Из катакомб мы выбрались уже ночью, задолго перед рассветом, когда стрельба на передовой утихла и поредела до одиночных, дежурных выстрелов.

Очутились в овраге. Здесь, у лаза, мы распрощались с партизанами. Семён протянул широкую ладонь, глядя на нас из-под мохнатых бровей.

— Дальше вы как-нибудь сами, — сказал он, кивая. — Лучше вон там, по дну оврага до поваленного тополя, от него влево, через развалины, там наши будут. Окликнут — так уж не дёргайтесь, стойте смирно. Ночью у страха глаза велики.

— Спасибо, отец, — сказал я. — За всё…

— Одно дело делаем, а ты, снайпер, помни, что я тебе про тех пятерых сказал. Гляди в оба.

— Помню.

Игнат молча пожал нам руки. Вера молчала, но держалась с ними — она теперь уходила с партизанами. Сама так решила, не могла теперь останавливать борьбу. При этом малом отряде рук не хватало, да и подвалы города Вера знала лучше любого из партизан.

— За Настей мы обязательно вернемся, — заверил её Семён. — Приберём её, как отойдёт немец. Похороним, по-людски чтоб.

На прощание Вера кинула на нас взгляд, полный горечи и боли, но в нем горела и несломленная решимость.

— Побейте их, сынки, — сказала она тихо. — Всех побейте. Чтобы запомнили кровиночку мою!

Вся фигура её казалась черной, и я знал, что так оно было бы и не под покровом ночи. Не глядя больше на нас, партизаны ушли по оврагу вверх и скрылись за поворотом.

* * *

Шли мы по дну оврага цепочкой. Я впереди, за мной Алия, замыкал Гришка. Поваленный тополь белел в темноте ободранным стволом, от него мы взяли влево, вниз по склону, и не прошли и полсотни шагов, как из темноты донеслось:

— Стой! Стрелять буду!

Мы замерли. Клацнул затвор, потом второй.

— Свои! — крикнул я хоть и громко, но всё же осторожно. — Не стреляй!

— Пароль!

— Пароля не знаем. Выходим из немецкого тыла. Снайперская группа, ефрейтор Сотников, следовали в батальон Коробейникова.

— Ага, из тыла они. — Голос был злой. — Все вы из тыла. Оружие на землю! Руки чтоб видел! Одно движение — стреляем!

Часовой действовал верно, да и Семён был прав — все на нервах, спорить ни к чему. Мы сложили винтовки.

— И пистолетик скинь, — невидимый собеседник разглядел у меня парабеллум. Из темноты подошли трое с автоматами, посветили фонарём в лица, обшарили.

— Девка, а с винтовкой, — удивился один, посветив на Алию.

— Не девка, а снайпер, — огрызнулся Гришка. — Ты полегче, махра несчастная.

— Разберемся, что вы за снайперы!

Нас повели по траншее сообщения вниз, в блиндаж. Там при свете коптилки сидел командир, старший лейтенант, немолодой, со шрамом через всю щеку. Слушал он меня хмуро и недоверчиво, долго вертел в руках красноармейскую книжку.

— Сотников, значит. Снайпер. — Он поднял глаза. — А чем докажешь, что ты Сотников? Книжку и с убитого снять можно. Фотокарточки у тебя нету.

— Как и у половины фронта, — сказал я. — Мы следовали в батальон Коробейникова.

— Нет его больше, и батальона нет…

Значит, верно мы вышли на место, да только поздно. Не успели…

— Запросите командный пункт. Спросите наши приметы.

И тут из угла блиндажа поднялся боец, в звании сержанта, до того сидевший там спокойно на ящиках. Шагнул к свету, вгляделся в меня и просиял.

— Это же Призрак Сталинграда, товарищ командир! А я смотрю, фамилия знакомая. И лицо…

Сержанта, как ни старался, я не узнал, но он меня как-то помнил.

— А ты его знаешь, стало быть, комсорг? — удивился лейтенант.

— Вот же… Я нашим бойцам статью про него читал. — Комсорг пошарил на полке и вытащил изрядно потрепанную газету, развернул. — Вот… Тут вам и фотокарточка его.

Старший лейтенант ещё раз оглядел меня, уже немного иначе.

