Свадьбу наши пожилые молодожёны справили скромно. Без всякой помпы съездили в ЗАГС по месту прописки, а потом был тихий вечер «для своих», который прошёл в просторной полнометражной «трёшке» главврача.

Как руководитель Мамин показал себя лучше, чем я. С накрытием «поляны» он вообще не стал заморачиваться. Все блюда заказал в ресторане гостиницы «Большой Урал», чья кухня и кондитерский цех считались лучшими в городе, а на сервировку стола пригласил свою старшую медсестру из хирургического отделения. В основном все гости были сослуживцы со стороны Мамина. Его дети приехать на смогли. Сын — капитан корабля, ушёл в плавание, а дочь недавно родила третьего ребёнка, и проживает в столице. Ну, и нас было пятеро: матушка, я с женой и Зинаида Марковна с мужем.

Когда Мамин услышал восхищённое замечание нашей соседки, что матушка у меня изрядно помолодела, он лишь недоверчиво хмыкнул, но когда его коллеги ему то же самое начали высказать, причём, каждый в свою очередь, по мере их прихода, то он понял, что на случайность это уже не списать.

Заметив его недоверчивую мимику, и уже не раз вопросительно поднятые брови, я улучил момент, чтобы негромко шепнуть:

— И это пока только мазь работает. Потом эликсир куда более заметный эффект даст.

Свадьбу гости отгуляли скромно. Поздравили, отдарились, потом немножко поговорили о работе, отдали должное блюдам и тортам, даже попробовали потанцевать под музыку своей молодости, и уже в начале одиннадцатого начали откланиваться. И я не стал задерживаться на ночёвку в городе. Спиртное я не пил, а на кордоне у меня три пациента, от которых их врач свалил, пусть и по уважительной причине.

Была и ещё одна причина. Травы, ради которых я в лес бегаю, магически помогая им расти, уже на подходе. А значит пришла пора для товарища Андропова зелье готовить.

Казалось бы, какая разница. Мамин уже видел процесс, но процесс процессу рознь.

Там я сам работал, а тут… Может и вовсе придётся Ратибору управление передать. Очень уж сложное зелье придётся исполнить.

Когда я собрал и подсушил нужное количество трав и произвёл первичную обработку корней, пришёл черёд пациентов. Прошёлся по ним Диагностикой, а потом по двум Малым, а по третьему Средним заклинанием Исцеления. Достаточно. Выдал им настойки, и объявил, что у них три дня на самостоятельное восстановление, считая сегодняшний. Если не просохатят с приёмом настойки, будут жрать приготовленную им еду в три горла и пару раз в день делать лёгкую гимнастику, то через два дня я всех троих отвезу в Свердловск, чтобы отправлялись по домам. Здоровы. Из госпиталя их уже и в этом бы состоянии легко выписали, но я не госпиталь. Не долеченным от меня никто не уйдёт. Парням ещё в гражданскую жизнь предстоит встраиваться, пусть встретят её полностью здоровыми.

Разобравшись с пациентами, я сел на мотоцикл и сгонял к Дубу на пару часов, чтобы полностью восстановить Резерв. Отчего я по лету стал чаще использовать мотоцикл? Ну, люблю я на нём прокатиться, а ещё мне кажется, что мана при езде на нём восстанавливается чуть быстрей, чем в автомобиле. И пусть разница настолько невелика, что я её толком не могу уловить, чтобы заявить об этом уверенно, но моя старая добрая «Ява» по-прежнему со мной и вовсе не покрылась пылью.

Вернулся я после контакта с Дубом под вечер. Резерв был полон до краёв, даже с перехлёстом — такое бывает, когда долго сидишь у корней и не просто тянешь Силу, а входишь с деревом в резонанс. Дуб меня знает, я его знаю, и обмен у нас выходит почти дружеский. Он мне — ману, я ему — немного своей энергии, перетёртой через конструкт в то, что деревьям потребно. Не спрашивайте, что именно. Сам толком не понимаю. Но растёт мой Дуб быстрее прочих, и крона у него гуще, чем у соседей, а это о чём-то да говорит.

Утром я поднялся затемно, ещё до того, как Василий затопил печь в летней кухне. Воланд, свернувшийся калачиком у порога, проводил меня взглядом и зевнул, показав розовый язык. Собаке было лень. Мне — нет. Сегодня тот день, когда я либо справлюсь со вторым снадобьем для Антропова, либо честно признаюсь Ратибору, что взялся за дело, которое мне не по зубам.

Но сначала — покормить пациентов и проверить, как они там.

