Семь пар ног, в сапогах, туфельках и ботиночках, старались ступать потише в темноте. В этот раз вела Алия, заминированные участки она помнила наизусть. В такой темноте сам чёрт свернул бы шею, но девушка уверенно забирала то левее, то правее, обводя маленький отряд между отметками, видными лишь ей одной. Гришка шёл замыкающим, неся на руках уснувшую Леночку. Пионервожатая Женя больше не могла ее нести, однако, испытывая муки совести, теперь стойко тащила на себе часть трофейного арсенала немцев, освободив Гришку от лишней ноши. Ни у кого сил почти не осталось, но все молча терпели. И вот, наконец, они добрались до расположения батальона Курдюка — уже перед самым рассветом.
— Стой! Кто идёт⁈ — окликнули из темноты, и клацнул затвор.
Женя дёрнулась, но тут же выпрямила плечи.
— Свои! — отозвался Гришка. — Пароля не знаем, вчера ушли, нынче вернулись! Группа Сотникова, снайперы! Кличьте Курдюка, у нас пассажиры!
За бруствером завозились, посветили пришедшим в лица и забегали. А через пару минут на дне траншеи стало тесно: поглядеть на такое сбежалось, кажется, полбатальона.
Оно и понятно, ведь из ночной темноты, с нейтральной полосы, откуда приходят только разведчики да диверсанты, на позиции вышли дети. Маленькие и серьёзные, они по одному спускались с бруствера в распростертые руки бойцов, и прокопчённые загрубелые мужики принимали их так бережно и с такими искренними улыбками, что, казалось, каждый из них, даже и не семейные, встретил здесь своего родного ребенка.
— Мать честная! — только и сказал Курдюк, обводя фонарём всю компанию. — Это откуда ж вы таких… Это что ж вы мне привели, ребятушки…
— Из немецких тылов, товарищ лейтенант, — сказал Гришка. — По подвалам прятались, натерпелись. Принимайте: пять душ, кхм, допризывного возраста и воспитательница ихняя. Всё потом доложу, а сейчас бы их накормить да отогреть.
— Накормим! — Курдюк словно очнулся. — Старшина! Поваров поднимай! Чаю, каши, всё что есть! Быстро! Глянь, тушенка там осталась?
— Нету тушенки!
— Так энзэ возьми, не жмоть.
— Есть!
Детей повели по траншее вглубь, к тёплой землянке. И тут Сенька, едва ковылявший прямо в своём коконе из плащ-палатки, встал как вкопанный.
У поворота траншеи, привалившись к стенке, сидел немолодой широкоплечий боец с хмурым закопченным лицом. Он смотрел на детей, как и все, и на лице его прыгал отсвет чьей-то самокрутки.
— Папа! — звонко, на всю траншею, крикнул Сенька. — Папка!!!
И, путаясь в соскочившей плащ-палатке, бросился к нему, протягивая худые руки.
Боец вздрогнул всем телом. А Сенька уже добежал, вцепился в шинель — и осёкся.
Вблизи стало видно: не он. Похожий, той же широкой кости, с теми же тяжёлыми бровями. Но не он.
— Вы… — Сенька разжал кулачки. Голос у него сел. — Вы не папа…
Стало тихо. Только где-то осыпалось с бруствера.
Медленно, как во сне, присел боец перед мальчишкой на корточки. Вгляделся в зарёванное курносое лицо. И все, кто стоял рядом, увидели, как у этого битого войной мужика задрожал подбородок.
— Был у меня сынишка такой, как ты… — глухо сказал он, глядя мимо. — Точь-в-точь. Курносый. Ленинград… в эвакуации, зимой ещё, под бомбёжку эшелон попал. С матерью вместе…
Он умолк на полуслове. Сгрёб Сеньку в охапку, прижал к себе, зажмурился и замер. Сенька сначала окаменел, а потом обхватил его за шею обеими руками и глухо заревел в воротник.
— Ничего, брат, ничего, — бормотал боец, гладя его по спутанным вихрам тяжёлой ладонью. — Ничего. Всё, всё. Я тут. Я тут. Ты папку потерял, я сына… стало быть, нашли мы друг дружку…
Мужики вокруг опустили глаза, полезли за кисетами. Каждого словно за горло схватила серая трехжильная рука. Курдюк сдвинул шапку и поскрёб лоб. Потом нахлобучил обратно.
