Вот уж о чём не думал не гадал, так это о том, что смогу улучшить свои способности на другом конце земли. Но вышло, как вышло, что само по себе странно. Отчего-то я был уверен, что для моего магического развития Сила леса — одно из главных условий. Что могло пойти не так? Загадка. И Ратибор вторые сутки молчит.

Вечером я сидел на лоджии, смотрел, как темнеет океан, и пытался выстроить в голове картину, которая не разваливалась бы на куски при её анализе. Пальцы сами отбивали дробь по подлокотнику. Мысли кружились, как мухи над манговой кожурой, и ни одну из них не удавалось прихлопнуть.

Всю дорогу до Кубы я был уверен: моя сила — она от леса. От корней, от земли, от Дуба, от Сети, которую я сам сплёл, как паук паутину. Здесь, среди пальм, океана и каменных набережных, я ожидал в лучшем случае стагнации. В худшем — отката. А вышло так, что я не просто удержался — я прыгнул выше головы. И произошло это не в тишине у костра и не у Капища, а после того, как я вытянул человека с двумя дырками в груди и посечённым плечом. На чужой земле. Без Силы леса. Это ли не чудо⁈

Что-то тут не сходилось.

Я перебрал в памяти тот вечер. Посольство, раненый, чужая кровь на халате, запах йода, спирта и пота. Я тогда не думал, ничего не рассчитывал — просто делал. Спасал. И когда понял, что теряю сознание, успел испугаться не за себя, а за то, что не доведу дело до конца. Потом — темнота. А после — свет. Тот самый, о котором говорила Таня. И ощущение, будто меня разобрали и собрали заново, только теперь не как Травника, а как кого-то другого.

— Ратибор, — позвал я мысленно. — Хватит молчать. Я знаю, что ты здесь.

Тишина. Потом — его голос, негромкий, словно усталый:

— «Я не молчал. Я думал».

— И что надумал?

— «Что ты меня снова удивил. Не тем, что выжил. И не тем, что усиление получил. А тем, что это произошло вовсе не по моим расчётам».

— А по чьим?

— «Ничьим. Спонтанно. Понимаешь? — он помедлил. — Ты не накапливал опыт, не проходил этапы, не готовил тело. Нет, что-то ты делал, но далеко не так, как нужно было для этого этапа. Ты же просто выгорел дотла и лёг спать. И проснулся совершенно другим. Так не бывает. Вернее, бывает, но не у таких, как ты. Это больше похоже на… одержимость. Или на потустороннее вмешательство».

— Чьё вмешательство? — тут я напрягся.

— «Вот и я спрашиваю — чьё? Твоя Сеть? Капище? Камень? Или эта земля? Ты лечил людей на острове, где до тебя лечили жрецы и колдуны. Может быть, они тебя заметили? Взяли и приняли за своего».

— Скажешь тоже, — я хмыкнул, но по спине пробежал холодок, — Если честно, то эта версия звучит не очень здраво. Похоже, ты прикалываешься.

— «Я серьёзен. Ты здесь не просто так. Ты приехал сюда с Силой, а таких, как ты, эта земля не видела давно. И ей, возможно, просто нужно было, чтобы в кого-то всё накопленное выплеснуть — и ты вырос. Может, чтобы ты ушёл после этого, или наоборот, остался и засиял. Вариантов много. Точного ответа я не знаю».

Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

— Допустим. И что мне теперь делать?

— «Жить. Наблюдать. Проверять себя. Ты стал сильнее — это факт. Но цена… цена могла быть выше. И я не знаю, что или чем именно ты заплатил. Это-то меня и тревожит».

— Думаешь, я что-то потерял?

— «Возможно. Или потеряешь позже. Такое усиление без последствий не остаётся. Обычно за него берут часть души, памяти, или удачи. У тебя пока всё на месте, но я не сейчас архимаг, чтобы видеть такие вещи. Я лишь хранитель знаний и зельевар. А тут пахнет иным. Чем-то более сложным».

Мы замолчали. Внизу шумел Малекон, и где-то играла гитара. Мне вдруг стало зябко, хотя ночь была тёплой.

— Скажи, Ратибор, — спросил я наконец. — А тебе самому не страшно? Ну, что я теперь такой?

Он не ответил сразу. Потом в голове раздался его тихий, суховатый смешок.

