«Командирские» часы, как и позолоченную «Чайку» мы потратили перед обедом.

Появилось вдруг желание переселиться в номер получше и с работающим кондиционером. Но взятки в виде часов не хватило, пришлось ещё и прилично доплатить за более дорогой номер. Чисто по прейскуранту отеля. И это был номер для новобрачных! В два раза больше нашего! С громадной лоджией, большой ванной комнатой и безразмерной кроватью!

Таня, увидев всё это барство, лишь поморщилась, а мне захотелось проникнуться духом зажравшейся буржуазии. Просто интересно стало — зачем им весь этот пафос? Реально удобно или кич?

Из того, что я выяснил, скорей второе. Хотя утренний кофе на лоджии с видом на море — это хорошо!

После обеда мы с женой часок погуляли, а потом решили опробовать сиесту. Так-то, для Испании и Кубы это вполне традиционный ритуал. Но у нас заснуть не вышло, зато время неплохо провели.

После раннего ужина у меня было трое пациентов от Филарета, двоим из которых потребовалось лечение и эликсиры.

А чуть позже меня отвезли к Раулю. Брату Фиделя и военному министру Кубы, если упростить сложности перевода с испанского.

Со здоровьем у него чуть похуже. Было. Но два Средних Исцеления, в печень и поджелудочную, ситуацию заметно улучшили, а потом я назначил ему курс лечения. Необременительный.

— Мы вам что-то должны? — спросила у меня бывшая пациентка, которая оказалась дочерью Рауля, когда я закончил все свои действия.

— Свяжитесь с врачом посольства Елизаровым. Я прибыл по его приглашению, — дипломатично отошёл я от вопросов с оплатой моих услуг, — И от фотографии с пациентом я бы не отказался.

Я бы и упоминать про оплату не стал, если бы не подстава с отдельно взятым гидом, про которого тот же Рауль скорее всего знает. А если и не знает, то это лишь вопрос его невысокой компетенции.

Через день, после обеда, когда я подбил итоги «честно нажитого», мы созрели на повторное посещение жемчужной фермы.

Девять с лишним тысяч песо тратить не куда. И обратно в Союз их не ввезти, нельзя.

Сигары и ром… так они и так стоят у нас копейки. И я даже не представляю себе, сколько кубинского неликвида можно накупить на девять тысяч песо, если упереться в эти позиции.

Поэтому — жемчуг! Для жены и матушки. И нет, не для перепродажи.

Но там уже и «подарочные» фотоаппараты с часами в ход пошли, что существенно повлияло на выбор особо качественного жемчуга.

Короче, купил, и не только для себя.

Да, его на выезде нужно будет задекларировать и подтвердить, что он куплен на ввезённые средства и легальные доходы.

С легализацией финансов у меня сложности.

Впрочем, этот вопрос один из последних, которые меня волнуют.

Я ничего официально вывозить не собираюсь. Своё вывезу в Пространственном Кармане, а заодно от души напихаю полные карманы писек тем, кто попробует меня поймать.

Все оставшиеся дни мы с женой отдыхали, наслаждаясь морем, солнцем и фруктами. И номер для новобрачных в тему зашёл. Мы за день порой неоднократно срывались друг на друга, словно в первый раз. И это было без всякой мистики… Ну, я так думаю…

— Тань, ты только не смейся, — начал я, когда мы утром устроились на лоджии с чашками кофе. Внизу, за перилами, уже гомонила Гавана, а перед нами расстилался океан — синий, маслянистый, с белыми барашками у самого берега.

— А что такое? — она отставила чашку и с интересом уставилась на меня. — Ты опять что-то задумал?

— Да нет, я просто подвожу итоги. За всё время здесь я заработал больше, чем за последние полгода год в лесу. И это при том, что я, считай, ничего не делал — так, поговорил с людьми, помахал руками, продал несколько бутыльков.

— Ну, не так уж и ничего, — она покачала головой. — Ты Фиделя лечил. И брата его.

— Тоже мне, подвиг. Они оба здоровее любого члена нашего Политбюро будут. Просто одному борода понадобилась, другому — поджелудочная. Скука смертная.

Она рассмеялась и потянулась за булочкой. Номер для новобрачных действительно оправдывал название: мы вели себя в нём, как молодожёны, хотя и без всяких там сердечек и лепестков роз. Просто было хорошо. Впервые за долгое время — по-настоящему хорошо.

После обеда я снова уехал к Раулю на повторный сеанс — на этот раз без Дроздова. Машину прислали от посольства, но охрану военного министра я уже знал в лицо и не дёргался, когда меня вели по коридорам. Рауль выглядел бодрее, чем в первый раз, и даже улыбнулся уголком рта, когда я сказал, что курс он может считать начатым, но я всё. Дальше только снадобья.

