— Там кто-то есть, — проговорил Гришка, сжимая немецкий автомат.

— В каком смысле кто-то? Люди? Немцы?

— Не знаю!

— Как это — не знаешь? — нахмурился я.

Не знает, а прибежал, будто с пожара.

— Они спят! — торопливо добавил Демидов.

— Что?

— Ну, мы пошли первый этаж обследовать, как ты велел. Все выходы искать. И в угловой комнате, в дальнем крыле, слышим: сопит кто-то или храпит даже.

— Не показалось? Может, это крысы шумят?

— Ага. Крысы разве сопят? — возразил Гришка. — Я осторожненько подошёл, заглянул. Света мало, но там точно фигуры какие-то, люди на полу спят.

Хоть какая-то картина, но всё равно ничего не ясно.

— Сколько?

— Не знаю. Много.

— Странно, — я потёр подбородок.

— Может, фашисты? — предположил Гришка. — Засели тут.

— Нет. Были бы фашисты — мы бы наткнулись на часового.

— Тогда, может, наши?

— Ну нет. Тогда точно наткнулись бы на часового. Ты что скажешь? — повернулся я к Алие.

— Я тоже слышала это сопение, — подтвердила она. — Близко не подходила, чтобы не шуметь. Гриша один проверял. Больше сказать ничего не могу.

Я взял из рук Алии второй автомат, быстро в темном углу проверил трофейный фонарик: светит исправно, треснутое стекло на месте.

— Так… Стрелять нельзя, — начал я инструктаж. — Но в крайнем случае придётся. Поэтому забираем всё: винтовки, вещмешки, всё на себя. И будьте готовы отходить сразу.

— А чего, мы разве не проверим, кто там? — удивился Гришка.

— Проверим, конечно. Но я же говорю: если придётся стрелять, шум поднимется, и тогда уж уходим не мешкая. Через центральный не пойдем… в общем, уходим как пришли, через левый торец. Ясно?

Оба кивнули. Споро натянули на плечи вещмешки, разобрали винтовки. Алия сжимала мой парабеллум, который я выдал ей вместо автомата. С винтовкой в помещении несподручно, слишком громоздкая, и в ближнем бою перевести огонь с одного противника на другого быстро не выйдет. А пистолет или автомат — самое-то, и затвор не надо дергать после каждого выстрела.

— Патроны проверь. Сними с предохранителя, — велел я, но это оказалось лишним.

Девушка уже и сама справилась, а ведь я научил ее пользоваться пистолетом за время нашей прошлой вылазки. Сказал, что оружие самообороны для ближнего боя снайперу необходимо, но нам их не выдают, так что с фрица снимешь.

— Держись чутка за нами, — кивнул я снайперше. — Если что — спину прикроешь. Но без команды не стрелять.

— А если не успеешь скомандовать? — поинтересовался Григорий. — Если времени совсем не будет?

— Мой первый выстрел и будет командой, если что… Готовы? Двигаем…

Мы могли бы уйти из этого дома по-тихому. Собраться, спуститься и выбраться, как пришли, и никто бы нас даже не увидел. Холодный расчёт так и говорил: уходи, Сотников, уводи группу, не твоё это дело. А сердце почему-то воспротивилось. Да и не стыковалось кое-что. Пусть это теперь немецкая сторона, но спать вот так, беспечно, без караула, немцы бы себе не позволили. Не тот народ. И наши бы выставили часового. А эти спали, как у себя дома. Кто так спит на войне? Ума не приложу…

Спустились мы цепочкой, шли без единого звука, даже под сапоги на этот раз будто бы ничего не попалось.

У поворота в дальнее крыло Гришка сунулся было вперёд.

— Там…

— Стой, — выдохнул я ему в самое ухо. — Я первый. План такой: влетаем в комнату разом. Ты от проёма сразу влево, я ухожу вправо и держим всю комнату. В проёме не задерживаться, в нём нас на фоне видно. И будь готов сразу стрелять.