Парни уже не спали. Один, тот, что с простреленным лёгким, сидел на койке и делал дыхательную гимнастику — надувал через трубочку пузыри в банке с водой. Увидев меня, кивнул и продолжил пыхтеть. Двое других возились на улице за домом, разминали и растягивали ноги. Костыли стояли у стены, прислонённые аккуратно, как музейный экспонат.

— Ну, орлы, — сказал я, раздав им утреннюю порцию настойки, — Сегодня ещё пьём, завтра тоже пьём, а послезавтра — в Свердловск. Готовьтесь к выписке.

— А гимнастика? — спросил тот, что с ещё неважной ногой.

— Гимнастика теперь тебе на всю жизнь. Но это я не вам говорю, а вашим будущим жёнам. Они проследят.

Парни заулыбались. Жёны у них намечались. И матери, которым только скажи, так они глаз не спустят.

Оставив пациентов на Василия, я ушёл в свою рабочую пристройку — ту самую, что мы недавно сложили из шлакоблоков специально под сушку трав и изготовление зелий. Внутри пахло известкой и деревом, но главное — там было сухо, чисто и ни одна посторонняя душа не могла войти без моего ведома.

Стол я подготовил ещё с вечера. Разложил инструменты: три ступки разного размера, фарфоровую и две каменные, набор сит, спиртовку, эмалированный таз для водяной бани, стеклянные палочки, марлю, вощёную бумагу и пузырьки из тёмного стекла с притёртыми пробками. Отдельно лежало сырьё. Уже первично отобранное, но не взвешенное и не перетёртое.

Второе снадобье для Андропова принципиально отличалось от первого. Первое я делал для поддержки почек — пусть оно, по сути, было хоть и сильным, но всё же обычным травяным сбором, усиленным маной на стадии настаивания.

То, что предстояло изготовить сейчас, находилось на совершенно другом уровне. Это было зелье не просто целительское, а, пожалуй, ювелирно изготовленное. Оно должно было не просто поддержать орган, а заставить его перестроиться, запустить регенерацию на клеточном уровне, да так, чтобы при этом не спровоцировать отторжение или, того хуже, бесконтрольный рост тканей.

Бабка Агриппина называла такие составы «государевыми» и говорила, что в прежние времена за одно такое снадобье травник мог получить вольную или, наоборот, лишиться головы, если что-то шло не так.

Я зажёг плиту и поставил на неё таз с водой — пусть греется.

Первым делом нужно было подготовить корень родиолы розовой, золотой корень. Его я выкопал два дня назад на склоне горы Ягодной, выбрав самое сильное растение. Корень был толщиной в большой палец, морщинистый, с бронзовым отливом. Он пах розой и чем-то ещё — чуть землистым и пряным, как дорогой табак. Я нарезал его тонкими, почти прозрачными пластинками и разложил на вощёной бумаге. Пластинки полагалось подвялить ровно до того состояния, когда они теряют ломкость, но ещё не становятся резиновыми. Я проверил пару штук пальцем — гнутся, но не крошатся. Хорошо.

Теперь — самая тонкая часть. Родиолу следовало активировать.

Я накрыл нарезанный корень ладонями и прикрыл глаза. Внутри меня, там, где теперь жил обновлённый конструкт, шевельнулись золотистые нити. Я попросил их — не вслух, а тем самым внутренним посылом, которому меня научил Ратибор. Тепло пошло из центра груди, скатилось по плечу, пробежало по пальцам и ушло в родиолу. Пластинки корня на миг вспыхнули — не светом, а скорее, ощущением света, — и цветочный запах усилился многократно.

Я убрал руку. На вощёной бумаге теперь лежал не просто корень. Он изменил оттенок — стал темней, насыщеннее, и на срезах проступили крошечные золотистые точки, будто кто-то втёр в них мельчайшие блёстки.

— «Не передержи, — раздался в голове голос Ратибора. Сухой и строгий, — Передержишь — получишь стимулятор, а не регенератор. Его сердце такого не сдюжит».

— Знаю, — буркнул я, но мысленно радуясь, что наставник со мной и бдит.

— Знает он, — хмыкнул недодруид, но дальше комментировать не стал.

Я чувствовал его присутствие где-то на границе сознания — он наблюдал, но не вмешивался. Пока.

Активированную родиолу я отложил и взялся за второй компонент — гриб чагу, но не просто чагу, а ту, что я срезал с берёзы, в которую когда-то ударила молния. Такая чага — редкость, она вбирает в себя не только древесные соки, но и отголосок того разряда, что прошёл через ствол. Ратибор говорил, что это «запечатлённый огонь», и в зелье он работает как катализатор.

Чагу я порезал и истолок в каменной ступке до состояния крупного порошка, а потом просеял его через мелкое сито. Тонкая фракция пошла в зелье, ту, что покрупнее, я отложил — сгодится для общеукрепляющего чая, не пропадать же добру.

