Я ел обычные беляши, запивая их ещё тёплым молоком, и на душе было неприлично хорошо.

Беляши — это вам не тот эрзац, который мы везли на Кубу, чтобы сотрудники посольства лишний раз про Родину вспомнили. А после обеда жёны пообещали сесть и пельменей налепить.

От такой заботы у нас с Василием даже глаза повлажнели, грозя выкатить скупую мужскую слезу.

Понятное дело — от насыщенного лукового духа, который якобы до сих пор витает на кухне, но его только мужчины ощущают. Короче, расчувствовались мы что-то на сытый желудок.

Я лежал у себя в мастерской на тюфяке с сеном, закинув руки за голову и прикрыв себя тулупом. Сено пахло летом, хотя на дворе ещё только-только начинало теплеть. Внизу, у бани, возился Василий, что-то бурчал про козла, которого Лена привезла на день раньше, чем обещала. Воланд лежал рядом, положив морду мне на живот, и время от времени вздыхал — то ли от сытости, то ли от сочувствия.

— Ратибор, — позвал я лениво, — А тебе не кажется, что мы с тобой в последнее время мало ругаемся?

— «Тебе заняться нечем?» — отозвался он ворчливо. — «Я, между прочим, перебираю в памяти рецепты. Ты привёз с Кубы семена, о которых я даже не слышал. Мне-то как раз есть чем заняться».

— Вот и я про то. Ты — рецепты, я — про пациентов. А всё остальное как-то мимо. Но чувствую, я что-то упускаю.

— «Не упускаешь. Просто вырос. И теперь не можешь понять, куда себя деть».

Я усмехнулся. Вот умеет он — садануть матку-правду не в бровь, а в глаз.

— Может, и так. Только я не понимаю, кем мне теперь быть. Травником? Так я им и остался. Целителем? Да вроде стал. Но не бросать же зелья.

— «А кто говорит бросать? — он помолчал. — Вот только ты путаешь. Травник и Целитель — не одно и то же, но они и не враждебны друг другу. Один лечит травами, другой — силой. А ты — и тем, и другим. Вопрос в том, что развивать дальше и в какой степени».

— Вот и я о том же. Что развивать? Посоветуй!

— «То, к чему душа лежит».

— Душа у меня к лесу лежит. К тишине. К Воланду. К Тане. А силу мне даёт земля, деревья, Сеть. Но на Кубе я понял, что и без всего этого могу. Выходит, не в лесе одном дело?

— «Получается так, вопрос лишь в уровне воздействия, — поправил меня наставник. — Твоя сила — она в тебе самом. Лес её хоть кормит, но не держит. И если ты хочешь идти в Целители, то лес станет для тебя не источником, а домом. А источником будешь уже ты сам».

— Звучит красиво. А как оно на деле будет выглядеть?

— «На деле тебе надо решить, что важнее: уметь приготовить зелье, которое вылечит десятерых, или самому вылечить одного, но так, как не сможет никто. Это разные пути. И расходятся они всё дальше, с каждым твоим шагом».

— А если совместить?

— «Совмещают те, кто не хочет выбирать. И в итоге не достигают вершин ни в том, ни в другом. Но, — он снова замолчал, — Был в моём мире один человек. Он готовил зелья из трав, которые сам же и выращивал, и лечил ими так, что к нему приезжали за сотни вёрст. И силу свою он вливал и в больного, и в снадобья. И его отвары творили чудеса».

— И что с ним стало?

— «Сгорел. Потому что силушку не рассчитал. Влил в зелья больше, чем мог выдержать сам и выгорел. Но это не значит, что его путь оказался неверный. Просто там, где соединяются две силы, нужно втрое больше ума, а он собрался приготовить снадобий на целую армию, и не абы каких, а по высшему уровню».

Я задумался. Идея вливать силу и в человека, и в снадобье, была мне очень близка. Я вообще-то так это делал — но понемногу, чисто интуитивно. Вот только чтобы осознанно, как Путь, не сподобился.

— То есть компромисс всё-таки возможен? — отошёл я от той лёгкой истомы и удовольствия от ничегонеделания.

Если что — это почти традиция. Помню, как отец чуть ли не каждый вечер так на диване с газетой в руках медитировал.