Пошли последние метры. Шаг за шагом, медленно-медленно, на носках, чтобы осколок не скрипнул, чтобы камешек не покатился. Полсотни шажков по этому коридору мы одолевали, наверное, минут десять.

И вот он, тёмный проём с выбитой, обгоревшей дверью. Из него действительно явственно тянуло сопением, да ещё с простуженным присвистом.

Я показал Гришке знаками: раз. Два. Три.

Пошли!

Мы ворвались внутрь разом, я вправо, он влево. Я вскинул фонарик и полоснул лучом по помещению, по лежащим фигурам на дощатых нарах, оставшихся, видно, тут от прежних гарнизонов.

— Хенде хох! — рявкнул я на русский манер. И сразу добавил по-немецки: — Вер рюрт, ихь шиссе! (Кто шевельнётся — стреляю!)

Фигуры завозились, стали испуганно приподниматься, таращась на свет. И тут я разглядел.

Это были не фигуры. Это были фигурки.

— Ёшкин кот! — выдохнул рядом Гришка. — Это же… дети!

Среди них была одна взрослая, женщина в изодранном пальто. Она вскочила первой и тут же метнулась к детям:

— Сюда, сюда, ко мне!

Сгребла их, обняла, закрыла собой. Ребятишки сбились в кучку за её спиной.

— Кто вы? — спросил я, опуская ствол.

— Вы… вы русские⁈ — Женщина вглядывалась в темноту за фонарём, и в голосе её было столько надежды, что у меня в груди так и ёкнуло. — Наши?

Я повернул луч, посветил на себя, на Гришку.

— Как видите… свои…

— А почему… почему тогда по-немецки кричали? — Она всё не верила.

— Потому что думали, тут немцы. Кто ж ещё спит вот так на немецкой стороне? — Я шагнул ближе. — А тут, выходит, вон кто. Как вы здесь очутились? Прятались?

И она рассказала. Сбивчиво, шёпотом, то и дело оглядываясь на детей.

Ребятишки были из заводского посёлка, дети рабочих. Когда бои подошли к городу, родителей у них не осталось: кто ушёл с ополчением, кто с завода не вернулся. А она, старшая пионервожатая, так и осталась при детях в поселковом бараке: ждала, что за ними придут. Не пришёл никто. А потом в посёлок вошли немцы, и дожидаться их она не стала: увела детей. Спрятались они сперва в разбомблённом заводском овощехранилище, его привалило, и никто не сунулся, думали, что развалины. Ели квашеную капусту, сырую картошку да морковь, благо этого добра там немало оставалось. Но подступили холода, развелись крысы, а тут ещё Сенька простыл.

— Вот он у нас теперь сопит, хрипит, как мужик взрослый, особенно во сне, — пионервожатая кивнула на парнишку лет десяти, курносого, со слипшимися от пота и пыли вихрами. — Я уж боялась, услышит кто. Вот и услышали… Но это вы.

— Сколько у тебя ребятишек? — спросил я, уже считая в темноте по головам.

— Пятеро. От шести годочков до двенадцати.

— И куда же вы шли?

— К нашим хотели пробиться. К Волге.

— К Волге… — Я покачал головой. — Там сейчас линия фронта. Вам бы назад надо было, в глубину оккупации. К мирным жителям прибиться или же в дальние посёлки пробираться, где потише. Может, приютил бы кто.

— Я… я об этом думала. — Она растерянно поправила платок. — Но нам нельзя туда было… Меня, кстати, Женя зовут.

— Алексей. Это Григорий. — Я кивнул на Гришку. У проёма, охраняя коридор, стояла Алия, и я показал на неё: — А это Алия. Не бойся, она грозно выглядит, но она с нами. А почему, говоришь, нельзя было?

Женя вдруг взяла меня за рукав и потянула ближе к детям.

— Посмотрите, Алексей. Посмотрите, кто у нас здесь.

— Ну привет, бойцы! — улыбнувшись, я повёл лучом по лицам. — Дайте-ка дядя Лёша на вас посмотрит.

Ребятишки уже не жались друг к другу, щурились на свет. И среди них я увидел двоих: мальчика и девочку, похожих друг на друга как две капли воды. Чернявые, в тёмных кудряшках, с одинаковыми огромными миндалевидными глазёнками.