— «Мне, парень, уже давно нечего бояться. Я умер. А вот тебе — есть. Но знаешь, что странно? Я бы на твоём месте больше радовался. Ты получил то, за чем другие маги встали бы в очередь. И получил не в кабинете и не у алтаря, а в грязной санчасти, весь в чужой крови. Это, если хочешь знать, лучший способ роста — когда не для себя, а для другого. Так что не ищи подвоха. Просто помни, что у любого дара есть свой хозяин. И однажды он может прийти за платой, но это не точно».

С этими словами он замолчал, и я понял, что больше он сегодня говорить ничего не станет. Я поднялся, прошёл в спальню, где Таня уже дремала, и лёг рядом. Она придвинулась во сне, положила голову мне на плечо, и я даже задышал легко и ровно.

* * *

Приглашение на обед с Раулем Кастро нам с женой доставил посыльный в военной форме.

Рановато, всего четыре дня прошло после того, как я с ним закончил. По моим расчётам он лишь через неделю должен был прочувствовать, что такое здоровый организм. Хотя, оба Кастро, те ещё мачо. Невзирая на возраст Фиделя его до сих пор кубинцы гордо называют «жеребцом», и это для них похвала, а ни в коем случае не насмешка. Впрочем, сам Фидель эту репутацию старательно поддерживает, и не только на Кубе.

Если верить слухам, которыми со мной поделился Лоуренс, то после каждого визита команданте в Москву, на Кубу прибывают две — три балерины из Большого театра, на неделю — другую. Разумеется, на отдых.

Эти слухи кубинцы разносят без осуждения, а наоборот, с гордостью. Вот такой у них странный менталитет. Вожак может и делает!

Обед состоялся в загородной резиденции, куда нас привезли без лишней помпы, но с охраной, от которой у меня по привычке чесались лопатки.

Дом стоял среди пальм, белый, приземистый. Стол накрыли на этой террасе, выходящей к морю — по-домашнему, но с размахом: рыба, морепродукты, фрукты, несколько сортов сыра и, конечно, ром, к которому Раулю не прикасался.

Военный министр встретил нас у входа. Одет был по-простому, в светлую рубашку с коротким рукавом, но держался так, будто за его спиной по-прежнему стояли полки. Таня чуть замешкалась, но он сам подал ей руку и что-то сказал по-испански — вежливое, с комплиментом. Переводчица, невысокая женщина в очках, перевела:

— Сеньора сегодня прекрасна, как море в Варадеро.

— Ого, — тихо выдохнула Таня, но справилась и улыбнулась.

За столом разговор сперва шёл ни о чём: о погоде, о рыбалке, о том, как нам понравилась Куба. Я отвечал коротко, стараясь не выдать, что всё ещё перевариваю недавний разговор с Ратибором. Но Рауль не был бы Раулем, если бы не перешёл к делу раньше, чем принесут десерт.

— Александро, — начал он, откладывая салфетку и переиначивая моё имя на испанский лад, — Я не люблю ходить вокруг да около. Ты мне помог. Я это ценю. Но я ещё и военный человек, и у меня есть вопросы, на которые я хотел бы получить ответы.

— Слушаю, — я отставил в сторону бокал с соком манго и льдом.

— Твои снадобья. Те, что ты готовишь для советских солдат в Афганистане. Я знаю, что они работают. Не все об этом говорят, но до нас доходят сведения. У нас на Кубе тоже есть армия. Не такая большая, как у вас, но она есть. И у неё есть проблемы. Жара, тропические болезни, раны, которые долго не заживают. Ты понимаешь, о чём я? И у нас, как и у любой другой страны, есть отдельные элитные части.

Я кивнул.

— Хочу понять, можешь ли ты готовить снадобья для наших людей и какие. Для нашей армии. Не много. Для лучших. Но регулярно.

Я помолчал, глядя на него. Рауль не давил — он спрашивал, но так, что отказ прозвучал бы как-то не по-мужски. Впрочем, я и не собирался отказывать. Дело было в другом.

— Могу, — сказал я. — Но снадобья — это не консервы. Их нельзя приготовить впрок на год. Они требуют трав, времени и… особого состояния.

— Травы у вас не те, — вмешалась Таня, и я мысленно поблагодарил её. — У вас тоже какие-то растут, но не те, которые мы знаем.

— И что же делать? — Рауль перевёл взгляд на неё.

