Из конторы заводоуправления Гриша, Алия и Женя с детьми вышли, едва стемнело.

Я проводил их до пролома в торце здания. Каждому нашёл, что сказать. Знал, что вряд ли увижу этих ребятишек снова. Сеньке поправил ворот:

— Выздоравливай, братец.

Антошке вручил легкую палку:

— Хочешь быть красноармейцем, ты говорил. Вот держи, охраняй Евгению, — я оглянулся, уловил её шепот и добавил: — Степановну… А вот это — не палка вовсе, а представь, что твоя винтовка.

Тот кивнул и выдал:

— Есть охранять!

И даже приложил прямую ладонь к шапке.

Заметив тревогу на лице пионервожатой, я поспешил ее заверить, кивнув на Гришку и Алию:

— На них положиться можно. Надежные оба.

Я оставался в доме, ведь задание никто не отменял, нужно было во чтобы то ни стало найти немецких снайперов. А я чувствовал, что они где-то рядом. И раз уж прежде чуйка никогда меня не подводила, то и теперь, должно быть, ворочалась внутри не зря.

— Демидов старший, — объявил я всем строго, чтобы самому не растрогаться и сердцем не размягчиться. Развернулся и ушел в черноту здания. Дальше группа была на Гришке.

* * *

Шли плотной цепочкой: впереди Гришка, за ним Женя с Леночкой на руках — самая маленькая, она быстро устала. Следом остальные дети, замыкала Алия с винтовкой.

— Давай понесу, — предлагала Алия пионервожатой.

Но та лишь мотала головой, мол, я привычная, да и Леночка после стольких тягот была легкая, как одуванчик.

Ночь стояла неспокойная. Где-то слышались взрывы и выстрелы. У первого же большого оврага, где нужно было сворачивать, Гришка собрал всех в кружок и зашептал:

— Значит так. Прямой дорогой не пойдём. Помнишь, Алия, как мы шли? Вдоль насыпи, мимо литейного?

— Помню.

— Вот туда нельзя. Там по пути ихние опорные точки понатыканы, по зданиям, что важны для обороны и наблюдения, засели. Мы-то вдвоём тогда меж ними просочились, а с таким табором не проскочим. Пойдём крюком, через разбитую водонапорную башню. Дальше выйдет, зато надежнее и безопаснее.

Алия прикинула в голове карту с квадратами и кивнула:

— Ты прав. Крюк небольшой, а те точки обойдём стороной. И минные поля не захватим. Но там впереди тоже могут быть немцы…

— Тогда я пойду вперёд, — сказал Гришка. — Проверю дорогу, чтоб вам всем скопом на фрица не выкатиться. Вы идёте за мной шагах в ста, от укрытия к укрытию. И слушайте тишину впереди. Вот как уговоримся, товарищ Валиева. Если впереди щёлкнет камень о камень один раз, значит, опасность: я вас упредил и увожу фрицев на себя. Прячьтесь и ждите. Ну а если стрельба, тут уж без всяких камней: меня прижали, уходите назад сразу и как можно скорее.

— Надеюсь, обойдётся, — сказала Алия.

— Я тоже надеюсь. Так-то я юркий. — Гришка шмыгнул носом и подмигнул детям, вспоминая, как вёл себя с ними Сотников, которого он не только в стрельбе почитал за наставника: — Ну что, бойцы. Играем сегодня в ночных разведчиков. Правила у нас такие: идти без шума, не хныкать и не бояться. Разведчик от трудностей не бежит, на то он и разведчик. Идёт?

Дети закивали. И тут Абраша, молчаливый мальчишка, который за всё время не сказал, кажется, и десяти слов, поднял голову и проговорил с серьезным видом:

— Дядя Гриша. Мы же понимаем, что это не игра. Что это по-настоящему. Мы же уже не маленькие.

Гришка открыл было рот, но помолчал, раздумывая, что на это ответить.

Женя быстро отвернулась, и плечи у неё дрогнули. Она украдкой провела рукавом по глазам и тут же снова стала прямой и собранной. Даже улыбнулась. Война взрослит быстро. Можно прожить десятки лет сытой, непуганой жизни и остаться дитём. А можно за одну военную осень повзрослеть навсегда, в свои восемь лет.