— Призрак… Слыхал. — Он вернул книжку. — Не серчай, снайпер. У нас тут третьего дня двое таких же «своих» из темноты вышли, по-русски чисто говорили, скоты. А как досмотреть их собирались, так один часового наповал уложил, второй ушел. Теперь всякого оттуда выходящего щупаем. — Он повернулся к связисту: — Дай штаб. Доложи: в расположение вышла группа Сотникова, три человека. Запроси указаний.

Пока связист негромко говорил в трубку, нас напоили чаем. Ответ из штаба пришёл быстро: группе Сотникова отдыхать до следующего вечера, затем продолжать выполнение прежней задачи. Батальон Коробейникова из окружения не вышел, его остатки пробились южнее. Сотникову с группой продолжать поиск и уничтожение немецких снайперов на участке между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь».

Нас быстро, но сытно накормили и развели по нарам. Я лёг и сразу отключился со сладкой мыслью о том, что не надо выставлять караул. Можно выспаться сразу всей группе, не просыпаясь от каждого шороха.

* * *

Дом Потапова

Саян стоял на посту у лаза в трубу, в подвале, когда оттуда раздался условный стук. Оставив Сашку в охранении, он разбудил Прохорова.

— По трубе идут, — прошептал он. — Наша группа вернулась. Приказано будить, как придут.

Прохоров поднялся сразу, будто и не спал. Накинул ватник, и через минуту они уже стояли в подвале, у чёрного лаза, из которого тянуло сыростью и холодом.

Первым выбрался Ванька Семибородов. Чумазый, довольный, с двумя немецкими автоматами за спиной. За ним, кряхтя, протиснулся Кузьма Бабаев: через плечо у него висел трофейный пулемёт, в руке — связка патронных улиток с лентами. Следом вылез покрытый пылью Леший с тугим мешком за спиной и молча поставил его у стены. Последним из лаза показался солдат в немецкой пилотке и серо-зеленой шинели, и Сашка даже испуганно дёрнул стволом на него.

— Тихо, тихо, оголтелый, — остановил его Ванька. — Это ж наш фриц… итальянский…

Пьетро стянул пилотку, вытер ею лицо и стал похож на себя.

— Все целы? — первым делом спросил Прохоров, цепко их оглядывая.

— Все, товарищ командир, — доложил Ванька. — Ни царапины. Миномётный расчёт сняли полностью, пятерых упырей, что нашу трофейную стодвацатку по нам же и приспособили бить, сволочи… Миномет заминировали, тяжелый больно, его тащить, да и куда его по трубе. А этих курвецов тихо ухайдокали, без всякой стрельбы. Ну и набрали ручного оружия — вот.

Кузьма бережно опустил у стены пулемёт и улитки. Ванька снял с шеи автоматы.

— Эмгэ, четыре полные ленты к нему, — перечислял Ванька, — два автомата, карабины, патроны, консервы, пистолет унтерский, Пьетро с тела снял. Сигареты… правда, больше дыма, чем крепости, наша махорка куда лучше будет. И вот ещё, товарищ командир, самое интересное.

Он вытащил из-за пазухи и подал Прохорову стопку серых солдатских книжек и сложенную карту.

— Пять книжек, со всего расчёта. И бумаги унтера, в планшете были.

Прохоров развернул сложенный лист почти у самой коптилки и прищурился. Аккуратными немецкими условными значками там были нанесены ориентиры, несколько целей, своя миномётная позиция и соседние огневые точки. Сбоку карандашом — условные сигналы ракетами.

Лицо его даже разгладилось, он вдруг стал напоминать себя самого — того, каким был комсоргом, при отце, когда чаще всего сидел за письменным столом, а не скрючившись в укрытии или в самом темном углу.

— Вот это уже дело. — Он поднял глаза на группу. — Это, братцы, куда как подороже исправного пулемёта будет. В штаб уйдёт первым же посыльным, там разберутся.

Он аккуратно сложил лист, убрал книжки в полевую сумку. Потом ещё раз оглядел всех четверых: грязных, усталых, с засохшей чужой кровью на рукавах. И сказал негромко:

— Спасибо за службу, товарищи. Хорошо сработали. Главное — все вернулись. А немцев дальше давить будем.

И пожал каждому руку. Ваньке, Кузьме, Лешему. Пьетро — последнему, задержав его ладонь в своей.

— А тебе, Морелли, отдельное спасибо. Идея твоя — дерзкая, хитрая, а главное, сработала как надо. Так что, как говорится, спасибо тебе большое, интернациональное.