— Есть два пути, — сказал я. — Первый: я готовлю концентраты и время от времени присылаю их с диппочтой. Это возможно, но сложно и дорого. Второй: кто-то из ваших людей учится у меня. Не всему, что я умею, но основам. Тогда он сможет готовить простые снадобья на месте, из местных трав. А я буду присылать только то, что невозможно сделать здесь. И вы снабдите нас зёрнами и саженцами ваших растений.

Рауль задумался. Переводчица замерла, боясь пропустить слово.

— Ученик, — произнёс он наконец. — Это интересно. И кто бы это мог быть?

— Врач. Военный врач. Тот, кто уже умеет лечить, но не боится учиться заново. И он должен быть не из тех, кто боится начальства. Мне нужен смелый человек, который не бросит дело на полпути.

— Я подумаю, — Рауль кивнул. — А пока — по рукам?

Он протянул ладонь. Я пожал её, чувствуя шершавую, крепкую хватку. Где-то рядом тихо щёлкнул фотоаппарат — то ли охрана, то ли кто-то из обслуги. Я не стал оборачиваться.

— По рукам, — ответил я.

Дальше обед пошёл живее. Рауль расспрашивал про Афганистан, про то, как я выживаю в тайге, про медведей и про Воланда. Таня поддерживала беседу, и я видел, что она расслабилась — всё-таки военный министр оказался не таким уж грозным, когда разбирал руками креветок и смеялся над байками про сибирских комаров.

На прощанье Рауль проводил нас до машины и вдруг сказал — уже без переводчицы, на ломаном русском:

— Ты, Александро, береги себя. Такие, как ты, нужны не только Кубе.

Я кивнул, не зная, что ответить. И только в машине, когда мы выехали за ворота, Таня тихо спросила:

— Саш, а ты понимаешь, во что ввязываешься?

— Пока нет, — честно признался я. — Но, кажется, обратной дороги уже нет.

Она вздохнула и сжала мою руку. Море за окном блестело, как расплавленное серебро, а я подумал, что где-то там, на другом конце земли, мой Дуб наверняка уже знает: его хозяин опять сдуру влез в рискованную игру. И, кажется, ему это не нравится.

* * *

Оставшиеся дни отпуска мы провели тихо и благостно.

Филарет лишь трижды ко мне обращался, собирая каждый раз по два — три пациента.

И пусть с лечениями проблем особых не было, то вот с оплатой за них были, и серьёзные. Лишние песо нужно куда-то девать. Мы с женой ещё свои, обменянные на рубли, и полученные, как командировочные не потратили, а тут опять привалило.

Так что повёз нас в очередной раз наш «друг» Лоуренс, в посёлок добытчиков жемчуга.

Каюсь, ничего умного я не придумал и пошёл по проторённому пути — перевёл песо в жемчуг. На этот раз, относительно скромный и почти бюджетный. Выбирал золотую середину — чтобы и выглядел достойно и в глаза, как предмет роскоши, не бросался. Таня помогала.

Кстати, на его машине я за рулём прокатился, и признаюсь, был разочарован. Да, разгоняется она явно быстрей Нивы и даже ВАЗа Мамина, но скорость не чувствуется. Впрочем, больше «сотки» я не поехал. Армандо сразу предупредил, что резина оставляет желать лучшего и не раз проходила ремонт. Такая информация, знаете ли, сдерживает порывы и желание погонять.

Последний день на Кубе вышел тягучим, как тростниковая патока.

Мы проснулись поздно, позавтракали на лоджии, глядя, как океан лениво накатывает на берег, а потом долго и неспеша собирали вещи. Таня складывала платья и ракушки, я перебирал сувениры, прикидывая, что взять с собой, а что оставить в Кармане до лучших времён. Жемчуг уже лежал в самом надёжном месте, в Пространственном Кармане, упакованный в мягкую ткань, и я старался не думать о том, сколько он стоит.

Под вечер мы вышли на Малекон. Ветер, как и в первый день, тянул с океана, тёплый, солёный, пахнущий водорослями и рыбой. Таня шла рядом, держа меня под руку, и молчала. Я тоже не спешил нарушать тишину — она была из тех, что дороже любых слов.

— Армандо звал попрощаться, — вспомнил я. — Сказал, что будет ждать у своего «Шевроле» возле кафе.