Третий ингредиент — корень лопуха, но выкопанный не абы когда, а на убывающей луне, и не просто выкопанный, а взятый из земли голыми руками, без железа. Я его заготовил ещё в апреле, выполняя наказ Ратибора почти дословно: пришёл на закате, поклонился на четыре стороны, попросил у земли разрешения и вынул корень, поддев его деревянной лопаткой. Сейчас он лежал у меня в погребе, в ящике с влажным песком, и был всё ещё свеж, будто только вчера вынут. Я наскоблил с него верхний слой, обнажив белую, сочную сердцевину, и распустил её на тёрке в мелкую кашицу, для верности хорошенько перемешав чайной ложкой.

Четвёртым шёл шиповник — точнее, его корень. Шиповниковый корень в этом составе работал как проводник: он должен был доставить активные вещества родиолы и чаги точно в почечную ткань, не растеряв их качеств по дороге. Я его мелко порезал и залил холодной водой, чтобы он дал слизь. Именно она мне будет нужна.

Пятым был спорыш, в микроскопической дозе, чтобы связать все компоненты в единый контур.

Наконец, шестым ингредиентом в дело пошли те растения, которые я так долго выращивал в лесу, дожидаясь пика их спелости. Их добавил уже приготовленной кашицей, едва появились первые пузыри перед началом кипения.

Мешать полагалось безостановочно, и я мешал, чувствуя, как начинает гудеть в пальцах — конструкт отзывался на процесс, подстраивался, выравнивал токи Силы. Через десять минут я ввёл кашицу из корня лопуха, и цвет сменился с зелёного на тёмно-янтарный.

Самый ответственный момент наступил, когда пришла очередь родиолы. Её нельзя было бросать просто так, всю сразу. Я брал пластинки по одной, зажимал между большим и указательным пальцами, на секунду прикрывал глаза и — клал в миску. Каждую отдельно. Двенадцать пластинок — двенадцать коротких мысленных посылов и лёгких касании магией. На двенадцатой я почувствовал, как Резерв дёрнулся и просел почти на две трети. Ничего, я рассчитывал на это. Главное — не остаться совсем пустым, иначе зелье начнёт тянуть из меня уже не ману, а жизненные силы, а это прямой путь свалиться тут же, у стола.

Я накрыл миску крышкой и убавил огонь до минимума. Теперь зелье должно просто томиться на водяной бане ровно час. Не больше и не меньше. Всё это время я обязан сидеть рядом и не отвлекаться, обеспечивая слабое магическое воздействие на варево. Ратибор называл эту стадию «вызреванием тишины». Зелье в это время не просто смешивается — оно как бы думает. Какое странное слово для жидкости, но я понимал, о чём пытался сказать наставник. Если в этот час что-то пойдёт не так — например, вода в бане выкипит, или огонь дёрнется, или в комнату ворвётся Василий с очередной новостью про пескарей, — зелье можно будет вылить в помойное ведро. Получится не регенератор, а отравленная бурда.

Я сидел на табурете, смотрел на ровное голубое пламя плиты и слушал, как в кастрюле что-то едва слышно перешёптывается. Запах за это время менялся несколько раз. От цветочного к пряному, от пряного — к чему-то неуловимому, что я не мог описать, но оно вызывало в памяти ощущение свежевыстиранного льняного полотна.

На пятидесятой минуте явился Ратибор. Не шёпотом в голове, а почти зримо — соткался из воздуха напротив меня, уселся на второй табурет и уставился на ёмкость.

— «Хорошо идёт, — сказал он. — Ровно. Но есть одна малость».

— Какая? — спросил я, не отрывая взгляда от миски.

— «Ты активировал родиолу своей силой. Это правильно. Но конструкт у тебя теперь другой, и сила — другая. Она сильнее, чем ты думаешь».

— И что?

— «А то, что зелье получится мощнее расчётного. Раза в полтора. Для твоего Андропова это не опасно, но есть нюанс. Когда он его примет, его пробьёт. Не в смысле — плохо станет. Наоборот. У него на сутки такой подъём сил начнётся, что он, старый хрыч, может глупостей натворить. Пойдёт, скажем, разгонять своё ведомство лично, с криками и шашкой наголо».

— И что ты предлагаешь?

— «Добавь успокоитель. Траву пустырника, самую малость. Она погасит ему излишнюю горячность, но лечебного эффекта не затронет».

— А ты раньше не мог сказать?

— «А ты раньше не мог родиолу так накачать, что она у тебя стала светиться, как новогодняя гирлянда? — парировал наставник. — Я думал, ты скромнее сработаешь. А ты вон как… капище, видать, не впустую посетил».