— «Возможен, если ты перестанешь метаться и начнёшь работать. Не просто лечить, не просто варить — а Объединять. Тогда и Травник не потеряется, и Целитель вырастет. Но учти: это самый тяжёлый путь. И самый долгий. С травами я помогу, а с целительством — твой ученик тебя подтянет».

— Ну, мне не привыкать, — я сел, потянулся. Похоже, труба зовёт. — У меня и в армии не самый лёгкий путь был. И сюда я шёл не по асфальту.

— «Вот и не ной тогда. А пока берись за дело. Сейчас семена кубинские лежат без движения, у тебя же теплица простаивает, а ещё Ирина с Маминым ждут, когда ты им новые техники покажешь. А ты на сене трутнем лежишь и ворон считаешь».

Я хохотнул и слез с лежанки. Воланд спрыгнул следом, недовольный, что его разбудили.

— Пойдём, пёс, — сказал я. — Будем меня к делу приучать. А то наставник совсем распоясался.

— «Я всё слышу», — донеслось в голове.

— Знаю, — ответил я вслух. — Потому и сказал.

И зашагал к дому, где у нас на кухне уже задорно гремели кастрюли. На весь дом пахло тестом и фаршем. Жизнь налаживалась, но в меру поспорить с наставником было и вправду полезно — хотя бы затем, чтобы понять, куда и как идти дальше.

* * *

Самаэль был взбешён. Разумеется, это имя самопровозглашённого лидера, было выдуманным, так как никто не станет всуе называть своё истинное имя.

Зря он, после первых успехов, так громко озвучил свои достижения.

Хотя тогда это казалось единственно верным шагом на пути создания вампирского ковена. Он изобрёл реальную схему снабжения всех, кто его поддерживает, свежей человеческой кровью! И когда его тактика начала давать первые плоды, а число соратников прирастало каждый месяц, одно из трёх молодых Гнёзд, причём самое успешное, вдруг было уничтожено. Жёстко и бесповоротно. В один день.

И пусть потерю в добыче крови можно было как-то объяснить и замаскировать, хотя бы на первое время, но вопрос оказался намного серьёзней.

Четверо самых верных соратников, по его приглашению, отправили своих наследников «на откорм». Оно и понятно. На месте и кровь свежее, и порции побольше. И их убили!

Вот только как теперь выкрутиться, Самаэль даже представить себе не мог. Оттого и улетел тут же, «чтобы разобраться на месте».

Вскоре он вернулся, и сказал, что виновник убыл вместе с женой в другую страну.

Понятное дело, ему не поверили, но когда двое его соратников, сами слетав, это подтвердили, то вопрос оказался лишь отложен по времени.

А дальше у Самаэля последовала долгая череда мучительных раздумий и небольшой череды махинаций.

Допустим, он, как член Стаи, претендующий на лидерство, сам возьмётся отомстить за уничтоженный молодняк.

С одной стороны, вроде и правильно, но глупо. Вернёт ли он этим шагом себе авторитет — а вот вряд ли. Больше того, кое-кто может подумать, что он, Самаэль, ему должен. Но даже и после этого его авторитет, как лидера, не возрастёт. Посчитают, что он признал свои ошибки и попытался за них отомстить, вот только эта месть вряд ли кого порадует.

Кроме того, у него Интуиция сработала. Она прямо кричала, что не фиг к егерю и его жене лезть! Это Смерть!

Так что следующие две недели Самаэль потратил на охмурение родственников погибших и всех остальных, кто готов был его хоть как-то слушать и слышать.

Где с сожалением, где намёками он говорил и говорил о том, что поверил в несмышлёную молодёжь, а они не только сами подставились, но и всю Стаю оставили без старательно выпестованного им источника крови.

Пусть не сразу, но спустя неделю-полторы, многие ему поверили. Голод — не тётка. Моральный перелом в Стае случился ближе к концу второй недели.

Его вина ушла куда-то на второй план, зато недовольство против наследной молодёжи, провалившей проект, начало закипать, как тушёнка в скороварке.

* * *

Нотку тревоги в нашу жизнь внесла бабка Агриппина, к которой мы заехали через день после возвращения, пока фрукты не испортились.

Скромный жемчужный браслет, корзинка с фруктовой экзотикой, семена кубинских пряностей и перцев и бутылка рома. Браслет бабка сразу на руку натянула, поводив на ним ладонью, на что он откликнулся, и про семена всё-всё выспросила. Даже то, что мы, казалось бы и не знали, но вспомнили каким-то чудом.

