— Василий, ты во вредители решил заделаться? — с усмешкой поймал я своего помощника над тем, как он распарывал картофельный мешок по боковому шву.

— Бредешок сооружаю. Наш, деревенский. Пескарь нынче чересчур умный стал. Не идёт особо в мордушки, — прокряхтел помощник, разрезая сапожным ножом нити по краю мешка, — Сейчас два мешка распорю, потом их в длину вместе сошью, и будет у нас бредень. На пескаря — самое то. Мы, пацанами малолетними, по два ведра за час — полтора добывали. Но мы там отогревались дольше, чем ловили. Вода же у нас холоднющая, сам знаешь.

— Угу, и с чего ты вдруг решил мешки пороть, если вчера мы договаривались за грибами ехать?

— Так твой врач сказал, что увечным, которых он лечит, кал агент нужен. Это когда я ему про уху из пескарей сказал, которая к утру в холодец застывает, и он прям затрясся. Сказал — надо! И побольше!

На осмысление сказанного у меня ушла добрая минута.

— Вась, может быть коллаген? — осторожно спросил я, мысленно перебрав добрый десяток вариантов.

— Может и он, — беспечно отмахнулся мой помощник, — Я в этих мудрёных словах не разбираюсь. Но пескари твоему врачу точно нужны. Ща доделаю бредешок, и можно будет сгонять на затоны, чтобы порадовать увечных. У нас же бродни, а то и вовсе нижняя часть от Л-1 есть. В них иди и палкой по дну стучи почаще. Вот увидишь, мы с первых же трёх затонов целое ведро пескарей для этого агента наловим.

— Коллагена, — машинально поправил я Василия.

Так-то, у меня три пациента прибыли. У двоих были травмы конечностей, у третьего — ранение, проникающее в лёгкое. К счастью, врачи в госпитале сумели его перевести в степень несложных. Осталось вытащить его без долгих последствий. Ну, и костыли двух первых на стену повесить.

И нет, мне вовсе не жалко было сурово эксплуатировать мужика, который через три дня приготовился стать моим отчимом. Всё обследование увечных он почти что сам исполнил. Я всего лишь разок подлил ему немного маны, чтобы Мамин не сомлел раньше времени, и не вырубился.

В конце концов — кто из нас врач? Вот высказав что-то такое я его и оставил с больными, а сам пошёл зелья для них готовить. Но как оказалось, мне ещё и на ловлю пескарей предстоит выйти. Коллаген добывать.

Так-то проблем нет. Мы с Василием надели на себя нижнюю часть костюма Л-1, этакие сапоги — штаны, и смело вторглись в местные воды, поплёвывая на их температуру.

Примитивная снасть из пары картофельных мешков имеет свои преимущества. В нашей мелководной реке она показала себя достойно. Реально ведро пескарей наловили, и быстро. Главное было — успеть перекрыть затон со стороны реки, а потом с максимальной скоростью переть бредень к его выходу на берег. Если что, водорослей мы вытаскивали раз в пять больше, чем рыбы. Зато реку чистим от зарослей, освобождая от застоя и цветения, типа, мы ещё и экологи, оказывается. А я-то думал, что мы маленько в браконьеров превратились. Так. Чисто по-детски. На уровне сельских подростков.

Когда жена на половине пескарей новшество опробовала — купленную на днях кастрюлю -скороварку, вышло вообще всё здорово! Очищенные от чешуи, выпотрошенные и обезглавленные пескари за два часа так разварились, что даже косточки стали съедобны.

А неудачи с мордушками — там косяк от Василия. Он-то рассчитывал, что, пескарь в них сам полезет, но отчего-то хитромудрый пескарь пустые ловушки напрочь игнорировал. И лишь когда мы, по совету Ратибора, снабдили морды краюшками зачерствевшего хлеба, они начали работать, как положено, принося дважды в день по полтора — два десятка матёрых пескариков. Самое то для поддержки бойцов. Не больше, ни меньше.

За зелья омоложения, которые я приготовлю в подарок брачующимся, я взялся лишь вечером.