— Война кончится, найду тебя… — заверил боец. — Обещаю… Я Степан… ты, главное, не кисни, малой. Как звать тебя?
— Сеня… И папка мой Степан…
— Война кончится, всех сыщем, кто живой. А покуда суд да дело, держись меня. Не обижу и никому не дам. Идёт?
— Идёт, — прошептал Сенька.
— Ну и добро.
Через час в жарко натопленной землянке спали все пятеро, разомлевшие от каши и чая. Женя сидела у печурки с кружкой и всё смотрела на спящих, будто пересчитывала подопечных раз за разом и до сих пор не верила, что выбрались все.
Сенька спал у Гуляева под боком, укрытый его шинелью. Сержант сидел словно изваяние, боясь потревожить, и лишь изредка двумя пальцами поправлял на мальчишке сползающий край.
— Степан, — тихо окликнул его Курдюк от входа. — Утром будем их в тыл отправлять, с попутными. Ты как?
Гуляев помолчал, глядя на курносый нос, торчавший из-под шинели. Посмотрел на него так, будто от мальчишки этого теперь было теплее, чем от всякой печки, и сказал:
— Я поведу… Отец его вряд ли жив, он рассказал, что тот на тракторном в ополчении был, а там как есть все полегли. Мой пацан будет. После войны заберу насовсем. Так что, товарищ командир, сам доведу группу, до переправы до самой.
— Добро, — откликнулся Курдюк.
Дом без моей группы смотрелся совсем мертвым.
Одному в нём слышалось всё непонятное: по этажам тянуло сквозняками, где-то мерно капало, поскрипывало железо на крыше. Четыре этажа пустоты и я один на самом верху.
Устроился я ещё затемно. Лёжка моя была всё та же, за проемом, и, чтобы достать до него лёжа, я ещё в первый день придвинул к стене тяжеленный стол. Ждать на нём, распластавшись, было жёстко, зато ствол тонул в глубине помещения и не высовывался наружу.
«Светка» лежала под рукой. А сейчас я смотрел в бинокль.
Медленно наступал рассвет. Из темноты проявились сперва ближние развалины, за ними дальние коробки цехов. Последней открылась серая полоса нейтралки с её воронками и гребнями насыпей. Тряпица на угловой балке дальнего цеха, вчерашний флажок-приманка, обвисла сейчас в безветрии.
Я повёл биноклем по немецкой стороне. Тихо. Даже пусто, будто немцы ушли. Но я знал, что они там.
Сектор мне с четвёртого этажа открывался широченный, и я прошелся по нему, внимательно исследуя квадрат за квадратом.
И на третьем проходе глаз зацепился.
Есть!
На нейтральной полосе, среди воронок, было движение.
Я замер, навёл резкость. Метрах в четырёхстах от меня, наискосок, между двумя грядами вздыбленного бетона, полз человек. По всей пластунской науке двигался: щека почти к самой земле, согнутая нога подтягивается, рука тянется вперёд, толчок ногой, и тело подаётся на локтях. Толчок, продвижение, и замер. Неподвижный совсем в этих паузах. Сверху на нём была маскировочная накидка, оскольчатый камуфляж с угловатыми разноразмерными пятнами зелёного и тёмно-коричневого цветов, напоминающими рассыпанные осколки битого бутылочного стекла, и на фоне серо-рыжих развалин она работала исправно. Возьмись я осматривать полосу заново, мог и проглядеть, если бы попал в момент его паузы.
Пехотинец? Ну нет. Пехота перебегает, ползком она елозит от силы десяток-другой шагов и то без маскировки Пулемётчик? Ищет позицию под гнездо? Но при нём положен второй номер, а этот шёл один. Разведчик? Разведка ходит ночью, день она пережидает в норах.
По всем повадкам выходил снайпер: накидка, манера ползти и эти выверенные паузы.
Картину ломала одна деталь. Вместо винтовки за спиной у него, поверх накидки, болтался немецкий автомат. И когда он в очередной раз застыл за гребнем, к глазам его поднялся внушительный бинокль, посерьёзнее моего.
Он не просто ползал, он работал. Вёл биноклем по нашей стороне так же, как я только что по его: сектор за сектором, с неторопливостью бывалого. Осмотрел, сполз ниже и перебрался левее. Снова поднял прибор.
А автомат? Что ж, и на это ответ имеется. Наблюдатель. Снайперский наблюдатель, выходит. И вот тут я в своих предположениях споткнулся.