— Пойдём, — кивнула она. — Я ему колечко хочу отдать. То, с бирюзой. Пусть племяннице своей передаст, он про неё рассказывал.

Лоуренс и правда стоял у машины — как всегда, в своей светлой рубашке, с улыбкой до ушей. Завидев нас, он распахнул объятия и затараторил по-испански, мешая в кучу благодарности, пожелания и приглашения. Я понимал через слово, но в целом выходило, что мы теперь его русские друзья навеки.

— Приезжайте ещё, — сказал он уже по-русски, когда Таня вручила ему подарок. — Белый песок и мой «Шевроле» будут вас ждать. И рыба тоже.

— Рыба пусть подрастёт, — улыбнулся я. — А мы вернёмся.

Он обнял меня, хлопнул по плечу, а Таню поцеловал в щёку — по-кубински, шумно, но с достоинством. Потом залез в свой дредноут, дважды просигналил и уехал, оставив нас стоять у парапета.

Мы ещё немного побродили по набережной. Солнце садилось медленно, окрашивая дома в медовый свет. В окнах зажигались огни, откуда-то снова звучала гитара, и пахло жареной кукурузой.

— Саш, — Таня остановилась и посмотрела на воду, — А ведь я теперь другая.

— В каком смысле?

— Ну, не знаю… Спокойнее стала. Раньше я всего боялась: людей, города, чужих разговоров. На любого чужого человека ощетинивалась, как на опасность. А теперь иду по Гаване, и мне не страшно. Даже наоборот — интересно. Как будто я не просто сюда приехала, а вернулась. Туда, где мне можно быть собой.

Я обнял её и прижал к себе.

— Это Куба, — сказал я. — Она такое с людьми делает. Особенно с ведьмами.

— Думаешь? — она усмехнулась.

— Уверен. Тут иначе нельзя. Слишком много солнца, — придумал я причину.

Мы постояли ещё немного, глядя, как темнеет океан. Потом Таня вздохнула и сказала:

— Домой хочу. К Воланду. И к печке. И к нашим козам.

— Козы нынче под Леной, — напомнил я, — Думаю, она с ними справится.

— Значит, скоро будут со мной, — ответила она, и я понял, что спорить бесполезно.

Вечером, уже в отеле, мы сидели на лоджии и пили сок манго со льдом. Наш любимый. Внизу шумел город, а у нас было тихо. Я смотрел на Таню, на её лёгкий профиль на фоне тёмного неба, и думал, что за эти две недели она и правда изменилась. Не так, как я, — стала мягче, тоньше. Но всё же мне в ней нравится? Да. И это было замечательно.

— Знаешь, — сказал я, — А ведь мы сюда ещё вернёмся. Не через год, так через два. Но вернёмся. Обязательно.

— Знаю, — кивнула она. — Я же чувствую.

Мы чокнулись стаканами с соком, будто в них было шампанское, и долго сидели так, не разговаривая. Утром предстояло лететь домой, а пока что у нас была целая ночь — тёплая, кубинская, последняя. И она принадлежала только нам двоим.

* * *

Из Гаваны вылетали ранним рейсом, когда солнце только-только начинало подниматься над аэродромом. В самолёте было прохладно, и Таня сразу закуталась в тонкий платок, купленный на рынке, — тот самый, с синими и жёлтыми полосами. Она спала почти всю дорогу, изредка вздрагивая, будто во сне всё ещё шла по Малекону. Я не спал. Смотрел то в иллюминатор, то на неё и всё пытался понять, что изменилось во мне больше — сила или что-то ещё.

В Шереметьево нас встретил Дроздов. Он вернулся в Союз ещё вчера, причём спешил. Одет был в штатское, но держался так, будто вокруг по-прежнему охраняемый периметр.

— С возвращением, — сказал он, пожимая мне руку. — Долетели нормально?

— Как на облаке, — ответил я. — Только из тепла да в холод. Это, знаете ли, с непривычки бодрит. Сейчас пойдём в зимнее переодеваться. С собой у нас не так много.

— Ничего, скоро привыкнете. У нас тут, между прочим, уже весна намечается. Оттепель нагрянула.

Таня зябко поёжилась, и майор, заметив это, предложил подождать в зале, пока подгонят машину. Я не отказался. В зале пахло кофе и мокрыми плащами, и от этого Куба казалась ещё дальше.