— Это Абраша, — тихо сказала Женя. — А это Ривочка. Брат с сестрой.

И посмотрела на меня так, что больше ничего объяснять не понадобилось.

В оккупацию им нельзя… Их бы немцы живыми не оставили, это я думал про себя, чтобы не слышала пионервожатая, а уж тем более дети. С них бы сталось и остальных заодно порешили. За то, что вместе прятались.

— А это Антошенька, — Женя повела рукой дальше, и голос у неё чуть потеплел. — Это Леночка, самая маленькая наша. А это Сеня, вы уже слышали, как он сопит. Ну вот… теперь вы всех знаете… Вы же нам поможете, Алексей? Прошу вас.

— Обязательно помогу. Как же иначе.

— А где ваш отряд? — с надеждой спросила она. — Где остальные?

— Нет у нас отряда. Нас трое… Но поможем, конечно.

Не бросим, это точно. Как помочь — вот над чем думать крепко надо. Задание наше никто не отменял. А тут — такое пополнение…

Я повернулся к детям и присел на корточки:

— Ну, ребятки. Чтоб носы не вешали, уговор? Скоро день, что-нибудь придумаем. Выведем вас, а там через Волгу переправят. И будете в безопасности.

— Дядя Лёша, — просипел вдруг курносый Сеня. — А вы папу моего не видали? Он на вас похожий, только постарше. У него тоже винтовка. Мама рассказывала.

— А как зовут твоего папу? — спросил я.

— Гущин, — старательно выговорил Сеня. — Гущин Степан Егорыч.

Я не стал ничего придумывать, только покачал головой.

— Не видел, братец. Не довелось.

— Эх… — Сеня шмыгнул носом. — Он сразу с рабочими ушёл, танки доделывать, когда немцы напали. Говорил: на этих танках мы им город не отдадим. Он на Тракторном нашем работал.

— А ты, выходит, знал, что там танки делают?

— Знал! — гордо просипел Сеня. — Все знали, только говорить нельзя было.

— А что с папой стало?

— Вот я и не знаю. Мама говорила: напишет обязательно. Напишет… — Сеня задумался по-взрослому. — А куда ж он теперь напишет, если мы ушли, а мамы больше нет? Дядя Лёша, вы если папу встретите, передайте: со мной всё хорошо. Что тётя Женя о нас заботится. И пусть не волнуется и крепко воюет.

У меня в горле застрял ком.

— Обязательно передам, Сеня. Если встречу. И, знаешь, я уверен: отец твой сейчас обязательно фашистов бьёт.

— Да! — просиял Сеня. — Папка у меня боевой! Я же говорю! На вас похожий!..

Женя отвернулась, шмыгнула носом, быстро вытерла щёку ладонью. Видно, знала о рабочих ополченцах с Тракторного то, чего Сеня не знал.

— Ну, чего носы повесили? — я поднялся и улыбнулся пошире. — Кушать хотите?

— Да-а! — дружно выдохнула вся мелюзга.

— Тише, тише! Первый уговор: громко не разговаривать. — Я приложил палец к губам и повернулся к Гришке: — Дуй наверх. Тащи тушёнку. Всю, что есть, на всех.

Гришку как ветром сдуло.

Ребятишки были худющие, не ели они мяска давно, хоть бы и консервированного. Пока Гришка возился наверху, я оглядел комнату. Выбрала её Женя грамотно, ничего не скажешь: окон нет, глухие стены, темнота — хоть глаз коли, снаружи ни лучика не углядишь. Если бы не Сенино сопение, даже и мы могли пройти мимо и не заметить.

Сама Женя была совсем молоденькая, девчонка ещё. Но усталость и ранние морщинки в уголках глаз говорили о пережитом пуще всяких слов. И ребятишки тянулись к ней, как к родной матери: цеплялись за пальто, заглядывали в лицо. Она не бросила ни одного. В самое тяжкое время, когда каждый сам решал, как ему выжить, она собрала чужих детей и тащила их на себе через ад.