— Врач из посольства передаст вам всё необходимое, — закончил я. — Три недели, и о поджелудочной можно забыть. Но спиртного — ни капли. Даже рома. Особенно рома.

— У нас на Кубе это почти святотатство, — заметил он через переводчика, — Но я и русскую водку люблю. Пусть понемногу.

— У вас на Кубе всё, что не политика, — святотатство, — отшутился я и тут же пожалел: переводчик замялся, но Рауль вдруг коротко рассмеялся.

— Ты странный, — сказал он. — Но мне нравится, как ты работаешь. Без лишних слов.

Я кивнул, стараясь не выглядеть слишком довольным. Лишних слов я и сам не любил. А то, что мне удалось дважды за неделю вызвать улыбку у людей, которых охраняют пуще Генсека, — так это просто бонус.

Вечером мы с Таней снова гуляли по Малекону. Она надела новое платье — лёгкое, с каким-то тропическим рисунком, купленное на местном рынке, — и выглядела в нём так, что кубинцы оборачивались. Но теперь я не злился. Пусть смотрят. Пусть завидуют. У меня, может, и не самая красивая женщина на острове, но уж точно самая любимая.

— Саш, — она вдруг остановилась и взяла меня за руку. — А ведь мы с тобой ни разу не танцевали.

— Танцевали, — возразил я. — У матушки на свадьбе.

— То не считается. Там была не музыка, а мука. А тут… Ты послушай.

Я прислушался. Где-то неподалёку, у открытого кафе, трое музыкантов играли что-то медленное, тягучее — не то болеро, не то просто старую кубинскую мелодию. Гитара, маракасы и низкий голос певца, который выводил слова, как боженька.

— Потанцуй со мной, — попросила она.

— Прямо здесь? — я оглянулся.

— Прямо здесь.

И я обнял её, и мы закружились на тротуаре, под этой незнакомой музыкой, под светом фонарей и равнодушный плеск волн. Таня прижалась щекой к моей груди и закрыла глаза, а я вёл её — не очень умело, но старательно, как учили когда-то на танцах в клубе. Кажется, тогда я отдавил половине девчонок ноги, но сейчас, в этот вечер, у меня всё получалось.

Когда музыка кончилась, нам похлопали. Несколько пар, сидевших у кафе, зааплодировали, а старик с гитарой подмигнул и что-то прокричал по-испански. Я не понял слов, но догадался: «Бери её, парень, и не отпускай».

— Вот видишь, — сказала Таня, раскрасневшаяся, счастливая. — А ты боялся.

— Я не боялся, — ответил я. — Просто не знал, что ты так умеешь.

— Я много чего умею, о чём ты не знаешь.

— Ну, тогда нам есть чем заняться до конца отпуска.

Она рассмеялась и потянула меня дальше — к парапету, к морю, к солёному ветру. И я шёл за ней, как дурак, улыбаясь во весь рот, потому что в этот момент всё было именно так, как надо.

Ночью, уже в номере, когда мы лежали на огромной кровати, прикрывшись лишь тонкой простынёй, Таня вдруг спросила:

— Саш, а мы вернёмся сюда?

— Вернёмся, — пообещал я. — Через год. Или раньше. Как только дела позволят.

— А если не позволят?

— Тогда придумаем что-нибудь. Не век же в тайге сидеть.

— А мне нравится в тайге, — она приподнялась на локте. — Но тут тоже хорошо.

— Тут море, — сказал я. — А дома — лес. И Воланд.

— И Воланд с Лампой, — согласилась она и положила голову мне на плечо. — Я скучаю по ним.

— Я тоже.

* * *

По моей просьбе Армандо дважды организовывал нам рыбалку.

Первый раз выехали на барракуду и групера, а второй раз на мелководье, где я поймал рыбу, под названием бонфиш. Очень красивую и необычайно быструю. Вытаскивать её, под прыжки и виражи, было весело!

Уловы мы отдавали Лоуренсу, чему он был рад. Нам же нужны были только фотографии и впечатления.

К слову сказать, ничего особо трофейного, по кубинским меркам, мне не перепало. Здесь такими экземплярами только посмешить. Опытные кубинские рыбаки скажут — это мелочь, и будут правы. Зато наших рыболовов фотографии впечатлят. Барракуда больше метра, групер на сорок килограммов и метровый красавец бонфиш, с очень большими размашистыми плавниками. Будет, чем в Союзе похвастаться, не упоминая, что это далеко не трофейные экземпляры.

Мы не поленились и съездили на Варадеро. И даже заночевать там решили, когда осмотрелись и прониклись.

