти раненого. А довершить это алиби должен я. Один мой выстрел, и ни у кого не останется вопросов: наблюдателя добил проклятый русский снайпер, пока верный Фогель тащил его на себе.

Ах ты умница!

Риск второй вспышки я взвесил и принял. Лёжка у меня в глубине помещения, хотя на этот раз и не такой дальней, как для первого выстрела. Пора изготовиться.

Я подвёл перекрестие оптического прицела и стал ждать удобного момента.

Рудольф словно почувствовал. Он приостановился, повернул лицо к моему дому и несколько секунд смотрел, как мне показалось, прямо в мой проём. Его лица я, понятно, видеть не мог. Но досочинил себе его тревогу и немой вопрос.

— Спокойно, старина, — проговорил я одними губами. — Всё хорошо. Доверься мне.

И Рудольф будто услышал. Он опустил тело на землю и мёртвую голову уложил лбом ко мне. Потом отстранился на локоть и замер.

Молодец. Всё он правильно понял.

Выдох. Полвыдоха.

Бах!

Рудольф вздрогнул всем телом. Всё же до самого конца он едва ли был уверен: что стреляет именно Призрак и что Призрак его узнал. А пуля моя легла немцу точно в лоб и вынесла затылок. Теперь по этому черепу любой дознаватель прочёл бы только одно: работа снайпера. Всё. Алиби у Рудольфа такое: он вытаскивал на себе снайперского наблюдателя, а чёртов русский снайпер добил раненого практически у него на руках.

Едва хлопок моего выстрела отзвучал, Рудольф ухватил тело и торопливо пополз прочь.

И вот тут я улыбнулся во весь рот.

Ладно и справно полз он: щекой к земле, локти и колени работали как надо, и филейную часть к самому грунту прижимал. Всё по Ванькиной науке.

Вот ты пройдоха, Рудольф. Ты же нарочно так полз сюда изначально, отклячив корму, чтобы я тебя узнал.

Молодец!