Глубокое уважение я почувствовал к этой девчонке в изодранном пальто. Уважение и благодарность.

* * *

Кормили мы ребятишек с умом. С голодухи да после недель на сырой картошке наваливаться на мясо им было нельзя: заворот кишок обеспечен. Поэтому жир из тушёнки мы выбрали, а само мясо помельчили в котелок, прокипятили на щепочном огоньке в глухой комнате и накрошили туда сухарей. Вышло жидкое хлёбово, хоть и не слишком живописно, а самое то для отвыкших желудков.

Дети ели молча и сосредоточенно. Привыкли, видно, уже молчать. Только Леночка, самая маленькая, вдруг оторвалась от котелка и сообщила шёпотом:

— А мы морковку ели. И капусту квашеную. Много-много дней. Я на неё теперь и смотреть не могу.

— А я могу, — солидно возразил Сеня и шмыгнул носом. — Я на всё могу смотреть.

— Тише, тише, едоки, — улыбнулся я. — Уговор помните?

Женя сидела с краю и не ела: свою долю она незаметно подкладывала детям, пока я не поймал её за рукав и не заставил взять ложку.

— Спасибо вам, — тихо сказала она. — Вы не представляете, что вы для нас делаете…

Когда котелки выскребли до блеска, я собрал всех в кружок.

— Теперь слушайте меня, ребятки. Сегодня выйти уже не успеем: ночь кончается. Значит, так: сегодня отдыхаете, завтра днём отсыпаетесь, набираетесь сил. А завтра, как стемнеет, пойдём. А пока ведём себя тише мышки-норушки. Сыграем в молчанку: кто до вечера ни разу громко не заговорит, тот победил. Идёт? Сразу и начнём.

— Идёт, — нестройным шёпотом отозвалась мелюзга.

— Дядя Лёша, — Антошка, вихрастый, с облупленным носом, придвинулся ближе и заглянул мне в лицо снизу вверх. — А вы много фашистов убили?

— Много, — ответил за меня Гришка.

— А я когда вырасту, тоже солдатом стану!

— Молодец. Правда, к тому времени мы давно всех победим… Но охранять мир надо будет.

Перед тем как подняться наверх, я проинструктировал Женю: из комнаты не высовываться, детей держать при себе, по нужде — только в дальний угол коридора. На простуженного Сеньку мы отдали все три наши плащ-палатки: мою, Гришкину и Алии. Свернули из них лежанку-кокон, укутали парня так, чтоб торчал один курносый нос.

— И вот ещё. — Я достал из нагрудного кармана бумажные пакетики из своего неприкосновенного запаса, которыми разжился еще в госпитале. — Тут порошки. Аспирин, от жара. Вот стрептоцид, это если горло разболится, задышит тяжело. Разводи в кипячёной воде, давай понемногу. Всё что есть.

Женя взяла пакетики бережно, как драгоценность.

* * *

А с рассветом мы заняли свои позиции наверху.

— Сегодня наблюдаем, — напомнил я Гришке и Алие. — Стрелять нельзя. Никак.

— Даже, если снайпера увидим? — уточнил Гришка.

— Даже, если самого Гитлера.

— Ну уж, если Гитлера…

— Даже Гитлера, Гриша. — Я не улыбался. — Сам подумай. После выстрела из такого дома надо немедленно уходить: немец засечёт и накроет. А как мы уйдём немедленно? С пятью ребятишками на руках? А? Вот то-то. Поэтому правило на сегодня железное: в первый день примечаем. Оно, кстати, и вообще полезное, это правило.

— Это почему?

— Потому что в первый день ты ещё слепой. Чего-то не понял, чего-то не заметил, не срисовал. Выстрелишь сгоряча — и вылезет тебе это боком. Сначала пойми место, потом стреляй. Так что сегодня всё по плану: лежим, смотрим, запоминаем. А завтра вы уходите.

— Что? Завтра мы уходим? — Гришка так и вскинулся. — Это как это «вы»? А ты?