— Порадовали старуху. Не поскупились на подарки, — проскрипела она, смакуя дольку манго, отрезанного ножом, острым, как бритва, — Но и у меня есть, чем отдариться, — принесла она из кладовки четыре шнурка с какими-то корешками на них.

— Бабушка, что это? — взял я на себя роль переговорщика, так как меж женой и бабкой нет-нет, да искры скачут.

— Нешто не понял? Обереги от нетопырей! Уже в трёх — пяти шагах они слепнуть и глохнуть будут, а на последнем шаге и вовсе, как в кисель попадут.

— Так нет же нетопырей. Мы вроде всех убили! Или нет?

— Это было даже не Малое Гнездо, с теми, кто толком на крыло не встал. Так что ждите «гостей». Ко мне уже совались. Хвастаться не стану, убить, никого не убила, но ожгла сильно. Последний так вовсе чудом сумел уйти.

— Так может тогда к нам и вовсе никто не нарисуется? — спросил я.

— Обязательно прилетят. Ндрав у них такой, мстительный. Но если ты им по сусалам хорошо врежешь, то дорогу к тебе забудут, — зачем-то вскрыла бабка бутылку рома, нюхнула, и глаза у неё заблестели, как у молодой, — Всё. Езжайте, — жестом выпроводила она нас из дома.

Хм, если я подсказки правильно понимаю, то нам нужно готовиться к визиту нетопырей, и на этот раз, более матёрых.

Налёт случился на третью ночь после нашего возвращения. Я как чувствовал — спал вполглаза, а Воланд и вовсе не ложился: то к окну подойдёт, то у двери застынет, уши торчком, шерсть на загривке дыбом. Таня тоже ворочалась, но я сделал вид, что не замечаю. Пусть отдыхает. Мне нужно было, чтобы она оставалась в доме, под защитой оберегов, а не бегала по двору с ружьём.

Первый удар пришёлся на курятник. Нет, не на птицу — на крышу. Словно кто-то сверху швырнул мешок с камнями, и шифер пошёл трещинами. Я выскочил на крыльцо, держа в одной руке карабин, в другой — посеребрённый нож. Воланд рванулся было вперёд, но я придержал его за ошейник.

— Не сейчас, — чуть слышно шепнул я псу. — Пусть спустятся ниже.

И они спустились. Сразу четверо. Крупные, как полноразмерные орлы, с кожистыми крыльями, которые в лунном свете отливали синевой. Они не пищали, не визжали — действовали молча, и от этого было особенно гадостно. Один уселся на конёк бани, двое — на столбы забора, четвёртый и вовсе приземлился на землю, шагах в десяти от меня, и прямо с оттуда уставился красными, как угли, глазами.

— Ну, здравствуй, — сказал я ему негромко. — Что, за наследниками прилетел? Смелый ты, но глупый.

Тварь на земле оскалилась. Я видел, как блеснули клыки, длинные, загнутые, будто недоделанные рыболовные крючки. Остальные молчали, но я чувствовал их злобу.

Воланд зарычал. Я отпустил ошейник.

Первым делом я швырнул светошумовой пакет — не тот, что готовил для прошлого раза, а новый, с двойной начинкой. Целил по тем, кто расселся наверху. Воланд займётся наземным. Вспышка ударила по глазам, и твари, сидевшие на столбах, свалились вниз, точно подкошенные. Тот, что на бане, взмыл вверх, но тут же заметался, ослепший и оглохший. Четвёртый, на земле, дёрнулся вперёд, но Воланд уже был там — вцепился в крыло, повалил, замотал головой, словно с тряпкой играет.

Я не стал ждать, пока остальные очухаются. Выстрелил дважды — короткими сериями по две пули в одну цель, целясь по крыльям. Одна тварь заверещала, вторая попыталась уйти вверх, но посеребрённая пуля сделала своё дело: её повело, закрутило, и она рухнула в высохшую крапиву у забора.

Тот, что был на бане, наконец пришёл в себя и кинулся на меня сверху. Я встретил его ножом — снизу вверх, по диагонали. Лезвие вспороло перепонку, и тварь, потеряв управление, протаранила поленницу и затихла. Четвёртый, последний, всё ещё отбивался от Воланда, но пёс держал крепко, а там и вовсе прижал его к земле. Я подошёл, приставил ствол к голове и спустил курок.