Зелье омоложения — это вам не отвар от кашля. Тут каждая травинка должна лечь в состав в свой черёд, и не дай Бог перепутать очерёдность или температуру — получится в лучшем случае бесполезная бурда, от которой лицо разве что покраснеет, как с перепоя.

А в худшем… ну, бабка Агриппина рассказывала про одну свою ученицу, которая перепутала корень солодки с купеной, и та так «омолодила» заказчицу, что у бедной женщины потом месяц волосы лезли клочьями. Правда, бабка врать была горазда, но проверять на родственниках я не собираюсь.

Перед изготовлением я получил от Ратибора ценные указания. Часть я уже знал, но было и то, что я услышал от наставника впервые.

Для матушки и Мамина я решил сделать два разных состава.

Не потому, что жениха с невестой нельзя омолаживать одним и тем же — можно, ещё и как можно. Но матушке требовалось убрать усталость, въевшуюся в кожу за годы работы в школе, а Мамину — снять профессиональный врачебный налёт. Тот сероватый оттенок лица, который бывает у хирургов, которые годами дышат спиртовыми парами и больничной хлоркой.

Для матушки я взял за основу снадобья липовый цвет. Но не простой, а тот, что собирал в прошлом июне, на опушке у Дальнего Лога — там липы живут старые, дуплистые, и цветок у них мелкий, но очень духовитый. Для зелья мне нужны были только прицветники — те тонкие, желтоватые крылышки, которые держат сам цветок. В них вся сила. Мягкая, снимающая раздражение. Я отделил их от цветоножек — занятие медитативное. Почти час провозился, но оно того стоило. Прицветники ссыпал в фаянсовую плошку и залил ключевой водой — не колодезной, а именно ключевой, из нашего родника.

Пока липа настаивалась, я занялся следующим ингредиентом — корнем солодки. Его я выкопал буквально на днях. Этакий свежий, и в самом расцвете сил. Сейчас же отмыл и распустил на стружку. Позже всё перетру. Солодка — это по сути своей, проводник. Она обеспечивает доступ других ингредиентов на следующие слои.

Третьей пошла ромашка. Обычная, аптечная, но не покупная в пакетиках, а своя, сушёная у меня на под крышей сеновала.

Я отобрал только сердцевинки — жёлтые, ещё хранящие лёгкий запах лета и яблок. Лепестки оторвал и выкинул. В этом составе они были лишние, дают лишь горечь, а горечь матушке ни к чему. Сердцевинки ромашки я растёр в ступке с каплей миндального масла — не до пасты, а всего лишь так, чтобы они начали отдавать свой эфир.

Теперь самое тонкое место — температурный режим. Липовый настой я подогрел на водяной бане ровно до той грани, когда вода вот-вот зашумит, но ещё не пузырится. В этом деле я уже опытный. В воду ушли и сердцевинки ромашки, и солодковая стружка, их я, не спеша помешивал, создавая ровную температуру всему составу. Прикрыв фаянсовой тарелкой приготовленное, чтобы оно настаивалось, перешёл к снадобью для главврача.

Для него база другая — не липа, а таволга. Её я собирал в том же Дальнем Логу, но не на опушке, а в сырой низине, у ручья. Таволга вообще растение хитрое. На вид — зонтики белой пены, пахнут миндалём, но есть в них сила в них мужская, крепящая. Она убирает не просто усталость, а ту специфическую изношенность, что появляется от ночных дежурств, от нервного напряга, от бесконечного мытья рук спиртом. У Мамина кожа на лице была хоть и ухоженная, но какая-то она безжизненная, словно её каждый день протирали антисептиком. Таволга такое лечит — она пробуждает собственные соки кожи, заставляя кожу снова дышать и жить.