— А я остаюсь. Вы завтра тем же маршрутом выводите Женю с детьми к Курдюку. А я продолжу наблюдать. Повезёт — высмотрю кого-нибудь из снайперов, может, из той пятерки, про которую Семен рассказывал.

— А если не повезёт? — нахмурилась Алия.

— Тогда сменю позицию и буду искать другой подход, так сказать.

— Командир. — Гришка набычился. — Мы тебя одного не оставим. Давай мы детей сдадим и вернёмся?

— Не успеете. Вы ведь с детишками медленно и очень осторожно пойдете. Обратно только на следующую ночь получится выйти. А если я к тому времени сменю позицию, вы меня здесь уже не найдёте. Придёте в пустой дом.

— И что ж нам, там сидеть и ждать у моря погоды?

Я задумался.

— Зачем ждать. Смотрите сюда.

Я подвёл их к стене соседнего кабинета. Там, перекошенный, засиженный мухами ещё с мирных времён, висел довоенный плакат: строгая женщина в красной косынке грозила пальцем, а по низу шла надпись большими буквами: «Уходя, гасите свет!»

— Смотрите: если мне придётся уходить отсюда, я под этим плакатом, в углу, угольком напишу номер квадрата, в котором меня искать.

— Какого ещё квадрата? — не понял Гришка.

Я разложил на подоконнике нашу карту, перерисованную когда-то от руки, а за это утро дополненную моими пометками и схематичными изображениями строений: я нанёс на неё всё, что высмотрел с этой верхотуры. Потом расчертил карандашом сетку и пронумеровал клетки, слева направо, ряд за рядом.

— Вот. Каждая клетка — квадрат, у каждого номер. Запоминайте нумерацию. Алия, особенно ты: у тебя память лучше.

— Я запомнила, — сказала она, внимательно лист разглядывая.

— Теперь дальше. — Я подвёл их к угловому проёму. — Видите, арматурина торчит из кладки? Её и снаружи видно, на просвет. Даже ночью силуэт читается.

Я подошёл, покачал прут: сидел он в кирпиче крепко. Тогда я навалился всем телом, и железо нехотя подалось.

— Гнётся. Значит так: если арматура согнута дугой — сюда не суйтесь. Здесь засада или за домом следят. Если её хорошо видно, прямая — можно заходить.

— Хитро! — восторженно выдохнул Гришка. — Главное, ты это… если жарко станет, успей пруток-то согнуть.

— Уж постараюсь.

* * *

Солнце поднялось и залило заводскую территорию до самых немецких позиций. На дальнем рубеже, если приглядеться, копошились их расчёты: в оптику их было видно хорошо, невооружённым глазом — так себе, серые точки-мурашки.

Мы разобрали приборы. Я взял бинокль, Алие достался легкий перископ, который подарил мне еще Пашка, тот сержант, подразделению которого мы с Саяном помогли.

А после началась самая нудная и самая важная снайперская работа: наблюдать, почти не шевелясь.

— Докладывай, что видишь, — велел я Гришке.

— Вижу… — Гришка засопел в бинокль. — Вижу дальний цех, крыша провалена в двух местах. Вижу трубу, на ней, вроде, наблюдатель ихний сидел, а теперь нет. Вижу дом с обгорелым фасадом, окна пустые. Пулемётная точка у насыпи, мешки свежие. Проволока в три кола перед ихним передком. Пока всё. Ничего странного не заметил.

— Вот и запоминайте. Всё, до последнего кустика. Потому что искать надо не только движение или замаскированного человека. Запоминайте саму обстановку. Появился кустик, где его вчера не было. Щель в стене стала шире или темнее. Нора была — и вдруг исчезла, прикрыли её. Любая такая мелочь означает одно: там ночью поработали руки. А чьи руки ночью готовят позицию, сами понимаете.

— Ясно, — отозвались оба.

Часа через два Гришка вдруг напрягся.

— Вижу! — просипел он шёпотом, хотя услышать нас тут никто не мог. — Вон, на высоком цехе! На углу! Тряпка болтается. Привязана!