Райское место! Климат, пляжи и кухня… После каждого слова хоть ставь три восклицательных знака, так они здесь были хороши. Если Тане аяико зашёл, этакий густой супчик из мяса и различных овощей, то я на морепродукты приналёг. Их тут много, они недорогие, и готовят их с фантазией. В качестве алкоголя неплох оказался дайкири — любимый напиток Эрнеста Хемингуэя.

Но ни я, ни Таня, свой фужер так и не допили, перешли на сок манго со льдом. Оно вкусней и полезней, а дури нам и своей хватает.

Когда разомлевшие и благостные мы вернулись в Гавану, то не успели даже к себе в номер зайти, как следом в двери забарабанил Дроздов.

— Где вы были⁈ — почти прошипел он, едва захлопнув за собой дверь.

— Варадеро понравился. Решили переночевать, — спокойно ответил я, улыбаясь.

— В посольстве раненый. Тяжёлый. Два огнестрельных. Врач в панике, говорит, не вытащит, и до Союза не довезём. В местный госпиталь поместить нельзя.

— Почему?

— Это советник по культуре, — уставился взглядом Дроздов мне куда-то в переносицу.

Подлый приёмчик, когда не в глаза, а на переносицу смотришь, но я тоже так умею, отвечу при случае.

— А-а… коллега, — понимающе кивнул я в ответ, — Через десять минут буду готов.

Так-то, классика. Третий советник «по культуре» — это всегда или шеф разведки, или лицо, которое резидента имитирует, отвлекая на себя внимание.

— Поедем или пойдём? — вышел я, уже переодетый и с саквояжем на ремне, перекинутом через плечо.

— Почти побежим, но незаметно. Ехать дольше выйдет.

И мы пошли. Быстро. К счастью, сиеста ещё не закончилась и народа на улицах было немного, да и те — сонно-варёные.

Мы, как два торпедных катера, рассекали нечастые скопления людей, и улыбаясь, делали вид, что быстрая ходьба — это наш конёк.

Добрались действительно быстро, и пяти минут не прошло.

— Коллега, что у нас тут? — отмыв руки и надев халат, ворвался я к Елизарову.

— Плечо я почти купировал, а что со сквозным ранением лёгкого делать, ума не приложу.

— Сквозное — это хорошо, — потёр я руки, приступая к диагностике, — Кстати, а у вас нет случайно кислородных подушек?

— Позавчера две обновил, у нас астматик… — тут я его прервал.

— Обе сюда! И начинайте его подпитывать!

— Что вы собираетесь делать? — примчался Филарет с подушками, умело пристраивая их у головы раненого.

— У нас есть две шикарные дырочки, — начал вещать я в ответ, — Сначала мы через переднюю выведем осколки ребра, которое было немножко задето, а потом кровь и воздух. Во, готово. Салфетки. Теперь эту дырочку закрываем, и смазываем моей мазью. Переверните пациента, — поднял я руки над столом, чтобы их не пачкать, — Теперь закрываем выходное отверстие, предварительно его почистив, а внутренности освободим от излишков крови и воздуха, чтобы потом накрыть всё моей мазью. Ставим поверх раны заплатку, чтобы сохранить действие мази подольше, и начинаем заниматься плечом. Упс-с… а там у нас пуля застряла! Достать сможете, или лучше мне?

— Давайте уже вы, — потея, выдавил Филарет.

— Сейчас я её выведу, но готовьте тампоны, и много. Там кость раздроблена, и вдруг мне её не восстановить. Крови будет изрядно.

— Он и так много потерял!

— Это восстановлю, — отмахнулся я от незначительной проблемы, раздумывая, как восстановить раненому повреждённые сухожилия и нервные окончания, пока не нашёл решения.

Да, оно спорное. Кумулятивный эффект мазей, зелья и заклинания. Но если всё правильно прикинуть, то должно сработать!

— Ну что? — нетерпеливо подскочил Дроздов, когда я вышел из санчасти посольства.

— Всё хорошо. Живее всех живых, — проворчал я, стаскивая с себя влажный халат.

Там непонятно, чего больше, моего пота или чужой крови.

— Когда его в Союз можно будет переправить?

— Зачем? Из-за того, что его раскрыли? Так у него и без этого должность понятная. Пусть дальше работает. Просто завтра дайте ему выходной, а уже послезавтра пусть вкалывает. Здоров, как бык.

— Так он же раненый. Посольские уже дважды собирались на похороны скидываться.

— На свои пусть скинуться, но не в мою смену, — буркнул я, и меня почти повело.

Так-то нормально я выложился.

— У вас супер-задание: немедленно доставить меня к жене! — ткнул я пальцем в Дроздова, а дальше ничего не помню.

То ли я заснул, то ли сознание потерял.