В снайперских парах снайперов отдельных наблюдателей держать не принято, слишком жирно: к каждому стрелку по человеку, который только смотрит, не приставишь. В паре работают двое, это да, но они оба снайперы и оба наблюдатели. И роли то и дело меняются: сейчас ты смотришь, я стреляю, через час наоборот, как выгоднее на рубеже. И оба при этом с винтовками. А этот с автоматом. Почему? На дальних дистанциях из него разве что ворон пугать. Выходит, задача у него другая.
Картинка не складывается. Я смотрел, как он переползает, и вертел всё в голове так и этак.
И тут до меня дошло.
Одному стрелку такой помощник, вроде, роскошь. А группе из пяти стволов он впору. Вспомнил, что Семён говорил, старший из партизан. Пятеро их, вместе с матерым инструктором. Вот при такой команде выделенный наблюдатель — решение очень даже логичное. Он может не быть стрелком, зато маскируется, наблюдает и ползает получше снайперов. А видит больше каждого из них: стрелок прикован к узкому полю своего прицела, этот же гуляет глазами по всей полосе, и бинокль его вдвое сильнее всякой оптики на винтовке. Он им находит цели, читает наши позиции, а стрелки потом знай бьют по его наводке. Ну или отходят, если наблюдатель заметил опасность.
Один такой ответ потянул за собой другой. Если при них ходит такой спец, то и группа собрана серьезная, и, очевидно, для важной цели. И снимать надо первым его. Убери у группы «глаза», и сила её просядет разом.
Я подвёл перекрестие на наблюдателя. Дистанция в триста с небольшим. Смирно висел их же тряпица-флажок на дальнем цехе, ветер по нему читался нулевой. Спасибо за подсказку. Между ползаньем цель замирала секунд на десять, осматривалась. В такую паузу и надо брать.
Палец лёг на спуск и… там и замер.
Нет, Сотников. Стрелять отсюда значит открыться всей группе. Один — вот он, ползает. Выходит, ещё четыре ствола с оптикой рыщут сейчас где-то рядом, и я пока их не вычислил. А может, он шестой? Дом мой стоит горой над всей территорией, приметный. Вчера мы целый день глядели из его окон, и зарекаться, что нас оттуда никто не срисовал, было бы глупо. Вспышка из проёма или дымок, и через пару секунд сюда прилетит ответ. Эти умеют.
Стрелять и сразу уходить? Прикинул я и это. Уход со столешницы выходил медленный. Скатиться вниз, так под столом битый кирпич да стекло. Приложишься локтем или коленом, а хуже того, подвернёшь ногу, и всё: ведь после выстрела надо будет бегом покидать этаж, а с травмой какой уж там бег. Спрыгнуть на ноги? Ещё хуже, лишняя секунда в полный рост напротив окна. Для стрелка напротив секунда — это очень, очень много времени.
Отпадает. Нужно огневую менять.
Я подался по столешнице назад, соскользнул на пол и, пригнувшись, перешёл вдоль стены к соседнему проёму, влево. Отсюда моего наблюдателя было видно даже лучше. Я отступил от окна вглубь, на шаг, ещё на шаг, пока проём не сузился до узкого просвета, в котором остался только он: ползущий человек в пятнистой накидке да кусок гребня перед ним. Всё остальное, всю немецкую сторону с её возможными прицелами, срезали края кладки.
Вот теперь правильно. Увидеть мою вспышку из глубины комнаты сможет лишь тот, кто смотрит в этот просвет ровно оттуда, где ползёт наблюдатель. Для всех прочих я в мёртвой зоне.
Одна беда: упора под винтовку тут нет. Стол остался у прежней пробоины, тащить его одному — времени нет. И городить подставку из чего-то другого некогда: немец в накидке подобрался к вздыбленному обломку фундамента, за которым уже для меня начиналась слепая полоса. Ещё несколько его рывков, и он уйдёт за этот горб. Пропадет с моих глаз.
Значит, стоя стрелять. Без упора, только с рук.
Кто сказал, что это неудобно? Некому тут такое сказать, да и нет рядом ни души. А сам я такого и думать не стану.
Для всего только нужна изготовка соответствующая. А потом для выстрела необходимы лишь цель, винтовка и выдержка с твердой рукой.
Я развернулся к цели вполоборота, левым боком. Ноги поставил примерно на ширину плеч, корпус чуть отвёл назад, уравновешивая винтовку.