Я перевёл бинокль. На угловой балке дальнего цеха, на самой верхотуре, трепыхался на ветру серый лоскут. Узкий, длинный, явно привязан специально, а не зацепился абы как.

— Молодец, — похвалил я. — что думаешь?

— Это что же… ветроуказатель? — Гришка аж привстал на локтях. — Точно он! По нему ветер читать! Снайпер там, на цехе! Нашёл я его, собаку!

— Погоди радоваться.

— Чего годить-то? Видно же: человеком тут привязана!

— Вот именно, Гриша. Слишком видно. — Я не отрывался от бинокля. — Пехота такую тряпочку в жизни не заметит, ей не до того. А вот опытный снайпер заметит обязательно. Выходит, вешали её для снайпера. Для меня. Понимаешь? Нам хотят показать: тут, рядом, работает стрелок.

— А вон! — Гришка вдруг подался вперёд. — Вон, гляди! Наискосок от цеха дом, в нём два пролома. Из них по нашим позициям стрелять — милое дело. И в левом проломе… ох, да это ствол торчит! Ей-богу, ствол! Или не ствол… Но похоже!

Я перевёл бинокль и сам долго разглядывал тот пролом. В тени, у самого края, действительно темнела тонкая прямая чёрточка. Ствол, палка, обломок арматуры — с такого расстояния не разобрать даже в оптику.

И именно поэтому всё сошлось. Тряпка-ветроуказатель, которую опытный глаз найдёт обязательно. А неподалёку, в удобнейшем для стрельбы проломе, приманка: не то ствол, не то палка. Смотри, снайпер, вот флажок, вот позиция, вот и хозяин выглядывает. Стреляй.

— Нет, Гриша. Это ловушка.

— Как ловушка? А ствол?

— А ствол, скорее всего, деревянный. Палка, обёрнутая тряпкой, или обломок арматуры. Нам предлагают выстрелить по нему. Мы стреляем, обозначаем себя. А настоящий стрелок лежит в третьем месте, откуда удобно бить по тому, кто клюнет. И вот его-то мы пока не видим.

Гришка длинно выдохнул сквозь зубы.

— Эх же ж… руки чешутся. Так бы и приласкал по тому пролому.

— Нельзя. Терпи. Выстрелим — детей погубим. Да и проверка лишняя не повредит: полежим, подождем. Кто дольше ждёт, тот и охотник. А кто ждать не умеет, тот дичь.

Так мы и пролежали весь день до сумерек, не сделав ни единого выстрела. Тряпка на цехе всё трепыхалась. Чёрточка в проломе не шевелилась. И где-то там, невидимый, терпеливо ждал нас тот, кто всё это развесил.

Вечером, спустившись вниз, я застал детей уже накормленными.

— В молчанку, — доложила Женя, — выиграли все: за день ни один не крикнул.

— Вот и молодцы…

— Спасибо вам, Алексей, — сказала она, когда дети угомонились. — За то, что не бросили нас.

— Да как же можно бросить, — только и ответил я.

А когда я уже поднимался наверх, меня за палец поймала маленькая ладошка. Леночка, укутанная в Женин платок, смотрела на меня снизу очень серьёзно.

— Дядя Лёша. А вы нас правда выведете?

— Правда.

— Хорошо, — улыбнулась она и, помолчав, добавила совсем уж шёпотом: — А когда вы всех фашистов прогоните, я вам свою куклу покажу. Она в бараке осталась, под кроватью. Мы же за ней вернёмся?

— Вернёмся, — сказал я. — Обязательно вернёмся.

И пошёл наверх, унося это «вернёмся» с собой, как ещё один патрон против фрицев. Самый нужный.

* * *

В оборудованном под временное жильё подвале не спала группа оберст-лейтенанта Рейнгардта.

Стрелки вернулись с охоты пустыми, как они говорили, «без крови». Возможности пострелять за день были: в русских траншеях мелькали каски, на дальней позиции пару раз показался пулемётчик. Но приказ Рейнгардта был железный: огонь только по снайперу. По пустякам себя не обозначать.