— Служу Советскому Союзу! — воскликнул Пьетро, взмахнув руками, и по-русски у него это вышло почти чисто.

— Коровин! — обернулся Прохоров.

Из темноты выступил старшина, сонный, но уже в шапке, и явно слышавший каждое слово.

— Накорми их как следует. По двойной порции, если осталось. И курева дай, из запаса. Немецкими сигаретами, и верно, не накуришься.

— Сделаем, — крякнул старшина. — Я им пайку приберег…

— Теперь слушайте. — Прохоров присел на ящик, и группа сгрудилась вокруг. — Хитрость сработала, и рассказать немцам, как вы их выманили, некому. Но сработало раз — второй не полезем.

— Да как же…

Это возмутился Ваня, но тут же и умолк, заметив взгляд командира. Тот явно и сам хотел бы повторить трюк, но думал о том долго — может быть, все те часы, что их не было.

И Андрей Павлович Прохоров пояснил:

— Утром они найдут уничтоженный расчёт, поднимут тревогу, усилят бдительность. А вот сам принцип мы запомним: не лезть силой, если можно заставить немца самому выйти из укрытия. Следующая вылазка будет другой. Пьетро, обдумай на досуге новый план.

— Есть, обдумаю, — кивнул тот.

— Вот и всё пока. — Прохоров хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — Отдыхать. Мне ещё рапорт по вашей вылазке писать. Не успеваю я на вас рапорта строчить: то часовых убрали, то саперов подловили, теперь вот минометчиков ликвидировали.

— А вы, товарищ командир, не каждый день пишите, — предложил Ванька. — Вы копите. За недельку наберётся — и всем чохом подавайте.

Бойцы заулыбались, Кузьма стравил смешок в кулак.

— Не положено, Семибородов, — сказал Прохоров, но в голосе смешинка всё же завелась. — Каждый результат докладывается в тот же день. Порядок. Однако кое-что сделаем и разом — на всех четверых наградные подам. За эту вылазку точно заслужили.

Он ушёл к себе, в свой рабочий угол, спать не стал ложиться. Группа, гремя котелками, потянулась за Коровиным — получать заслуженное. Только Ванька чуть замешкался, придержал Кузьму за рукав и зашептал, давясь смехом:

— Слыхал, Кузя? Зелёнка-то нас хвалит. Представление, говорит, подам. А помнишь, как мы кирпичом сверху кидали, когда он только заявился? Он тогда мордой в землю, а мы за стенкой сидим, хихикаем.

— Было дело, — прогудел Кузьма. — Воспитание на пользу, стало быть, пошло. Ну или мы дураки были.

— Щас не разберешь, шо помогло-сработало, — мотнул головой Ванька. — Он тогда совсем зелёный был, только одни лозунги от него и слышали. А теперь гляди — прямо настоящий командир. Как есть. Кхе.

Кузьма согласно кивнул:

— Теперь — командир.

Они получили у Коровина своё и разошлись по нарам.

Саян поднялся на второй этаж и пристроился в темноте проема с винтовкой ждать «рябчика». Так он называл неосторожных «утренних» немцев, что на зорьке, бывало, высовывались из окопов посмотреть на Дом Потапова. Обычно в чистых шинелях и не поцарапанных касках, потому как новенькие, из пополнения — всем хотелось поглядеть на этот дом, непременно, видимо, наслышаны были.

Занималась заря, и вот-вот должен был появится очередной «рябчик».

* * *

После ночного перехода группа оберст-лейтенанта Рейнгардта обживала сухой бетонный подвал в тылу немецких передовых позиций, в заводском поселке. Здесь решено было основать временное жилье, отсюда делать вылазки. Тыловая служба полка оберста Хольца, приятеля Лангенау, даже снабдила их всем необходимым, выделив для доставки всего этого небольшой вездеход.

Фогель таскал из машины внутрь «логова» патроны, консервы, маскировочные сети, свёрнутые дерюги для лёжек, которыми разжились здесь, в командном пункте. Никто ему не помогал, да он и не просил. Долговязый, нескладный, он сновал от машины к подвалу, а стрелки сидели на ящиках и смотрели будто сквозь него.

Лишь Мозер иногда свысока поглядывал на одноклассника, и теперь цепко держал на коленях свою новую винтовку с четырёхкратным прицелом. Было утро, все устали, но при командире делали вид, что еще полны бодрости.