Но прежде подтянул ремень. Он первый помощник при стрельбе из положения стоя.
Левую руку продел в петлю и поднял её выше локтя. Кисть просунул между ремнём и цевьём, развернул ладонь вверх и подхватил винтовку ближе к магазину. Ремень натянулся от плеча к антабке, стянул руку с винтовкой в одно целое и сразу убрал часть гуляния.
Левый локоть прижал к боку. Приклад плотно сел в плечо, правый локоть поднял чуть ниже уровня плеча. Щека легла на гребень приклада, глаз вышел точно на линию прицела.
Вот теперь готов.
Винтовка всё равно слегка ходила. Стоя полной неподвижности не бывает: перекрестие медленно плавает вместе с дыханием и пульсом. Я выровнял дыхание, дал телу успокоиться и выбрал привычную паузу после выдоха.
Перекрестие описывало по цели маленький круг. Не надо было пытаться удержать его силой. Только дождаться, когда оно само войдёт куда нужно, и плавно дожать спуск.
Наблюдатель двигался, дополз до затенённой ложбинки перед фундаментом и снова, в своей манере, замер. Поднял бинокль. Примерно десять секунд у меня было.
Выдох. Полвыдоха. Замерли.
Перекрестие наплывало на пятнистую спину, сходило и наплывало опять. Я тяну спуск и дожимаю в самый нужный момент.
Бах!
«Светка» толкнула в плечо. И в ту же секунду, ещё сквозь отдачу, я увидел, как мою цель в накидке дёрнуло на месте, и он перекатился в щель между обломками, только пятнистый край мелькнул.
Вот же живучий, чёрт!
Но я попал. Всей чуйкой знал, да и глазом видел: пуля пришла куда надо, такое чувствуешь и без бинокля. Я знаю, как дергается человек после попадания снайперской пули, если его не убило сразу. Насмерть ли, ещё вопрос: для убитого перекат вышел чересчур бойкий. Но зацепил я его крепко.
Любоваться плодами, впрочем, было некогда. Со звуком выстрела я ушёл на пол и по-пластунски, через битое стекло, перебрался от этого проёма к третьему. Там у стены ждал мой перископ, оставленный Алиёй. Я поднял его над подоконным срезом, сам оставаясь ниже, и приник к окуляру.
Нейтралка тихая, как и минуту назад. Немецкая сторона молчала, никакого движения, никаких снайперов. Хотя это ещё могло быть обманом, маскировкой.
Я навёл перископ на ту щель в обломках, куда забился подстреленный.
Ничего не видно, край накидки и тот пропал из виду. Забился и затих. Перевязывается, верно, если есть чем. Или, может, зажимает дыру ладонью и решает сложную задачку, что я ему задал: высовываться нельзя, а до темноты кровью изойдёшь.
Резвость его, однако, уж точно кончилась. Полезет выбираться, и я его сниму. Конечно, второй выстрел опасен: после первого мою позицию наверняка ищут, и вторая вспышка из того же дома станет для них подарком.
А может выйти и по-другому. К подранку вышлют помощь. Ползать по нейтралке средь бела дня умеют немногие. И снайперы — лучше всех. Выходит, поползёт кто-то из его группы, из четверых со стволами. Вот тогда второй выстрел станет полезным.
Я лежал у перископа и ждал. Солнце поднималось, тени укорачивались. Щель в обломках стояла чёрная и немая, и вся нейтральная полоса замерла, до последнего камешка.
Минуты капали одна за другой. Тишина стояла прежняя.
Только напряжение натягивалось над развалинами. И где-то по ту сторону, я уверен, четыре пары глаз обшаривали сейчас мой дом.
Старый четырёхэтажный дом заводской конторы с местами обвалившейся кровлей покоя Бруно Хаасу не давал.
Вчера, во время разведывательной вылазки, он долго наблюдал за ним через бинокль и всё ж таки поймал в его проёмах движение. Короткое, на самой границе зрения: тень сместилась в глубине верхнего этажа, и всё. Хаас готов был поклясться, что тень та была настоящая, не игра воображения и напряженных глаз. С той, первой войны он смотрел через оптику и привык ей верить.
Вечером, на разборе, оберст-лейтенант сухо его выслушал.
— Могло и показаться, фельдфебель. Целый день в стекло смотрели.
Его курсанты закивали. Их сектора показали одну пустоту. И дом этот они сразу отметили.