Тишина наступила резко, как после грозы. В ушах звенело, во рту — привкус меди. Я постоял, прислушиваясь. Двор был пуст, только Воланд тяжело дышал, лёжа рядом с убитой тварью, да где-то за сараем кудахтали перепуганные куры.

— Саша! — Таня стояла на крыльце, закутанная в плащ, с ружьём в руках. — Ты цел?

— Цел, — я вытер нож о сухую траву. — Обошлось.

— Всех?

— Всех.

Она подошла, обвела взглядом двор, сморщилась.

— Надо же, какие здоровые. Эти, похоже, из старших.

— Похоже, — я присел, разглядывая тварь. — Но бабка была права. На небольшом расстоянии они слепли и глохли. Видишь, уши у них втянуты? Обереги сработали.

— И всё равно лезли, — Таня покачала головой. — Наглые, как тараканы.

— Уже не полезут, — я выпрямился. — Но на всякий случай усиль защиту. Ту, которая твоя. И скажи Василию, чтобы утром крышу посмотрел. А пока пойду обойду участок. Вдруг кто-то раненый уполз.

— Я с тобой.

— Нет, — я обернулся. — Ты в дом. И не выпускай Василия и Лену.

Таня послушалась, хотя и нехотя. Я же обошёл двор, сарай, баню, заглянул за поленницу и за теплицы. Пусто. Только на снегу, который кое-где ещё лежал в тени, темнели пятна — не кровь, а какая-то маслянистая слизь, оставшаяся от тварей. Я накрыл её пеплом из печи — на всякий случай.

Обошёл кругом и вернулся в дом. Таня не спала, сидела у окна с кружкой остывшего чая.

— Ну как? — спросила она.

— Тихо. Больше никого.

— Знаешь, а я ведь не испугалась, — она посмотрела на меня серьёзно. — Только за тебя. И за Воланда.

— А зря, — я сел рядом. — Воланд этих тварей за обе щеки уминает. А я… я, кажется, опять чуть-чуть подрос.

— В смысле?

— В смысле, что мне понравилось, — признался я. — Не сама драка, а то, как я защитил дом. И то, что все остались целы. Невольно армия вспомнилась.

Таня отставила кружку и прижалась ко мне.

— Тогда давай без «чуть-чуть», — тихо сказала она. — Расти. Только не забывай, кого защищаешь.

Я обнял её, и мы так и сидели, пока за окном не посветлело.

Утром пришёл Василий, покрутил пальцем у виска, увидев тушу у поленницы, и спокойно пошёл за лопатой. День начинался, и нужно было как-то с этим жить дальше. Впрочем, что Василий, что его жена довольно спокойно относились ко всяким чудесам, что творятся посередь тайги.

На тех же приезжих охотников куда как больше действовал вид здоровенного ветрогенератора. Увидев такое чудо в овраге, которое работает, и работает успешно, уже во что хочешь можно поверить. Даже в летающие тарелки.

* * *

Над своим магическим развитием я раздумывал всерьёз и не один день.

Идея начала вырисовываться, пусть и не вдруг.

Пожалуй, мне имеет смысл стать этаким целителем — тяжеловесом. Там и травничество в тему окажется.

Что я подразумевал под тяжёлым весом? Так тут всё просто.

Врачи, оказывающие первую помощь — это лёгкий вес, пусть и со своими градациями.

Средний вес — это когда больной помещён в госпиталь после серьёзной операции, и там на его лечение уходят не одни сутки.

Тяжёлый — там счёт уже на многие недели и месяцы, без особой надежды на выздоровление, хотя бы частичное.

Есть ещё и сверхтяжёлый — это пациенты, фактически списанные медициной, ввиду полной невозможности их излечить.

Вот думал я думал, и сдаётся мне, что последние две категории — самые что ни на есть мои клиенты. Со всеми остальными местная медицина вполне может сама справиться.

И пусть я создал свою систему оценок больных исходя из мерок бокса, зато она интуитивно любому ясна и понятна.

Понятное дело, что внедрять я свои оценки не собираюсь, хотя бы чисто оттого, что их не примут уже обученные врачи, но сама идея целенаправленных градаций может зайти.