— Понимаю, брат, — сказал, наконец, Гришка совсем другим голосом. — Не маленькие. Тогда так: будем по-взрослому все делать. Считайте, что вы на боевом задании. Договорились? Ну всё… Я пошёл. Ждите минут пять, а потом выдвигайтесь.

И растворился в темноте, пригнувшись, с автоматом у груди и винтовкой за спиной.

* * *

Теперь Алия заняла место в голове цепочки. Шли медленно, постоянно вслушиваясь в ночь.

Дети держались как большие. Леночка ехала у Жени на руках — уткнувшись ей в шею, девочка уснула. Сенька иногда тихо покашливал, давя звук в рукав. Антошка вышагивал насупленный, с палкой наперевес, как с винтовкой.

Водонапорная башня уже маячила впереди тёмным щербатым зубом. Вот ориентир, за которым они снова встретятся с Гришкой и он придумает новый указатель, куда двигаться. Немцев не видно и не слышно, если не считать далекие звуки боев и на севере, и на юге, где-то в районе центра города.

Все шло по плану, и Женя, которая переживала больше всех, даже немного успокоилась, и сердце перестало выпрыгивать из груди. И тут метрах в двухстах впереди ударил выстрел. Второй! И тут же захлопало еще, а потом застрекотал автомат. Бил короткими и отчаянными очередями по три патрона.

— Это Гриша⁈ — выдохнула Женя, и вся группа остановилась.

Алия замерла, вслушивалась в каждый отзвук. Стреляли из немецкого автомата, и по звуку ей было его не отличить от любого другого немецкого. Но эти короткие, скупые тройки она узнала. Так учил Сотников, по три патрона, не больше, чтобы ствол не задирать и боеприпасы экономить.

Гришка! Гришка напоролся…

В ответ с той стороны застрочил другой автомат, бил длинно и взахлёб. Хлопнула винтовка, вторая. Снова длинная очередь.

А Гришкины тройки вдруг замолчали.

— Назад! — выдохнула Алия. — Все назад. Быстро.

Но быстро не получалось. Дети спотыкались в темноте, Женя тащила Леночку, Сенька, видно, занервничав, начал сильнее кашлять. А сзади все стихло, выстрелы вдруг прекратились, а потом послышались голоса. Немцы шли в их сторону: видно, решили проверить, откуда явился ночной стрелок, и двигались как раз по его следу.

— Туда! — Алия потянула Женю к тёмной коробке двухэтажного здания слева. Бывшая заводская столовая, черная и полусожжённая, но вывеска частично сохранилась.

Внутри пахло гарью и мокрой золой. Половина перекрытия рухнула, и деревянные балки косо легли на уцелевшие стены, образовав под собой чёрные низкие ниши. В самую глубокую Алия и затолкала всех. Сама легла у края, выставив ствол в темноту.

Голоса приближались. Хрустнуло битое стекло у входа. По рваной дыре в стене мазнул желтый луч фонаря.

Вошли трое.

— Никого тут нет, — сказал один на своём, скучным голосом. — Идём дальше, Хорст. Стрелок давно удрал.

— Погоди, Вилли. — Второй, коренастый, повёл фонарём по завалу. — Мне показалось, я слышал шорох. Вот только что.

— Тебе вечно что-то кажется, Эмиль. Крысы тут. Жирные русские крысы.

Луч полз по плитам. Ближе. Ещё ближе.

И тут в нише, в самой глубине, не выдержал Сенька.

Он крепился сколько мог: Алия слышала, как он давит в себе этот хрип, как Женя зажимает ему рот ладонью, шепчет в самое ухо: «Терпи, милый, терпи, родненький». Но простуженное горло не выдержало. Сенька вдруг глухо и надсадно закашлялся прямо сквозь Женину ладонь.

Алия хотела было выстрелить, но одна она не успела бы убрать троих. Немцы мигом рассредоточились, а один вообще залег за обломками.

Луч метнулся на звук. Три ствола теперь разом смотрели в темноту, туда, где прятались дети.