— Позиция слишком заметная, — сказал Кесслер. — Дом торчит над полосой, как маяк, всякий первым делом смотрит на него. Опытный стрелок такое место обойдёт.
— И близко от их передовой, опасно, — поддержал Мозер. — Если русский собрался работать по нашим позициям, он сядет ниже и дальше в глубину.
— Такой дом мог занять Призрак, но только в одном случае, — высказал предположение Кесслер. — Если знаешь, что на тебя вышли охотники, и принимаешь контрснайперский бой. Высота тогда оправдана. Но Призрак о нас знать не может.
Хаас слушал и молчал: крыть ему было нечем. Одна мимолетная тень на границе зрения, вот и все его доводы.
Рейнгардт спор оборвал фразой, которую группа слышала от него сотню раз:
— Я никогда не недооцениваю противника. Я допускаю, что он мыслит на шаг вперёд. И Призрак может знать о нашей группе. — Он повернулся к Хаасу: — Ваша тень, фельдфебель, вам и смотреть. С рассветом возьмёте этот дом под особое наблюдение. Позицию выберите сами.
Группа Рейнгардта выдвинулась перед рассветом и в темноте растеклась по своим точкам.
Хаас свою точку выбрал с вечера по карте и вчерашним наблюдениям: воронка с гребнем на поверхности, полтысячи шагов от дома. В теории выбор казался верным. Но когда рассвело, Хаас понял, что с позицией ошибся. Не все окна просматриваются. Наблюдать за домом вполглаза Хаас считал работой дураков.
И потому решил перебраться на другое место. Метров на двести правее, к вздыбленному обломку фундамента. Откуда фасад и торец дома прекрасно просматривались.
Полз Хаас так, чтобы видно его было ровно с одной стороны, из дома, которую он перед этим очень тщательно изучил через бинокль, и готов был поклясться, что там никого нет.
Двигался по-пластунски вдоль груд обломков и через каждые десять шагов замирал. Дышал в землю и смотрел из-под капюшона накидки на дом, приникнув глазами к окулярам. Проёмы по-прежнему с этой стороны стояли пустые. «Сейчас там никого нет, — решил, наконец, Хаас. — Либо есть, но смотрит он в другую сторону, из окон на наши позиции. Тогда я обойду его и возьму под стекло самого».
Так рассудил хитрый и опытный Бруно Хаас, переживший империалистическую. И так бы оно всё и вышло, доведись ему продумывать вылазку против кого угодно другого.
Но против него работал сам Призрак.
Выстрела Хаас не увидел и не услышал, звук докатился через секунду, а теперь вдруг обожгло плечо, будто в него с размаху загнали раскалённый железнодорожный костыль. Ключицу переломило, как сухую веточку, он услышал этот хруст изнутри собственного тела, и правая рука от плеча до пальцев вмиг словно бы умерла. Пуля осталась где-то в нём.
Сознание уцелело. Тело сработало на рефлексах по старой окопной науке: Хаас перекатился с открытого места в расщелину под обломком и вбился в самую её глубь, подтянув ноги. Над головой лежал козырёк из бетона.
Он лежал и дышал. Боль ходила от плеча до пяток, до зубов, и с каждым разом всё больше темнело в глазах. Хаас переждал самые изматывающие первые минуты. Потом занялся делом.
Левой рукой вытащил индивидуальный перевязочный пакет. Обёртку разорвал зубами. Зубами же прихватил конец бинта, а рукой затолкал подушечку тампона под накидку, на рану, и придавил. Дальше стал торопливо бинтоваться поверх одежды: бинт под мышку, через шею и наискось через плечо, потом снова под мышку. Виток за витком, а перехватывать помогал зубами. Под Верденом он наложил такую же повязку прямо в воронке, залитой водой по колено, и тогда получилось. Получилось и теперь.
Хаас затянул узел и обессиленно привалился затылком к бетону.
Жив. Ощущения были гадкие, рука висела чужим грузом, и боль раз за разом пробовала его на излом. Но смертью это не пахло.
«Если меня вытащат до темноты, — подумал Хаас, — то я, чёрт побери, выживу».
А ещё он думал о деле. Он теперь знает, где засел Призрак. Нужно во что бы то ни стало сообщить Рейнгардту. Срочно.
Призрак сидит в том проклятом доме.
