Оберст фон Лангенау ждал, стоя у окна кабинета на втором этаже особняка, что отвели под штаб его группы, и смотрел, как оседает над руинами вечная сталинградская пыль из кирпича и пепла. Из разбитого окна тянуло сыростью, и брезент уже не спасал, скоро станет еще холоднее. На столе за его спиной, на разостланной чистой накидке, лежала винтовка. Снайперский карабин маузер с оптическим прицелом Цейсса.

Рейнгард вошёл без стука, как старый друг. Оберст-лейтенант держался прямо, в руке он нёс неизменную трость с костяным набалдашником, хотя не хромал и в ней не нуждался. Просто старая привычка инструктора.

— Ты звал, Курт?

Лангенау обернулся и скупо улыбнулся. Так он улыбался немногим. Мало кому оберст доверял так, как Генриху Рейнгардту.

— Звал. — Он кивнул на стол. — Вот. Ты просил, если удастся достать. Удалось.

Рейнгардт подошёл к столу и замер над винтовкой. Не спешил брать. Потом взял, вскинул, повёл стволом, поймал в перекрестие что-то за разбитым стеклом окна. Приклад привычно лёг в плечо.

— Девяносто восьмой, четырёхкратный прицел. Хорошая машинка. — Он опустил ствол, провёл пальцем по прикладу, по тёмному засохшему пятну у шейки ложа. — Кровь? Не оттёрли. — Он поднял глаза. — Откуда она, Курт? Твои добыли?

Лангенау опустился в кресло, вытянул ноги:

— Это с соседнего участка. Левее нас держит позиции полк моего давнего приятеля, оберста Хольца. У него за последние дни убиты двое стрелков, между заводами: «Красным Октябрём» и «Баррикадами». Хорошие были стрелки, результативные. Одного русские дочиста обобрали вплоть до сапог, а второго не успели. Хольц по моей просьбе прислал винтовку убитого снайпера с приветом и пожеланием удачи. Ему она без надобности, в его полку не осталось снайперов.

Рейнгардт положил карабин обратно на тряпицу.

— Как они погибли? Стрелки Хольца.

— У одного две раны, одна из них в голову. У второго одна — тоже в голову. Погибли в ходе танковой атаки, прикрывали наступление пехоты. Стрельба поднялась немалая.

— А что же характер ран? — медленно повторил Рейнгардт, и в голосе его появилась охотничья нотка. — Какой калибр?

— Это так важно?

— Да.

— Винтовочные.

— Вот-вот. Это почерк, Курт. Снайпера невозможно убить случайной пулей, это сделал Призрак, я уверен. Один выстрел, и стрелка нет. — Он поднял глаза. — Ну два максимум…

— Насколько уверен?

— Настолько, чтобы ехать туда самому.

— Да брось… Там самое пекло. И это мог быть не Призрак, а кто-то другой…

— Нет… я нутром чую, это он. Слишком чисто сработано. Убиты двое одновременно. Я не помню, чтобы погибала сразу снайперская пара, такое ведь редкость, Курт. Это точно он… Где находится расположение Хольца?

Лангенау поднялся, подошёл к стене с оперативной картой города, исчерченной синим и красным.

— Что ж… Тогда смотри. — Он ткнул пальцем в северную часть, где скучились чёрные квадратики заводских корпусов. — Заводы «Красный Октябрь», «Баррикады», рабочие районы при них. Отсюда, от нас, — оберст провёл линию через весь город, — километров десять. И я повторю, там сейчас самое пекло, Генрих. Не лучше ли подождать, когда Призрак вернется в «Дом на костях»?

— Я не привык ждать, Курт, — спокойно сказал Рейнгардт. — Сегодня же, на закате, выдвигаюсь со своей группой.

Лангенау ответил не сразу. Он смотрел на карту и хмурился.