— Кто здесь⁈ — рявкнул Хорст. И добавил по-русски, заученно: — Выходить! Руки ф-ферх!

Тишина.

— Не хочеть? — Хорст вытащил из-за пояса гранату с длинной ручкой. — Считаю до три. Потом кидать гранатэ. Айн!

Алия лежала, вжав приклад в плечо, и перебирала всё в мыслях удивительно быстро и ясно. Снять одного она успеет. Может, двоих — если сильно повезет, то достанет. А вот третий бросит гранату в нишу, где дети. И всё…

А если выйти, то ведь к немцам тогда выйдет снайпер. Одиночка. Снайперу положено быть одному, они ей поверят. Шорохи спишут на неё. Детей, может, и не найдут: не станут искать, получив такую добычу.

Её, конечно, расстреляют сразу. Ведь немцы снайперов в плен не берут. Ну так что ж… Моя жизнь или их…

— Цвай! — сказал Хорст.

— Я сдаюсь! — крикнула Алия. — Не бросай! Выхожу!

И выползла из-под завала, волоча за собой винтовку. Поднялась во весь рост, держа её на расстоянии за оружейный ремень, а свободную руку подняла. Винтовку нарочно не бросила: пусть сразу видят, кого взяли. И не искали ее оружие там, дальше. Вообще не заглядывали в самую нору.

— Корошо, очень корошо! — воскликнул Хорст.

Свет фонаря теперь ударил ей в лицо. Винтовку вырвали, саму охлопали по карманам, вывернули их, ничего не нашли и заломили локти назад, стянув куском веревки, которую нашли в ее же вещмешке. Хорст поднёс её мосинку к свету, разглядывая оптику, и присвистнул.

— Снайперская. Гляди-ка, Эмиль. У русских теперь снайперы — бабы.

— Она, может, Штефана нашего и сняла, — просипел Эмиль и вдруг с оттяжкой ударил Алию ладонью по лицу. Голова у неё мотнулась, во рту стало солоно. — Сколько наших убила, сука? Говори!

Алия молчала. Она не понимала по-немецки ни слова. Только вспомнила ещё одно, отвернулась и закашляла как могла шумно, надсадно, будто бы из самой груди. Эмиль замахнулся снова.

— Погоди. — Хорст повернул приклад к фонарю. — Сейчас сами посчитаем. Они же счёт вырезают на прикладе… Ага. Вот. Смотри.

На прикладе, у самого затыльника, темнели зарубки. Старые и потемневшие, с глубоко въевшейся в дерево грязью. Счёт вёл сержант Крылов, прежний хозяин винтовки, и его дело продолжала Алия.

— Ого, — повторил Вилли уже другим голосом. — Да она матёрая волчица, господа…

— Тем лучше. — Хорст опустил винтовку. — Слушайте меня. Убивать её здесь не будем.

— Это почему? — набычился Эмиль, потирая ладонь.

— Потому что так мог бы поступить только дурак, — Хорст кинул многозначительный взгляд на напарника. — Прикончим её тут, и кто нам поверит, что мы убили опытного вражеского снайпера, который оказался… бабой? Скажут: наплели, а винтовку подобрали, не бывает женщин-снайперов. А мы этакую добычу доставим живьём в комендатуру, там таких любят. Там ей всё припомнят, и зарубки эти тоже. А нам с тобой, дурья голова, выйдет благодарность, а то и отпуск.

— Отпуск, — мечтательно повторил Вилли. — Сейчас его никому не дают, говорят, фюрер готовит масштабное наступление здесь. Но что-нибудь точно получим за нее, да…

— Взяли её. Уходим.

И немцы почти ушли, лишь наспех проверив столовую и не найдя ребятишек в самой глубине завала.

Как вдруг из темноты, из-за косых балок, выскочил Антошка. Маленький, всклокоченный, с палкой наперевес, он встал между немцами и связанной Алией и закричал звонко, на всю пустую столовую:

— А ну отпустите её, гады! Отпустите, а то как дам!

Три ствола дёрнулись на голос и опустились. Секунду немцы молчали, а потом Вилли заржал.