Рейнгардт разложил на ящике карту, придавил углы камешками, и стрелки сошлись вокруг.

— Слушайте задачу. Искать Призрака в этих развалинах мы не будем. Пустая трата времени. Мы предложим ему свою цель.

Рейнгардт ткнул пальцем в квадрат заводского корпуса на карте.

— Вот этот цех, у северной окраины. Кесслер, запоминай. Там наверху найдешь пролом. Хорошее место для снайпера: высота, фон, сектор широкий, отход есть.

Кесслер помотал головой:

— Но… не слишком ли очевидное это место?

— Слишком, именно что слишком. Поэтому сделаешь там ложную лёжку. Дважды за день покажешь конец ствола, не больше, так, чтобы самому не высовываться. И привяжи где-нибудь рядом к торчащей арматуре узкую серую полоску ткани. Пусть болтается на ветру.

— Ветроуказатель?

— Он самый. Для снайпера помощник. Он увидит и решит, что стрелок где-то в поле видимости флюгера. А потом начнёт искать того, кому этот лоскут нужен.

— А если поймёт, что это декорация?

Рейнгардт усмехнулся.

— Для этого у нас есть запасной план. Ростовцев, Мозер — ваши сектора здесь и здесь.

Рейнгардт провёл пальцем по карте, задержался, потом перенёс его чуть левее.

— Нет. Мозер, вы отсюда. Ростовцев — из этого квартала. Возьмёте подходы к ложной позиции с двух сторон. Я останусь глубже, здесь, и буду смотреть за обоими секторами. Кесслер, вы займете левый фланг и развернетесь на девяносто градусов… отойдете примерно на километр. Будете контролировать дальние подходы, ваша задача, по большей части, касается наблюдательного охранения. Чтобы Призрак нас не обошел по этим развалинам. Здесь много строений, удобных для прохода.

Он поднял глаза.

— Связь между нами всеми, кроме Кесслера, он слишком далеко будет — держит фельдфебель Хаас. Он придумал простую систему сигналов. Сегодня выучите.

— Сигналов? — переспросил Мозер. — Флажками?

— Не говорите глупостей, Мозер, конечно нет. Я пока ещё не сошёл с ума.

Хаас усмехнулся и пояснил:

— Маленькие зеркала. Моя позиция будет выбрана так, что каждый из вас сможет меня видеть, а вот с русской стороны она закрыта строениями. Зеркало показываете на секунду, не больше. Один короткий блик — движение в секторе. Два — цель остановилась и наблюдает. Три подряд — ваша позиция раскрыта, уходить. Длинный блик — цель установлена, но огонь не открывать.

— Почему же не открывать? — почти сердито озадачился Ростовцев.

— Потому что это может быть ложная цель… Или не снайпер.

Мозер нахмурился.

— А если солнца не будет? Для зеркала ведь нужен хоть небольшой луч.

— Правильный вопрос. Тогда запасной способ, — сказал Хаас. — Карманный фонарь в пасмурную погоду. Те же сигналы — один, два, три.

Рейнгардт кивнул.

— Первый день — лежим и наблюдаем. Разведка, присматриваем оптимальные позиции. Это всё я вам объяснил предварительно, по карте. А там по местности сориентируемся с точностью.

Фогель, тащивший последний ящик, поставил свою ношу на землю и слушал. Ему никто не приказывал выйти, о нём просто забыли. И он увидел не бывшего одноклассника и его товарищей. Эти пятеро не были похожи на солдат, которых он знал. Солдаты боялись, мёрзли, ругали войну. Эти же были увлечены предстоящей охотой.

Следовало нести очередной ящик в подвал, но Рудольфу непременно хотелось послушать их стратегию. Он, к этому времени, прилично устав, уронил ящик, мясные консервы покатились. Рудольф принялся судорожно их собирать, подумывая о том, что так и не стал таким, каким был хотя бы до ранения, не говоря уж о том, чтобы набрать силы, а ещё о том, как удачно он уронил этот ящик, потому что есть повод послушать разговоры стрелков.

А потом вдруг холодок прошел по спине Рудольфа. Ведь он уже понял, что Рейнгардт за ним пристально наблюдает, и готов был поклясться, что не зря тот вдруг взял его с собой. Проверяет…

— Фогель, — сказал Рейнгардт, не оборачиваясь, и Рудольф вздрогнул и застыл, не успев толком разогнуться.