— Знаешь, Генрих, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — когда вы тут, у меня под боком, мне спокойнее. Странное дело. Я с прошлой войны в мундире, смерти навидался, робким меня не назовёшь. А этот русский не идёт у меня из головы, хоть я и в глаза его не видел. Мне докладывают: то одного офицера сняли, то другого. Я теперь, выходя из машины, сам невольно горблюсь, вжимаю голову в плечи. Оберст фон Лангенау кланяется пуле, которой, может, и нет. — Он усмехнулся невесело. — Иногда мне кажется, что этот Призрак уже выбрал меня. Что он там, за развалинами, и ждёт, когда я выйду из дома.

Рейнгардт подошёл, встал рядом.

— Ты вызвал нас не затем, чтобы мы тебя сторожили, дорогой Курт. Ты вызвал нас, чтобы мы нашли и ликвидировали твоего Призрака. Вот этим мы и займёмся. А теперь у нас есть подходящая винтовка для Мозера.

Лангенау длинно выдохнул и достал из шкафчика бутылку французского коньяка и два стакана.

— За успех, — сказал он, наполняя стаканы.

— Нет. — Рейнгардт мягко накрыл свой стакан ладонью. — За успех охоты заранее не пьют, Курт. Дурная примета. Стрелок, что выпил за добычу до выстрела, возвращается пустым. — Он убрал ладонь. — Давай лучше за нашу дружбу. Я ведь не забыл, как ты вынес меня тогда, под Верденом. На своей спине, под огнём.

— Опять ты за старое. — Лангенау поморщился, но было видно, что ему приятно. — Сколько лет прошло, а ты всё вспоминаешь. Мне уже неловко.

— И буду вспоминать. — Рейнгардт поднял стакан. — За тебя я жизнь отдам, Курт. Ты это знаешь.

Они выпили. Коньяк был прохладный и маслянистый, мягко обволакивал небо, отдавал сухофруктами и орехами будто из другой, довоенной жизни.

— Как твой мальчик? — Лангенау знал, что Генрих везде с собой возит фото в рамке, привёз и сюда, в Сталинград. — Он уже лейтенант?

Лицо Рейнгардта смягчилось.

— Мой Альберт служит во Франции. Пишет, что там тихо и скучно. Я рад, что скучно. Пусть лучше скучает в старой теплой Франции, чем воюет в России.

За окном глухо ухнуло. Далеко, на севере, работала артиллерия.

— Курт, — сказал вдруг Рейнгардт, покручивая стакан в пальцах. — Мне для группы нужен ещё один человек. Помощник.

— Само собой, дам тебе лучшего. Есть у меня стрелок, выносливый и глаз меткий. Хоть сейчас забирай.

— Нет. Стрелок мне не нужен, у меня своих четверо. Мне нужен наоборот. Как бы это сказать… самый бесполезный.

Лангенау поднял бровь.

— Не понимаю… Бесполезный тебе зачем?

Рейнгардт ответил не сразу. Отпил, поставил стакан.

— На войне все средства хороши, ты сам знаешь. Он может понадобиться, чтобы выманить Призрака… Я прошу у тебя того, кто тебе мешает. Есть у тебя один рядовой из комендантского отделения. Его фамилия Фогель.

— Фогель? — Лангенау нахмурился, вспоминая. — Долговязый парень, тихий, исполнительный. И что с ним не так?

Оберст уже понял, что просьба эта была произнесена неспроста. Раз уж Генрих назвал конкретную фамилию, дело было вовсе не, как он выразился, в бесполезности.

— А то, что не наш он, Курт, — проговорил Рейнгардт тихо и спокойно, и оттого слова его звучали весомее. — Я к нему приглядываюсь который день. То ли недотёпа, то ли себе на уме, а всё у него выходит с ошибками. Позавчера конвоировал двоих пленных в составе группы. А потом пленные эти чудесным образом сбежали из запертого подвала.

— Там была дыра, ход, — кивнул Лангенау. — Виновные наказаны.

— А раньше этой дыры не было? Кто-то ее прокопал…

— Не знаю… концов теперь не найти.