— Хорст. Смотри! Ты видел! Этот русский дикарёныш, кажется, грозит нам… палкой! Ха!

Эмиль шагнул к мальцу. Антошка размахнулся и ударил его палкой изо всей своей восьмилетней силы. Немец даже не уворачивался, просто перехватил деревяшку одной рукой, вырвал ее, хрустнуло колено и отбросил обломки. Потом сгрёб Антошку за шиворот и поднял. Антошка забился, замолотил кулаками по воздуху.

— Пусти! Пусти, гад!

Эмиль только встряхнул его, как собачонку, опустил на землю и посветил фонарём в нишу.

— Хорст, иди сюда. Мы проморгали кое-что! Тут их целый выводок.

Луч пополз по лицам. Женя, закрывшая собой детей. Леночка, уткнувшаяся ей в подол. Нахмурившийся Сенька. И у самой стены — Абрам и Рива, прижавшиеся друг к другу. Чёрные кудри не скроешь, а огромные тёмные глаза отражали луч.

И луч остановился на них.

— Так-так, — медленно сказал Хорст и присел на корточки, разглядывая близнецов. — Вилли. Посмотри-ка! Ты понимаешь, кого мы нашли?

— Жидята, — хохотнул Вилли. — Точно жидята, клянусь своим серебряным портсигаром, Хорст. За них тоже полагается…

— За них, Вилли, нам будет отдельная благодарность. — Хорст поднялся. — Итак. Снайперша и эти двое идут с нами. Остальные…

— Всех потащим? — перебил Эмиль.

— Зачем всех. Остальные останутся тут.

Вилли вскинул было автомат, но Хорст надавил на ствол ладонью.

— Тише ты. Стрелять ни к чему, ты забыл, как мы только что напоролись на русского, там, дальше… Как сложно было его достать… Ни к чему привлекать лишнее внимание, — он неторопливо вытащил из ножен на поясе длинный узкий клинок и повернул его в луче фонаря. — Гадюка всё сделает тихо.

— Гадюка? — хохотнул Вилли. — Ты ещё и называешь свой нож Гадюкой?

— Я его так не зря зову. Он опасен, как ядовитая змея. Выменял у одного парашютиста, а тот снял клинок с английского десантника на Крите. У англичан хорошие ножи, а этот особенный: идёт сквозь плоть, как сквозь тёплое масло, — Хорст шагнул к нише. — Они и пикнуть не успеют.

Женя рванулась ему навстречу, загородила детей собой.

— Не смейте! Не трогайте детей! — И, обернувшись, торопливо, срывающимся шёпотом заговорила: — Родные мои, присядьте. Присядьте на корточки, зажмурьтесь. Закройте глазки и ушки ладошками, крепко-крепко. Не смотрите, что бы ни было. Всё будет хорошо. Ну! Только не смотрите…

И дети, приученные слушаться её с полуслова, присели и зажмурились, зажали уши ладонями. Пятеро маленьких сталинградцев, сжавшихся в комочки, с закрытыми глазами, ждали смерти.

Хорст усмехнулся и отодвинул Женю свободной рукой, будто ветку.

Он не видел того, что происходило у него за спиной.

Вилли стоял у самого пролома, спиной к выходу из столовой, и с интересом смотрел на нож. Из самой черноты за его спиной вдруг беззвучно выросла тень. Грязная ладонь зажала Вилли рот, рванула голову назад, и короткий клинок ударил снизу, раз и другой. Вилли осел на руки тени, неожиданно крепкие, и тень бережно, без стука, опустила его на пол.

Эмиль, держа Антошку за ворот, полуобернулся на шорох.

— Вилли?..

Тень прыгнула, словно огромная кошка. Эмиль выронил фонарь, отшвырнул мальчишку, успел наполовину вскинуть автомат, но нож уже вошёл ему сбоку глубоко в шею, по самую рукоять. Немец повалился, грохоча железом, и только на этот грохот Хорст, наконец, обернулся.

И увидел.

Упавший фонарь светил вдоль пола. Посреди столовой, над двумя истекающими кровью телами, стоял русский солдат, и в тусклом свете поблёскивал окровавленный нож в его опущенной руке.