Сейчас же у нас как. Любой больной проходит через фильтр терапевтов, в роли которых выступают участковые врачи. И вроде мысль неплохая заложена, но возникает вопрос — а так ли нужно дожидаться прибытия участкового врача, если у тебя острая боль в животе. Аппендицит не дремлет, и если он рванёт, то операция из простенькой превратиться в борьбу за выживание.

Впрочем, всё это частности, а мне для уверенного перехода в тяжёлый класс не помешают отработанные методики, где Целительство и Травничество пересекутся, принося кумулятивный эффект.

— Ратибор, зацени мои идеи? — решил я немного взбодрить наставника.

— «Ты как всегда: сперва набьёшь шишек, потом думаешь», — отозвался Ратибор, выслушав мои раскладки. — «Но в этот раз, признаю, рациональное зерно есть. Ты наконец-то перестал хвататься за всё подряд и начал искать что-то своё».

— Ну, не без твоей помощи, — не стал я отрицать. — Помнится, кто-то мне вчера мозги на место вправлял. Про пути, про развитие, про то, что нельзя сидеть на двух стульях.

— «И ты, конечно, нашёл третий стул».

— Ага. Широкий такой. Тяжёлый. На котором даже вдвоём с пациентом уместиться можно.

— «Не ёрничай. Лучше подумай вот о чём: целитель-тяжеловес — это не просто тот, кто лечит запущенных. Это ещё и тот, кто принимает решения, от которых зависит, жить человеку или нет. Ты готов к такой ответственности?»

Я помолчал. Вопрос был не из тех, на которые отвечают с ходу.

— Готов, — сказал я наконец. — Я в Афгане принимал решения, от которых зависели чужие жизни. И здесь, на кордоне, тоже. Не всегда они были единственно верные, но я всегда старался.

— «Стараться мало. Впрочем, это приходит с опытом. Главное, чтобы ты не возомнил себя богом. Тяжеловес, который не сомневается, — это уже не целитель, а мясник. Пусть даже и с благими намерениями».

— Учту.

— «Учти. А теперь давай по делу. Ты сказал — нужны методики, где целительство и травничество дают кумулятивный эффект. У меня есть пара наработок. Старых, правда, но под твой уровень вполне подойдут. Первая — это когда ты готовишь снадобье не до конца, оставляя его „открытым“, и завершаешь уже в теле больного. Понимаешь? Зелье становится проводником, а твоя сила — завершающим компонентом. Тогда лечение идёт и снаружи, и изнутри, и эффект удваивается».

— А вторая?

— «Вторая сложнее. Ты лечишь не болезнь, а человека. Смотришь не на орган, а на всё тело. Ищешь, где у него слабое место, какая стихия нарушена, какой канал забит. И уже под это готовишь отвар. Не от болезни — от человека. Это дольше сложнее, но и результат глубже».

Я задумался. Второй вариант мне понравился больше — он был какой-то… более правильный, что ли. Не то чтобы я не умел видеть тело целиком, просто раньше не задумывался, что под каждого можно готовить отдельное снадобье. Это вам не рутинная штамповка.

— А если совместить? — спросил я. — Начать с общего, а закончить точечным?

— «Вот это уже разговор», — одобрил наставник. — «Но учти: так работать — это как дрова рубить не топором, а финкой. Тонко, точно, но очень утомительно. Тебе придётся тратить на одного больного по нескольку часов. Иногда — дней».

— Ну, я и не гонюсь за количеством. Мне бы качество.

— «Тогда начинай с простого. Возьми того, кто уже списан, но ещё не умирает. Хронические, тяжелобольные, после операций. И попробуй. Если получится — значит, твой путь верен. Если нет — вернёшься к тому, с чего начал».

Я кивнул. Пациентов таких вокруг хватало — только успевай принимать. Но теперь я буду смотреть на них иначе. Не как на болезни, которые надо вылечить, а как на людей, которых надо собрать заново. По кусочкам.

— Спасибо, — сказал я негромко. — За то, что не бросил.

— «Куда я денусь», — хмыкнул он. — «Ты же без меня опять начнёшь экспериментировать на себе. А мне потом отвечать».

Я усмехнулся и поднялся с места. За окном уже светало, и в курятнике орал петух, которому было глубоко наплевать на все мои магические изыскания. Он просто орал, потому что у него наступило утро и забрезжил рассвет.

И это было правильно.