— Кофе. Всем.

Рудольф облегченно выдохнул:

— Яволь, господин оберст-лейтенант.

* * *

Астрахань

Баржу тянули по реке уже вторые сутки. Таня, пока не могла сама держаться на ногах, просилась у санитаров наверх. Но те были непреклонны:

— Носить туда-сюда, у нас сил на всех не хватит.

Лежать внизу, в трюме, было тяжело: там, на соломе, тесно лежали раненые, то охали, то тихо выли от боли, а то и бредили вслух, и от непрерывных стонов делалось душно и тошно. Наверху хотя бы чувствовался ветер с реки.

Девушка собралась с силами и попыталась взойти по лестнице. Как вдруг голова закружилась, она чуть не упала, благо помог один боец с перебинтованной шеей.

— Куда ж несет тебя? — уставился он. — Ведь еле стоишь.

— Помогите… — улыбнулась Таня. — Мне надо… там воздух. Подышать хочу.

— Вон что. Так ты держись… — подставил он свое плечо, видно, что-то такое уловив в её бледном лице. — Потихонечку… во-от.

И вот Таня сидела у борта, привалившись к надстройке. Волга здесь была уже не та, что под Сталинградом. Широкая и ленивая, в низких камышовых берегах. Сначала перестало греметь. Потом она поняла, что больше не горит небо. К концу первых суток навстречу стали попадаться промысловые баркасы, и Таня подолгу смотрела на них: люди сидели в этих лодках и тянули сети.

Кормили в пути скудно: один раз сухари, кипяток, один раз жидкая каша. Воду давали понемногу, кого-то, правда, поили чаще. Кому-то вообще не давали пить, мол, нельзя. Раненые не роптали. Все понимали, куда их везут, и слово «Астрахань» передавали по барже вполголоса, от лежанки к лежанке.

— Повезло нам, — сказал сосед по борту, изможденный боец с култышкой вместо кисти. — В Астрахань попасть — это, считай, вытянули счастливый билет. Мне ещё в том госпитале говорили: врачи-то везде хорошие, а вот кормить так, как там, нигде не кормят.

— Чем же там кормят? — спросила Таня, чтобы что-то спросить.

— Рыбой, — сказал боец со значением. — Рыбный день у них там, сказывают, всегда. Зато досыта.

* * *

К городской пристани баржа подошла около полудня.

Пристань гудела. Буксир ещё разворачивал их против течения, а на берегу уже пришли в движение люди: санитары с носилками, медсестры, местные женщины в рабочей одежде, подростки. Все помогали. Быстро перекинули дощатые сходни, и началась выгрузка.

Тяжёлых перетаскивали на носилках и рядами оставляли в больших палатках сортировочного пункта, что стоял на утоптанной площадке перед госпиталем. Сам госпиталь размещался неподалёку, в длинном кирпичном здании какой-то бывшей конторы. Ходячих сводили по сходням под руки. Таня осторожно сошла сама и мысленно поблагодарила соперницу. И злилась на нее, и признательна была за операцию. Как сказал сопровождающий врач на барже, организм у нее молодой и крепкий, другие после таких ранений неделями не встают. Ей тоже лежать бы надо, вставать лишь в крайнем случае.

«Ну а разве это не крайний случай? — подумала Таня. — Самой сойти… у санитаров и рабочих с носилками работы и так хватает».

И первое, что она увидела на берегу, были огромные закопченные котлы. Два больших котла висели над огнём в стороне, почти у самой воды, и над ними столбом стоял пар. Пахло варёной рыбой так густо, что у Тани, не евшей толком двое суток, рот в один миг наполнился слюной. Она села на лавку, что рядами были расставлены сразу на пристани. Между ранеными уже сновали подростки, мальчишки и девчонки от десяти до пятнадцати: разносили кружки и котелки.

В свой черёд к Тане подошла рыжая девочка, худенькая, в большом, не по росту, расстегнутом полушубке, с котелком в обеих руках.

— Возьмите, тётенька. Осторожно, горячая.

В котелке была уха. Вернее, бульон. Таня глотнула и на секунду закрыла глаза. Как вкусно. Только рыбы там и нет почти. А говорили, кормят хорошо. Только потом она догадалась, почему так.

В трёх шагах, у крайних носилок, вдруг закричали:

— Врача! Врача сюда!