— Ну, — сказал Гришка и шагнул вперед. — Иди сюда, фриц…

Хорст был не новичок. Он не стал кричать или хвататься за автомат, висевший за спиной: понял, что просто не успеет. Он перебросил свой длинный нож остриём вниз и молча рванул на Гришку.

Сшиблись с тихим хрипом страшной натуги. Гришка ушёл от первого замаха, полоснул в ответ, зацепил рукав. Хорст крутанулся, ударил снизу, Гришка поймал его руку своей, заблокировал нож, но при этом выронил свой. Они сцепились намертво и свалились, покатились по битому кирпичу. Ножи вылетели у обоих. Хорст оказался сверху: тяжёлый, жилистый, он навалился и обеими руками схватил Гришку за горло. Гришка захрипел, зашарил рукой по полу, ища хоть обломок.

Но Хорст давил и давил, склоняясь всё ниже. И не слышал шагов за спиной. А у Гришки потемнело в глазах и пошли круги.

Кто-то ударил фрица камнем по затылку. Это Гришка понял по характерному хрусту лопнувшего черепа. Через миг Хорст осел и растекся на Гришке подрагивающей тушей.

Григорий с трудом, отдышавшись, спихнул с себя немца. И увидел своего спасителя.

Над немцем стояла Женя. Обеими руками она до сих пор судорожно сжимала огромный камень, с которого капала темная кровь.

Хорст лежал и мелко подёргивал ногой. Гришка выполз из-под него, сипло, со свистом хватая воздух, поднялся. Женя стояла с камнем и смотрела на него, будто не понимая, откуда булыжник взялся у неё в руках.

— Брось, — выдохнул Гришка.

Камень глухо стукнул о бетон. Женя опустилась рядом на колени, закрыла лицо ладонями и заплакала: тихо, совсем без голоса, видно было лишь подрагивающие плечи.

А в нише сидели, сжавшись в комочки, пятеро детей: глаза зажмурены, уши закрыты ладошками. Как велела тётя Женя.

Пионервожатая вдруг резко поднялась. Вытерла лицо, глубоко вздохнула и пошла к ним, обходя мёртвых. Присела, тронула каждого за плечо, мягко отняла ладошки от ушей.

— Родные мои. Всё. Можно открывать глазки. Можно. Всё хорошо. Вставайте, пойдёмте. Пойдёмте скорее.

Дети открывали глаза по одному, моргали, жались к ней. Антошка, потирая ушибленный бок, первым делом отыскал взглядом обломки своей палки и насупился. Новую искать теперь ему, конечно, не разрешат.

Гришка тем временем разрезал веревки на руках Алии. Растёр ей запястья, заглянул в лицо и, не удержавшись, выдал:

— Ну⁈ Что бы вы тут без меня делали, а?

Алия смотрела на него. Щека у неё горела от удара, губа была разбита, руки не слушались. Она подняла ладонь, и Гришка на всякий случай зажмурился: по всему выходило, что сейчас ему прилетит.

Не прилетело. Алия осторожно, двумя пальцами, сняла с его вихров застрявшую щепку и отбросила в сторону.

— Спасибо, Гриша, — сказала она.

Гришка приоткрыл один глаз. Потом второй. И заулыбался.

— Да чего там, — пробормотал он и завозился, пряча глаза: стал собирать немецкое оружие, подсумки с патронами, вернул Алие её винтовку с зарубками Крылова. — Я как рожок расстрелял по тем двоим у башни, так дворами крюка дал, слышу: тут голоса. Ну и… это. Поспел, короче. Они-то думали, что убили меня. Я вместо себя там тело выставил… ну, нашего нашел, мертвого, недавно убитого. Автомат ему оставил, в руки вложил. Они и подумали, что мне кирдык. И винтовку пришлось спрятать наспех, с ней не уполз бы… А так поспел. Фух…

— Поспел, — кивнула Алия, и руки ее мелко дрожали.

Только сейчас она вполне поняла, насколько была близка к смерти.

Через пять минут маленький отряд снова пробирался сквозь ночь. Гришка забрал свою винтовку и тащил еще трофейное оружие.