Выстрел группа наверняка слышала. Да только вспышку никто из них видеть не мог. Хаас и сам её проглядел, хотя смотрел на дом в упор. Русский бил из глубины помещения, из черноты, и виден его выстрел был с одной-единственной точки на всей полосе. По этой точке Хаас и полз. А звук в развалинах — пустое дело. Эхо растащило его по кварталу, отразило от стен, расщепило и перемножило, и теперь не понять, откуда прилетело.
«Они не знают, где он. А я знаю».
И если он, Хаас, сумеет доложить, Рейнгардт успеет. Дом обложат стрелки со всех четырёх сторон, каждый проём возьмут под прицел. Подтянут пехоту, а лучше штрафников: этим терять нечего. Прикроют их снайперским огнём, пустят внутрь и выкурят русского из норы, как старого лиса.
Флегматичный Бруно Хаас лежал в промоине с раздробленной ключицей и улыбался. Он уже видел, как переиграл Призрака.
«Ты не попал мне в голову, русский, — думал он, пережидая очередную волну боли. — И потому за ошибку ты заплатишь. Заплатишь жизнью».
Услышав выстрел, Рейнгардт повёл биноклем.
Позицию себе оберст-лейтенант выбрал особую: чердак насосной станции, под самой крышей, в тени вентиляционной решётки. Для стрельбы место было самоубийственное, всякий грамотный стрелок срисовал бы огневую точку здесь легко. Но Рейнгардт стрелять и не собирался. Он лишь смотрел. А для наблюдения место годилось превосходно: обзор на все четыре стороны, при этом утренний свет ложился так, что линзы его бинокля не бликовали. Как паук в углу, сидел старый снайпер в засаде.
Хлопнул одиночный винтовочный выстрел, и Рейнгардт сразу понял, что это стреляли не его люди.
Он прошёлся биноклем по сектору. Потом проверил своих. Видеть он их, разумеется, тоже не мог: маскироваться птенцы уже выучились. Но он знал, где искать. Вон дрогнул обгорелый обломок у гряды: под ним лежит Мозер. Вон едва заметно осела кирпичная осыпь: там окопался Кесслер. Ростовцев сидел в полуразрушенном доме на отшибе.
Все на местах. Все, кроме одного.
Хаас с утра должен был обойти дом и посмотреть на него с другой стороны. И вот Хаас пропал. Фельдфебель как сквозь землю провалился.
Это Рейнгардта обеспокоило.
Он выждал ещё четверть часа, ощупывая взглядом территорию. Потом спустился по доскам, прибитым вдоль глухой стены, с мёртвой для русских стороны. Оберст-лейтенант ступил на землю и отряхнул колени. До точки сбора отсюда была сотня метров.
Служил ею подвал разрушенного дома. Там, среди ранцев и коробок с запасными обоймами, привалившись к стене, сидел Фогель. Голова его свесилась на грудь: рядовой дремал.
— Фогель!
Долговязая фигура вскочила вся как-то разом, задев каской низкий свод.
— Вы слишком беспечны, Фогель. Вы слышали выстрел?
— Нет, господин оберст-лейтенант.
— Вас убивать будут, вы и то прослушаете, — проворчал Рейнгардт. — Слушайте приказ. Найдите фельдфебеля Хааса. Я его потерял.
Фогель переступил с ноги на ногу. Открыл рот, закрыл. Идти туда, наружу, где только что стреляли, ему хотелось меньше всего на свете.
— Что такое, Фогель? Мне повторять приказ дважды? — Рейнгардт вперил в него твёрдый взгляд. — Да, там был выстрел. Да, это работает русский снайпер, и это опасно. Но вы солдат, Фогель, и вы состоите в снайперской группе. Рисковать здесь должны и вы. Не только мы. Согласны?
— Да, господин оберст-лейтенант, — кивнул Рудольф.
Согласен он, конечно, не был.
— Мне кажется, с Хаасом что-то случилось, — задумчиво пробормотал Рейнгардт, глядя мимо него, в чёрный проём выхода. — Он опытный солдат и не мог просто так пропасть… Узнайте, что с ним. Понадобится помощь — окажите. Понадобится тащить — тащите хоть зубами, хоть ценой собственной жизни. Без него не возвращайтесь. Иначе вам грозит штрафной батальон.
— За что, господин оберст-лейтенант? — вырвалось у Фогеля.
Даже голос взвился.
— За невыполнение приказа, — произнёс наставник Дёберицкой школы.
И холодно улыбнулся.