— Каждый раз, если что-то происходит, Курт, то фамилия Фогель звучит рядом. Совпадение? Я не верю в совпадения. И еще мне кажется, этот Фогель не очень-то верит в нашу победу, Курт.

— Вера… Интересная вещь, как знамя на ветру. А ты веришь? — прищурился Лангенау.

— Это не так важно… Хорошо, скажу иначе, он её не желает. Я это чую.

— Так предоставь доказательства. — Лангенау развёл руками. — Если вредит — передам полевой жандармерии, военно-полевой суд разберётся.

— В том и беда, что доказательств нет. Одно чутьё. А чутью своему, ты знаешь, я привык доверять. Поверь на слово.

— На одно слово, пусть даже твое, я своего солдата под суд не отдам, — улыбнулся Лангенау. — Пока Фогель носит наш мундир, он солдат, и я за него отвечаю.

— Мне и не надо под суд, — Рейнгардт тоже улыбнулся, но только уголком рта. — Я возьму его с собой. Помощником. Носить, копать, таскать. Заодно проверю в деле. Окажется храбрым и преданным солдатом — что ж, признаю, что я ошибся, и он вернётся с боевым крещением. А если я прав… — Рейнгардт чуть пожал плечами. — На передовой всякое случается. Там не спрашивают, кто во что верит.

— Ловко, — сказал оберст. — Если ты ошибся в нем — обратно я получу хорошего солдата. Не ошибся — дело решится само, и без полевого суда. Ты всегда умел находить такие выходы, Генрих.

— Ну так что? — Рейнгардт склонил голову.

— Хорошо. Забирай своего Фогеля. Крюгер подготовит приказ откомандировать его в твоё распоряжение.

— Вот и славно.

Лангенау подошёл к карте, ещё раз посмотрел на северные кварталы.

— Когда выступаешь?

— Сегодня, на закате. И вот ещё что, Курт… Нам бы проводника из местных.

— Проводника найдём. Есть тут из местных, кто нам служит за паёк да за жизнь. Мы таких держим цепко. Подберу подходящего.

Он проводил друга до двери. У порога задержал за плечо.

— Надеюсь, ты окажешься прав, Генрих. И скоро я увижу голову этого Призрака, — Оберст, уже договорив, задержал на друге взгляд. — А добудешь — я бы выставил её у Волги. Для русских. Пусть видят, что их Призрак смертен.

— Это варварство, Курт.

— Это право победителя. — Лангенау усмехнулся. — Тацит писал: после Тевтобурга головы римлян висели на деревьях, а в соседних рощах стояли алтари, у которых приносили в жертву трибунов и центурионов. Херуски знали толк в устрашении.

— Ты всерьёз решил подражать херускам? Древние времена…

Оберст пожал плечами.

— Иногда старые способы очень неплохо действуют на воображение. А у русских оно богатое.

— Что ж… — Рейнгардт всё ещё улыбался, но глаза его оставались серьёзными. — Тогда я тебе эту голову добуду. Обещаю.

Он вышел, прихватив карабин. Лангенау вернулся к столу, налил себе ещё полстакана.

А внизу, в караульном помещении, Рудольф Фогель чистил свой карабин. О судьбоносном для него приказе он ещё ничего не знал.

* * *

Ночь была безлунная, тучи наглухо закрывали звёзды. Только зарево дальних пожаров подрагивало на низких облаках да изредка взлетала над передним краем осветительная ракета.

По разбитой улице, спотыкаясь, шёл немецкий солдат. Шёл тяжело, заметно припадая на левый бок, каждый шаг ему давался через силу. Шинель была пробита, в том месте виднелось темное влажное пятно, а рука прижата к боку. Он то и дело останавливался, переводил дух, оглядывался в темноту за спиной, словно опасался погони, но скоро снова брёл вперёд, к смутно угадывавшемуся впереди посту.

— Хальт! — раздалось из темноты. — Кто идёт?

Солдат замер, с трудом вскинул руки.