Но одной таволги мало. К ней я, посоветовавшись с наставником, добавил корень девясила, выдержанный в мёде. Девясил я заготовил ещё в позапрошлом году, нарезал кружочками и залил гречишным мёдом — так он и стоял в погребе в закатанной банке, ждал своего часа. Нынче час настал. Мёд я с слил (он теперь сам по себе лекарство, буду по ложечке больным давать от кашля), а сам корень мелко посёк ножом. Он стал прозрачный, янтарный, и пах пряно, почти как имбирь. В зелье он даёт тонус — не то, чтобы кожа подтягивалась, а как-то наполнялась изнутри, что ли. Становилась более упругой на вид.

Для цвета лица я ввёл в состав главврача щепотку лепестков календулы — буквально пять штучек, не больше. Они дают лёгкий золотистый отлив и заодно обеззараживают, снимают микровоспаления, которых на лице у хирурга, часто носящего маску и живущего в центре города, наверняка предостаточно. Календулу я не настаивал, а просто залил вместе с таволгой, чтобы она отдала цвет, но не успела придать горечь.

Оба состава я оставил томиться на водяной бане — матушкин под тарелкой, для главврача под блюдцем — а сам занялся финальным ингредиентом, общим для обоих.

Это была роса. Не та, что собирают с травы на рассвете — такая роса хороша для приворотов, а для омоложения она грубовата. Мне нужна была росная вода с лепестков шиповника. Я её заготовил ещё в июне, в то самое утро, когда шиповник только-только раскрылся и цветы ещё не начали осыпаться. Собирал кисточкой, по капле, в маленький стеклянный пузырёк с притёртой пробкой. Получилось всего ничего — может, полторы чайные ложки, — но этого хватило, чтобы в каждый состав добавить ровно по семь капель. Роса связывает все ингредиенты в единое целое, без неё зелье работает «пятнами» — где-то увлажнит, а где-то вообще пропустит. С росой же оно ложится ровно, как хороший крем.

Когда оба настоя остыли до комнатной температуры, я процедил их через тройной слой марли, смешал каждый с чайной ложкой разведённого настоя прополиса и долго, почти полчаса, растирал каждый в ступке до состояния лёгкого, воздушного крема. Матушкин пах липой и миндалём, а для главврача — таволгой и мёдом, и оба были такого нежного, кремового оттенка, что за один только вид хотелось их съесть.

Я разложил зелья по маленьким стеклянным баночкам, которые заранее прокипятил и высушил на солнце, приклеил на них бирочки из пластыря с буковками «М. А.» и «М. С.» и отнёс в подвал — пусть постоят ночь, созреют. Утром вручу будущим молодожёнам с наказом наносить на лицо лёгкими движениями, от подбородка ко лбу, и ни в коем случае не тереть. Через неделю, пообещал я себе, матушка на вид сбросит лет пять, а Мамин перестанет выглядеть так, будто только что вышел из операционной. А недели через две…

Пока пусть с мазей начнут. Они сработают, как косметическое средство. А эликсир я дней через пять изготовлю. Он поддержит и закрепит первоначальный эффект.

За окном уже стемнело, и я, потянувшись до хруста в позвонках, вышел на крыльцо. Воланд сидел у ступенек и смотрел на меня с выражением глубокого, почти что человеческого неодобрения — мол, опять хозяин с травками возится, а про прогулку для собаки забыл.

— Ладно, пошли, — вздохнул я, и пёс немедленно сорвался с места, разбрызгивая лапами небольшую лужицу перед калиткой. — Только чур в реку не лезть. Я сегодня уже накупался в воде вдосталь, на месяц вперёд. Коллаген в поте лица добывал, весь вымазавшись в иле и водорослях!

Впрочем, Воланду по фиг на мои стенания. Втопил так, что заставил меня на бег перейти.

И лишь спустя минут десять я понял, что это хорошо. Когда ты бежишь, и время и мысли идут иначе, заодно и Сила чуть быстрей восстанавливается.

Вернулись мы почти затемно, и я с ходу ломанулся за баню, где у меня летний душ организован. К счастью, вода там была, и почти что тёплая. Сполоснулся быстро, так как почти не вспотел, бегая, а когда нырнул в баню, чтобы обсохнуть под простынёй, выложенных там на полках, то дверь вскоре скрипнула, и зашла Танюша.