Я молча поднялся, достал с полки банку с сушёным пустырником и бросил в миску крошечную щепоть. Зелье на миг вскипело, пошло пузырями, но тут же успокоилось и приобрело окончательный цвет — этакий глубокий медово-золотистый, с лёгкой опалесценцией.

Ровно через час я снял кастрюлю с бани и процедил зелье через четыре слоя марли в кастрюльку поменьше. На выходе получилось около пятисот миллилитров — на курс Антропову хватит с запасом. Жидкость была густая, маслянистая. Пахла она лесом, розами и чем-то ещё — тем самым, что я так и не смог описать.

Я с помощью воронки перелил всё в бутылку из коричневого стекла, укупорил и отнёс в подвал.

Резерв был почти пуст, но на душе спокойно. Ратибор, всё ещё сидящий на границе восприятия, одобрительно помалкивал.

— Ну что, — сказал я вслух, обращаясь не то к нему, не то к Воланду, который тут же возник из темноты, виляя хвостом, — Теперь осталось дождаться Дроздова. Пусть забирает снадобье. И, кажется, я забыл сегодня поесть.

Дроздов приехал на день раньше, чем мы договаривались.

Похоже, он утренним рейсом из Москвы вылетел, но пока до нас на служебной Волге добрался, дело к обеду подошло.

— Рановато вы, — заметил я, когда мы поздоровались.

— Когда команду дали, тогда и полетел, — дал понять Дроздов, что это не ему не терпится.

— Результат-то хоть есть? — чисто из приличия задал я вопрос, так как его ранний прилёт сам по себе был ответом.

— Как сказал один знакомый вам академик: — «Мы наблюдаем ярко выраженную позитивную динамику». На этом, простите, всё. И так лишнего сказал.

— И на том спасибо, — довольно хохотнул я, вспоминая академика Чазова, главврача «кремлёвки», так как никаких других академиков я не знаю и не видел ни разу.

— Поскольку такого гостя, как вы, никто не ждал, обедать будем тем же, чем питаются мои пациенты. Специальных поваров у нас нет, так что едим то же, что и для выздоравливающих жёны готовят.

Когда Дроздов на первое опробовал густую уху из пескарей, а на второе белые грибы в сметане, с порцией холодца, да под свежий ржаной хлеб, взгляд у него затуманился. Он даже на чай с брусникой и мёдом внимания не обратил.

— Чтоб я так жил… — выразил он свои впечатления.

— Если вернётесь из Афгана на костылях, то приглашаю, — сделал я щедрое предложение.

— Э-э, в каком смысле? — проблеял он, пойманный на разнице в контрасте впечатлений.

— Пойдёмте, вашу комнату для ночёвки покажу. Заодно и на зал посмотрите, — поднялся я с места.

Обеденный зал с костылями на стенах, где как раз двое парней вбивали в стену штыри, чтобы уже вешать их попарно, а не в один слой, своё впечатление на гостя произвёл.

— Вы же их за деньги лечите?

— Бесплатно, ещё и кормлю. Но у вас впереди целый вечер и ночь, чтобы у них самих всё выведать, так как ваш брат это умеет, — ухмыльнулся я, — Только не переборщите. Парни только после Афгана и госпиталей. Двое орденоносцы. Да и третьему, как мне кажется, скоро орден прилетит, просто награда где-то в пути задержалась. Поэтому интересуйтесь аккуратно, — дал я ему вполне дельный совет, — А то с них сбудется. Могут и рожу начистить. Они этому неплохо обучены.

— Так может мы сегодня уедем? Я ещё успеваю на ночной рейс, — здраво оценил Дроздов малый смысл расспросов, не сопоставимый со временем задержки.

— Завтра в две машины поедем. Я впереди, с этими парнями, а вы за мной. На девятичасовой рейс успеем.

— Зачем? — одним словом выразил Дроздов многое.

— Нет, злой умысел я не предполагаю, — сразу открестился я от детективных историй и международного шпионажа, — Но если у вас вдруг авария какая, или машина сдохнет в дороге, то мы лишними не будем. Ценой такой задержки может оказаться чья-то человеческая жизнь. Состав, который вы повезёте, уникален. Вовсе не факт, что я в этом сезоне смогу его повторить. Намёк понятен?

— Тогда… Тогда его нужно хорошо упаковать!

— Сама бутылка будет завёрнута в добрую дюжину полотенец и после плотнячком помещена в трёхлитровый эмалированный бидон с крышкой. Его вы и доставите. Тара надёжная. Мы шесть бидонов раскурочили, лупя ими со всей силы по кирпичной стене или бросая их с пятого этажа на асфальт. Ни одного случая повреждений внутреннего содержимого не случилось.