— Вас просили заехать в кубинское посольство, — негромко сказал Дроздов, когда мы устроились в углу. — Там вам кое-что передадут. И ещё… — он помедлил, оглянувшись по сторонам, — Наверху довольны. Очень. Ваш визит к Кастро и его брату произвёл на них впечатление и вас хвалили.

— Я не для впечатления работал, — заметил я.

— Тем не менее. Если что-то нужно — говорите. Но не здесь.

Я кивнул. Говорить мне ничего не хотелось, но осадочек остался. Слишком уж быстро из обычного травника меня превращали в «ценного специалиста», а такое, как известно, до добра не доводит.

В посольство заехали на следующий день. Дроздов провёл меня через служебный вход, и уже через десять минут я держал в руках плотный конверт. Внутри — фотографии. С десяток. Те самые, с Фиделем и Раулем. На одной он сидел в кресле, я стоял рядом, оба серьёзные, как на партийном съезде. На другой — жали руки, и Кастро улыбался. Улыбка у него была хорошая, человеческая.

— Тут ещё с Раулем, — подсказал майор, заглядывая через плечо.

Я перебрал снимки. Действительно, несколько штук с обеда: Рауль что-то говорит, жестикулирует, Таня смеётся, я с бокалом сока. Семейная хроника, только вместо дачи — военная резиденция.

— Понравилось? — спросил Дроздов.

— Понравилось. Кстати, одна ваша, вы там на втором плане неплохо получились, — честно сказал я. — Сейчас даже не верится, что я там был.

— А придётся поверить, — он вдруг стал серьёзным. — Потому что есть разговор. Не здесь. Давайте выйдем.

Мы вышли во внутренний двор посольства, под голые ещё деревья. Дроздов закурил, хотя раньше я за ним этой привычки не замечал.

— Кубинцы вами заинтересовались всерьёз, — сказал он, выпуская дым в сторону. — Не только на уровне благодарности. Они хотят ваши снадобья. И не только для армии. У них есть планы по подготовке своих медиков. Неофициально, разумеется.

— Я в курсе. Рауль предлагал ученика.

— Знаю. Потому и говорю. Наверху это не осталось незамеченным. Кто-то считает, что вы слишком сблизились с чужими. Кто-то — что это, наоборот, укрепляет наши позиции. Но все сходятся в одном: теперь вы под особым наблюдением.

— Чьим? — я посмотрел ему прямо в глаза.

— Разных структур, — он не отвёл взгляд. — Не только нашей.

Я помолчал, переваривая.

— И что от меня требуется?

— Ничего. Просто будьте осторожны. Не давайте поводов. И если вдруг кто-то посторонний начнёт интересоваться вашими поездками, разговорами, встречами — сразу сообщайте мне. Любой ценой.

— Любой? — усмехнулся я.

— Почти, — он впервые улыбнулся за весь разговор. — Всё-таки вы нам дороги. Как специалист.

— И только?

— И как человек, — добавил он тише. — Но это уже не для протокола.

Мы постояли ещё немного. Сигарета догорела, и Дроздов выбросил окурок в урну.

— Фотографии оставьте себе, — сказал он. — Только не показывайте никому без нужды. Особенно те, где вы с Раулем. Сами понимаете.

— Понимаю, — я убрал конверт во внутренний карман. — Спасибо.

— Не за что. И ещё… — он замялся. — Супруге от меня отдельное спасибо. Держалась она отлично. Не каждая женщина так спокойно перенесёт обед с военным министром.

— Она у меня особенная, — ответил я, и это была чистая правда.

К Тане я вернулся в гостиницу уже затемно. Она сидела на кровати, листала журнал и что-то мурлыкала себе под нос. Увидев меня, отложила журнал и улыбнулась.

— Ну что, засветился?

— Есть немного, — я сел рядом и показал фотографии.

Она долго рассматривала их, потом отобрала ту, где мы с Фиделем жмём руки.

— Эту — в рамку, — решила она. — Дома повесим. В бане.

— В бане? — я рассмеялся. — Там и так висит портрет медведя, которого я не убивал.

— Значит, рядом. Пусть все знают, что мой мужик не только медведя, но и Фиделя не испугался.

Я обнял её, и на душе стало легче. Всё-таки какие бы игры ни велись наверху, пока у меня есть она, есть Воланд и есть тайга, я не пропаду. Остальное — суета.