— Спасибо, что мне воды оставил. Жарковато сегодня в теплице было. — Сказала она, и вся из себя ещё мокрая и пахнущая клубникой, уселась мне на колени.

Как мы баню не развалили, и не остались там ночевать, не спрашивайте. Не расскажу. И, кажется, я понял, что имела в виду Агриппина, когда говорила, что жене нужно будет свою силу сливать куда-то. Только сдаётся мне, что у нас с Таней полноценный обмен вышел. Я что-то от неё взял, но и своё ей передал. Но к бабке всё равно заеду. За тот же оберег я ей крепко задолжал.

Хорошо, что мы в лесу живём. Иначе, заметь деревенские, как мы в предрассветных сумерках в одних простынях до дома добирались, держа одежду в руках, точно бы сплетню про призраков по селу запустили. А так — одни собаки в свидетелях.

На следующий день, чуть ближе к полудню, когда майское солнце уже припекало вовсю, я застал матушку и Мамина на веранде. Они сидели за самоваром, пусть и электрическим, и вид у обоих был тот ещё — у матушки в глазах предсвадебная лихорадка пополам с недосыпом, а у главврача печать вселенской усталости, которую он тщетно пытался скрыть за якобы профессиональной бодростью.

— О, наш травник явился, — хмыкнул Мамин, отодвигая чашку. — Василий с утра поведал, каких вы пескарей натаскали для изготовления коллагена. Я чуть ли не поперхнулся, честное слово. Спасибо, конечно, но ты бы его ещё за осетриной отправил. Как он ещё про пескарей и коллаген сообразил?

— А Бог его знает, — пожал я плечами, ставя на стол две стеклянные баночки. — Может, в клубе на лекции по ликбезу просветили. Он парень любознательный. Вот, — я пододвинул баночки поближе. — Это вам. Свадебный подарок, так сказать. Вернее, первая его часть.

Матушка тут же подалась вперёд, а Мамин, наоборот, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня поверх очков тем самым взглядом, каким, наверное, смотрит на студента, заявившего, что он сейчас изобретёт лекарство от всех болезней разом. Скепсиса в этом взгляде было немеряно

— Что за снадобье? — спросила матушка, уже откручивая крышечку с баночки, помеченной буковками «М. А.».

— Омолаживающая мазь. Травяная. Твоя — на липовом цвету и ромашке. А Сергею Иосифовичу — на таволге.

В воздухе поплыл запах — матушкина мазь пахла так, будто в банку закатали целый цветущий июльский луг. Мамин к своей принюхался, и его брови едва заметно дёрнулись вверх.

— Омолаживающая? — переспросил он, беря свою баночку и поднося к глазам. — А механизм действия какой? Ну, мне чисто из профессионального интереса. Таволга, говоришь… мочегонное, потогонное. Антисептик слабый. Календула чувствуется — она регенерирует. Но чтобы омолаживать… Ты уж прости, коллега, но пока всё звучит, как бабушкины сказки.

— Сказки, не сказки, — я присел на свободный стул и взял себе чашку. — А то, что у тебя трое «увечных» на поправку пошли быстрее, чем по всем вашим учебникам и методикам положено — это тоже сказки?

— Там другое. Там — рыбий коллаген, прости господи, вперемешку с твоими отварами. Хотя, — он на секунду задумался, — Механизм действия твоих отваров я действительно не могу объяснить. Но это же не значит, что любая травяная кашка будет работать. Косметика же — она и есть косметика.

— Серёжа, ну что ты пристал к мальчику? — матушка уже успела зачерпнуть кончиком мизинца немного мази и теперь осторожно втирала её в тыльную сторону ладони. — Ты понюхай только! Это же не какая-нибудь фабричная дрянь на вазелине. Я уж чувствую, как кожа шелковистее становится.

— Плацебо, — буркнул главврач, но беззлобно. — Оль, я как врач тебе говорю — это эффект плацебо. Внушаемость — великая сила.