Как позже выяснилось, заснул. Почти на сутки. Да так, что меня добудиться не могли.

Но когда проснулся и пришёл в себя…

Если совсем коротко, то прошлый и нынешний Я — это как Танин мопед и моя «Ява».

Может, чуток притянул за уши, в свете наступившей эйфории, но разница настолько велика, что не заметить её просто невозможно.

Проснулся я оттого, что в лицо бил солнечный свет, а на языке стоял вкус перезрелого манго. Таня сидела рядом, на краю постели, и смотрела на меня так, словно я вернулся с того света. Ну, если честно — я оттуда и вернулся, скорей всего. Почти по краешку пробежал.

— Сколько я спал? — спросил я у неё, и мой голос прозвучал хрипло, будто из-под одеяла.

— Сутки, — жена погладила меня по небритой щеке. — Даже не шевелился. Я уже собиралась своими способами на тебя подействовать, но сдержалась.

— Не надо способов, — я сел, и тело отозвалось странно: не болью и не усталостью, а какой-то новой, пружинящей лёгкостью. Словно внутри мне всё заменили — суставы, мышцы, даже кровь стала другой, гуще и быстрее.

Я прислушался к себе. Резерв восстановился полностью, но дело было не в нём. Внутри, на уровне солнечного сплетения, что-то сместилось, перестроилось. Конструкт, который я привык ощущать как клубок нитей, теперь развернулся в нечто иное — плотное, многослойное, с чёткими гранями. Как если бы из мотка пряжи вырос кристалл.

— Тань, — я поднял руку и посмотрел на ладонь. — Я, кажется, сильно изменился.

— Я заметила, — она усмехнулась, но глаза остались тревожными. — Ты даже во сне светился.

— Что?

— Вот как сейчас, только сильнее. Лёг на спину, а от тебя — тепло и свет, как от печки. Я боялась, что ты умираешь, а это, оказывается, другое.

— Другое, — согласился я, сжимая и разжимая пальцы. — Это, как я догадываюсь, рост!

Позже, оставшись один, я позвал Ратибора. Тот отозвался не сразу — видимо, тоже пребывал в некотором замешательстве.

— «Ты выложился в ноль», — прозвучал его голос в голове. — «Не просто потратил ману — выжег из себя всё, до самого дна. А потом уснул. И твой конструкт, оставшись без контроля, перестроился сам. Такое редко случается. Обычно это ломает людей. А тебя — вылечило».

— Я стал сильнее?

— «Ты стал иначе устроен. Теперь ты не просто Травник, который умеет немного лечить. Теперь ты Целитель. Настоящий. Тот, кто может вытягивать людей, даже когда их уже поделили на органы, признав безнадёжными».

Я хмыкнул. Звучало внушительно, но я не спешил радоваться.

— И что теперь? Мне всех подряд лечить?

— «Нет. Теперь тебе нужно научиться жить с этим. Твоя Диагностика стала глубже. Малые Исцеления — сильнее. Средние… Средние теперь требуют меньше Силы, а дают значительно больше. И, возможно, ты дорос до следующих уровней. Но это я проверять пока не советую».

— Почему?

— «Потому что Большое и Великое Исцеление вытягивает не только ману. Оно забирает часть жизненной силы. Убьёшь себя, если без подготовки».

Я запомнил.

Всё же понятно сказано. Заклинания стали более весомыми, но и платить за них предстоит чуть иначе, чем раньше.

Остаток дня я провёл, пробуя свои новые возможности понемногу: сканировал случайных прохожих, находил у них мелкие болячки, а пару раз — помогал, не спрашивая.

Одному старику на набережной, который хромал, стало легче уже через двадцать минут после того, как я незаметно прошёлся мимо и «подтолкнул» его колено.

Девушке с обожжённым плечом, торговавшей сувенирами, я ненароком «снял» красноту, просто прицениваясь к ракушкам. Она, кажется, ничего и не заметила, только потом удивлённо потрогала кожу.

Вечером я вернулся в номер и сел в кресло на лоджии, глядя, как солнце плавится в океане. Таня подошла сзади, положила руки мне на плечи.

— Ты теперь как новый, — сказала она. — Даже смотришь на всё по-другому.

— Я и чувствую по-другому, — признался я. — Как будто до этого смотрел на мир через запотевшее стекло, а теперь его протёрли.

— И как тебе?

— Пока непривычно. Но, кажется, мне нравится.

— Только не зазнавайся, — она легонько щёлкнула меня по уху. — А то знаю я вас, целителей.

Я рассмеялся и притянул её к себе.

Внизу шумел Малекон, и кто-то опять пел под гитару и маракасы.

Куба не менялась. А вот я — да.