— Докладывайте, — велел Рейнгардт. — Каждый пусть выскажет свои соображения.

— Странно всё это, — начал Ростовцев. — Ловушка была двойная: тряпица и ствол. Чисто выставлено. Либо снайпера в секторе не было вовсе, либо он оказался слишком умён, чтобы среагировать.

— Допускаю и то, и другое, — кивнул Рейнгардт.

Слово взял Бруно Хаас.

— Я наблюдал по всем секторам, трижды переползал. И в какой-то момент мне показалось… — Он ткнул пальцем в карту. — Вот в этом доме, в высоком, на верхнем этаже, было движение. Короткий отблеск, один раз. Больше ничего. Если снайпер и был, то сидел он там.

— Так почему же он не выстрелил? — не вытерпев, воскликнул Мозер.

— Не знаю, — пожал плечами Хаас. — Загадка.

— Может, ему что-то помешало сделать выстрел, — негромко предположил Кесслер.

— Что? — Рейнгардт вскинул на него тонкую бровь.

— Не знаю, господин оберст-лейтенант. Я просто предположил.

— Итак, резюмирую, господа. — Рейнгардт прошёлся по подвалу. — Мы до сих пор не выяснили наверняка, встретились мы со снайпером или нет. Поэтому завтра продолжим. Повторим ловушку, но тактику сменим. Есть у меня одна мысль.

Он задумчиво потёр подбородок, и под пальцами прошуршала щетина. Обычно оберст-лейтенант бывал выбрит до синевы, и впервые тут, на вылазке, подчинённые видели его небритым. Это отчего-то делало его старше и ещё жёстче.

Потом Рейнгардт повернулся в угол подвала, где над котлом колдовал Рудольф.

— Фогель! Что вы там возитесь с этой кашей? Мы голодны, как стая волков.

— Сейчас, сейчас, господин оберст-лейтенант! — отозвался Рудольф, гремя котелком.

— Надеюсь, вы не подсыпали нам туда яда? — Рейнгардт уставился на него в упор.

Фогель окаменел с ложкой в руке.

— Я?.. Откуда?.. Что вы такое…

— А почему тогда вы так долго возитесь?

— Я… я не профессиональный кашевар, господин оберст-лейтенант, я никогда этим не занимался, чтобы…

— Хватит оправдываться, Фогель. — Рейнгардт помолчал. — Попробуйте кашу. Сами. При нас.

В подвале стало тихо. Стрелки смотрели не мигая. Фогель, бледный, зачерпнул из котла, поднёс ложку ко рту, тщательно подул, проглотил. Зачерпнул вторую. Проглотил и её.

— Ну? — не отрывал от Рудольфа взгляда Рейнгардт. — Что скажете?

— Не очень вкусно, господин оберст-лейтенант, — честно сказал он.

— Яд там есть?..

Снова повисла пауза.

— Да шучу я, Фогель, шучу. — Рейнгардт вдруг усмехнулся, и стрелки задвигались, рассмеялись вполголоса. — Тише, господа, тише. Хоть мы и в подвале, а звуковую маскировку никто не отменял. Что ж… — Он вздохнул. — Толку от вас, Фогель, как всегда, немного. Несите котёл. Будем есть, что есть.

Стрелки разобрали кашу по котелкам, попробовали, поморщились, но съели.

А Рудольф Фогель сидел в своём углу над своей порцией и размышлял.

«А ведь неплохую мысль вы мне подали, господин оберст-лейтенант, — думал он, механически двигая ложкой. — Яд… Вот только где же его взять, яд, в этих развалинах…»

И ещё думал он о другом. Был ли русский Призрак сегодня там, на верхнем этаже высокого дома, или почудилось Хаасу? А если был, то до чего же осторожен этот человек: пять охотников день пролежали в засаде, и он не подставился ни на волос.

Знать не знал Рудольф Фогель одного: в осторожности той Призраку помогли маленькие дети. Русские снайперы не сделали за день ни единого выстрела не только потому, что почуяли ловушку. В доме их за спинами прятались пятеро ребятишек, и их жизни они ценили выше самого удачного выстрела.