— А ты, значит, не внушаемый? — усмехнулся я. — Тогда давай уговор. Ты, Сергей Иосифович, наноси эту мазь на лицо каждый вечер, от подбородка ко лбу, лёгкими движениями. Не мазками, а именно оглаживая и растирая. Через неделю я у тебя спрошу, плацебо это или нет. А ещё через неделю…

Я выдержал паузу, отпивая чай. Чай был хорош — матушка заварила его с мятой и смородиновым листом, а качественную заварку я им привёз.

— А ещё через неделю, — продолжил я, — Вы оба получите ещё и эликсир. И это будет уже не мазь. Я дам вам эликсир, который нужно принимать внутрь, по пятнадцать капель утром и вечером. Вот он-то и создаст основной эффект.

Мамин молчал.

Я видел, как в нём борются два человека. Один — заслуженный врач, привыкший доверять только клиническим исследованиям, лабораторным анализам и рентгеноскопии. Второй — тот мужик, который собственными руками вытащил с того света десятки людей, но так и не нашёл времени посмотреть на себя в зеркало и увидеть там не хирурга, а просто уставшего пожилого человека, которому молодой парень показывает непонятные фокусы, но они работают. Необъяснимо.

— Эликсир, — повторил он задумчиво. — Внутрь. И из чего же он будет состоять, если не секрет?

— Из того, что я тебе всё равно не скажу, — я улыбнулся, — Но одно могу обещать — спирта в нём будет ровно столько, сколько нужно для экстракции, а не для того, чтобы ты уснул после приёма. Пить будешь с водой. Вкус — горьковатый, но терпимый. Градус меньше, чем в пиве.

— Спиртовая настойка, стало быть, — хмыкнул он. — Ну, хоть что-то знакомое. А то я уж подумал — жабий глаз или перепонки летучей мыши.

— Жабий глаз я для другого берегу, — парировал я. — Для особо недоверчивых пациентов.

Матушка прыснула, а Мамин неожиданно расхохотался — устало, но искренне, сняв очки и потирая переносицу.

Надеюсь, вскоре я его удивлю. Приятно.

— Ладно, чёрт с тобой, ведун, — махнул он рукой. — Попробую твою мазь. Хуже-то не будет. А там поглядим и на эликсир. Но если у меня через неделю вырастет третий глаз, я тебя лично прооперирую. Бесплатно и ректально. И уже — по-родственному.

— Договорились, — кивнул я. — Матушка, ты-то хоть не сомневаешься?

— Я? — она оторвала взгляд от своей руки, которую всё ещё разглядывала. — Я, сынок, уже десять лет смотрю на одно и то же лицо в зеркале и вижу, как оно меняется далеко не в лучшую сторону. А тут — ты и твои травы… Нет, я не сомневаюсь. Я уже чувствую — помогает.

Я не стал ей говорить, что это действительно пока что больше похоже на плацебо — мазь ещё не впиталась как следует, не запустила глубинные процессы. Но я знал и другое: через три-четыре дня, когда липа и солодка доберутся до средних слоёв кожи, когда таволга начнёт будить собственные резервы у Мамина, — вот тогда они оба удивятся уже по-настоящему. А эликсир я сделаю такой, что даже видавший виды главврач забудет про свои двойные слепые методы диагностики и скажет мне простое человеческое «спасибо».

— Значит, так, — я поднялся, допив чай. — Мазь — каждый вечер, после умывания. Не жалейте, но и без перебора. С крупную горошину на площадь ладони — вполне довольно. Через пять дней ждите эликсир. А я пока пойду, у меня там кое-кто ещё не кормлен и не выгулян.

— Это ты про Василия или про пса? — с улыбкой уточнил Мамин.

— Они оба хороши, — хмыкнул я в ответ, — Но пёс хотя бы не изобретает бредни из картофельных мешков и не гоняет меня по затонам за пескарями. Кстати, вы случайно не знаете, кто его об этом попросил? — врубил я бравый дебилизм Швейка, этак пристально разглядывая главврача.

А тот даже не смутился. Вот жеж, послал же Бог родственничка…