Над носилками склонились двое. Молодой боец, которого только что снесли с баржи, лежал, запрокинувшись, и котелок с ухой стоял возле его головы нетронутый. Врач в халате поверх ватника присел рядом, взял руку, подержал. Поднялся и пошёл к следующим носилкам, не сказав ничего.

Рыжая девчонка недолго постояла над носилками, потом молча взяла нетронутый котелок и понесла другому раненому.

Рядом пожилой боец с култышкой, получив свою кружку, заглянул в неё и жалобно сморщился:

— Дочка, а рыбки бы? Одна юшка ведь. Вона у вас её сколько, рыбы-то, — он кивнул в сторону берега.

— Рыбки вам нельзя, — строго сказала девочка, как говорят взрослые, когда повторяют за врачами. — Это белуга. Вы с голоду, вам от неё сразу худо станет. Сперва юшку пейте. Отойдёте — тогда и рыбки дадут.

Боец покорно вздохнул и стал пить мутный отвар.

А Таня посмотрела туда, куда боец кивнул. От воды к котлам подъезжала подвода, и на ней лежала одна рыбина. Целая туша больше человеческого роста, даже хвост свешивался с заднего края. А возле сарая двое мужиков в фартуках разделывали такую же: пилили тушу двуручной пилой, упираясь коленом, и пила ходила туго, как по сырому дереву. Чуть дальше, у мостков, женщины в клеёнчатых передниках потрошили рыбу помельче, и одна выгребала из вспоротого брюха в ведро тяжёлую зернистую икру.

— Икру собирают, — перехватила её взгляд немолодая пухлощекая санитарка, что записывала ходячих в тетрадку. — Чего глядишь, милая, не видала такого никогда? У нас тут рыбный день всегда. После кровопотери рыба в самый раз, так врачи и говорят. Ну-ка, фамилия, часть?

Таня назвалась. Санитарка писала, а сама всё говорила, скороговоркой, привычно:

— Рыбы здесь нынче — старики такого не упомнят. Дед Матвей, вон, что подводы гоняет, божится: вся волжская рыба от войны вниз скатилась. Наверху грохот, вода дрожит, вот она и ушла, где потише. — Она захлопнула тетрадку. — Так что ешь, милая. Тут отлежишься, врачи хорошие.

У крыльца госпиталя, поодаль от сортировочных площадок, стояла полуторка с откинутым бортом, и возле неё было своё движение: грузили какие-то фанерные щиты, узлы, коробчатые футляры.

— Артисты, — сказал кто-то из уже местных раненых, уловив Танин взгляд. — Концерт сегодня давали. Ух как поет… Аж сердце заходится.

Таня посмотрела.

От крыльца госпиталя к машине шла женщина. Она была в пальто, наброшенном на плечи, а под ним виднелось платье, тёмное и длинное, совсем не по нынешним временам. Тёмные волнистые волосы, высоко поднятый подбородок. Шла эта женщина неторопливо и спокойно, как по сцене. Так здесь не ходил никто.

Следом за ней семенил суетливый молодой человек с кофром, в каких носят баяны и аккордеоны, на ремне. Мужчина этот забегал то справа, то слева, что-то говорил, заглядывал женщине в лицо, подавал руку у борта полуторки. Руки, правда, та не приняла. Поднялась сама, села в кузове на лавку и стала смотреть поверх голов, вверх по реке, куда-то на север. Туда, где был Сталинград.

— Товарищ Звягинцева, — уважительно пояснил местный раненый, тоже глядевший на женщину. — Из саратовской филармонии, фронтовая знаменитость. А это при ней аккордеонист ейный, ухажёр. Вьётся, вьётся, а она его, гляди, и не замечает вроде как…

— Красивая, — сказала Таня. И отвела глаза. Потом снова посмотрела.

Женщина в кузове вдруг повернула голову и встретилась с Таней взглядом.

Полуторка фыркнула выхлопом, тронулась. Артистка, уловив Танин взгляд, чуть заметно кивнула ей, как кивают зрителям, прощаясь. Таня не успела ответить никаким жестом: машина уже укатила по разбитой дороге, аккордеонист в кузове что-то говорил, наклоняясь. А Тане почему-то от ее кивка стало неприятно. Она сама не поняла — почему.

— Ну что сидишь, милая? — Санитарка осторожно тронула Таню за плечо. — Идём, определим тебя в палату.