— Я немецкий солдат! Не стреляйте! — Голос у него был сорванный и задыхающийся. — Фельдфебель Хоффман! Мой командир… тяжело ранен, нужны люди!

Из-за обваленной стены выступили двое с карабинами наизготовку. За ними угадывалась минометная позиция. Под маскировочной сетью стоял узнаваемый даже в темноте русский сто двадцати миллиметровый миномёт: толстая труба ствола задрана в небо, опираясь на массивную опорную плиту — один из тех трофейных, которыми немцы теперь били по красной армии. Рядом ящики с тяжёлыми минами, у земляной стены лежал пулемёт с коробками лент. Солдат у миномёта было пятеро: унтер-офицер и четверо рядовых. Двое встретили пришельца, остальные встали возле ящиков.

— Черт возьми, откуда вы, Хоффман? — Старший, унтер-офицер, шагнул ближе, положив руку на автомат, висевший на плече. — Среди ночи? Тут передний край в километре. Уж не дезертир ли вы?

— Туда я как раз и направлялся, — Фельдфебель привалился к стене, перевёл дух. — Мы сопровождали лейтенанта Кранца, офицера связи штаба корпуса. Ехали с поручением. За переездом налетели партизаны, из развалин, и расстреляли нас в упор. Водителя убили сразу. Мы отбивались, уходили пешком, прячась в развалинах, будто крысы. лейтенант ранен. Я тащил его сколько было сил, потом он совсем идти не смог, и я положил его вон в том доме, под крышей. Он там истекает кровью. Наконец-то я вас нашёл… Скорее…

Унтер-офицер слушал, а сам щурился, будто силился что-то поймать в чужом говоре. Немецкий у фельдфебеля был гладкий, а всё же перекатывалось в нём что-то южное.

— Погоди-ка. — Унтер приблизился вплотную и попытался в темноте пронзить пришедшего взглядом: — Ты серб, что ли? Выговор у тебя странный.

Фельдфебель запнулся. Всего на миг.

— Из Баната. Фольксдойче. — Он торопливо кивнул. — Выговор так и остался. Господин унтер-офицер, скорее! лейтенант кровью изойдёт. Вот мои документы.

Он полез во внутренний карман и протянул солдатскую книжку.

Унтер взял её, раскрыл, поднёс ближе к свету. Фамилия, звание, печати на месте — в темноте большего всё равно не разобрать.

— Часть?

— При штабе корпуса. Взвод охраны.

Ответ прозвучал чуть позже, чем следовало. На какую-то долю секунды — но унтер это заметил.

Тем временем один из солдат крутил индуктор полевого телефона, бубнил в трубку: «Линден, Линден, ответьте…» Линия молчала.

— Аппарат не работает, — доложил солдат.

— Сами проверим. — Унтер повернулся к своим. — Ты, ты и ты, за мной. Зигмунд, остаёшься при миномёте.

— Скорее, умоляю, — простонал Хоффман. — Он там…

Четверо немцев, унтер-офицер впереди, двинулись к дому шагах в полста. Дом стоял полуразрушенный, с проломленной крышей и пустыми оконными проёмами. Один из солдат щёлкнул фонариком, узкий луч запрыгал по грудам щебня.

— Убери свет, дурень! — зашипел унтер. — Позиции русских близко, на огонёк мину поймаем. В доме посветишь.

Фонарик погас. Немцы, пригибаясь, перебрались через порог, внутрь. Только там, за стенами, унтер разрешил:

— Свети.

Три луча скрестились на полу.

Среди штукатурной пыли и обломков лежал человек в немецкой форме. Лежал на спине, неловко подвернув руку. Под головой натекла тёмная лужа крови, ещё свежая, поблёскивающая в свете фонариков.

— Господин лейтенант… — Унтер шагнул к нему, наклонился. И осёкся.

Это был не лейтенант. Погоны рядового. Голова запрокинута, а лицо странно знакомо даже в этом свете, измазанное в пыли и крови.

— Стойте… — Голос унтера сел. — Да это же Шульц. Клаус. Из хозвзвода…

Он не договорил. Разглядел, наконец, что с Шульцем. Горло у него было раскроено одним длинным разрезом. Кровь ещё стекала.

— Засада!!! — заорал унтер, вскидываясь. — Наза…

Из тёмных углов дома метнулись тени.

Кузьма навалился на ближнего сзади, зажал рот, коротко ударил ножом и удержал, пока немец не обмяк. Второго повалил Ванька и прирезал по-тихому. Фриц забился, и фонарик выпал из его руки, крутанулся, полоснул лучом по стенам и погас.

Третьего и четвертого порезал Леший. Он умело работал ножом и успел убрать двоих почти одновременно. Слышалась только возня в темноте да сопенье. Немцев взяли врасплох со спины. В тесноте группа орудовала ножами, и все закончилось, прежде чем те схватились за оружие. Через несколько секунд всё стихло.

На полу лежали четверо солдат да кашевар Шульц, а над ними, тяжело дыша, стояли бойцы из Дома Потапова.

А за полста шагов, у миномёта, солдат по имени Зигмунд вскинулся на оборвавшийся крик унтера.

— Что там? — Он схватил карабин, повернулся к дому. — Эй! Что у вас?

Из дома не ответили.

Зигмунд сделал шаг, другой, ствол его шарил по темноте. Про раненого серба он на миг забыл, а тот стоял за спиной, тихий, всеми забытый.

— Хоффман! А ну вставай, — бросил Зигмунд через плечо, не оборачиваясь. — Пойдём глянем, что там стряслось. И держись рядом, чтоб я тебя ви…

Он не договорил.

Раненый фельдфебель Хоффман, только что еле стоявший на ногах, шагнул вперёд легко и быстро. Рванул подбородок Зигмунда вверх и полоснул ножом по горлу. Немец опустился на колени, завалился набок.

— Аддио, тедеско. (Прощай, немец. — ит.)

Пьетро вытер нож о немецкую шинель. Тот самый выговор, что унтер принял за сербский, теперь звучал по-настоящему, певуче и мягко.

— Серб… — Пьетро усмехнулся в темноте. — Туринец я, а не серб.

Из дома, пригибаясь, выскользнули ещё трое. Ванька Семибородов, за ним огромный Кузьма Бабаев, следом Леший, привычно вытиравший финку о штанину.

— Живой, макаронник? — шепнул Ванька.

— Живой. — Пьетро уже обшаривал убитого Зигмунда.

Нужно было собрать оружие, карабины, два автомата, Кузьма взвалил на плечо пулемёт с коробками лент, каждый взял по подсумку с патронами. Пистолет унтера Пьетро сунул себе за пазуху.

— Гляди, шоб в пузо не шмальнуло, — тихо хохотнул Ванька.

Тело унтер-офицера оттащили из дома к позиции миномета. Пьетро уложил его лицом вниз, повозился под ним, подсунул что-то, снова примял. Потом задержался у ящиков с минами, устроил между ними ещё что-то.

— Что ты там такое наладил? — пробасил Кузьма. — Что делаешь?

Они то и дело забывали, что их Петька — итальянец, и только потом, уже всё сказав, лепили фразы попроще, будто делали перевод.

— Пусть утром сюрприз будет, — отозвался Морелли. — Кто перевернет тело… Бу-ум! И все ящики, мины — бум!

Ванька беззвучно усмехнулся.

— Пойдём, пока другой патруль на шум не прибежал.

Четыре тени, гружённые немецким оружием, ушли в развалины, к тёмному провалу трубы, что вела назад, к дому Потапова.

Позади остались брошенный миномёт, остывающие тела в доме и унтер-офицер, уложенный лицом вниз у ящиков, а под ним — граната с выдернутым кольцом и мина из ящика.

В доме Потапова эту вылазку подвигом никто не считал. Обычная ночная работа. Сходили в немецкий тыл, сняли минометный расчёт, принесли оружие. Завтра пойдут снова.