Получив статус «неприкасаемого» и корочки КГБ, я всерьёз задумался. Если раньше я если что-то и строил или улучшал, то всегда с поправкой на то, что рано или поздно найдётся самодур, которому понравится моя усадьба, а её впору уже и так назвать, после того, сколько я тут понастроил, и попробует это всё себе отжать. Но всегда была возможность забрать всё оборудование, которое я смогу увезти к Тане в её сельский дом.

Какую-то гарантию давали обкомовские связи, но особо я на них не рассчитывал, так как там все услуги, кроме излечения рака, были щедро оплачены. Зато теперь…

— Василий, вроде дождь собирается?

— Успеют заскирдовать, что я сегодня накосил, — оценил помощник набегающие тучи.

— Домой работников повезёшь?

— Придётся. Если утром распогодится, после обеда обратно их привезу.

— Ты найди-ка по пути нашего строителя. Скажи, у меня ещё работа есть. Дом для охотников нужно построить из шлакоблоков, и мне специальное сушильное помещение для трав. Пора уже серьёзно ими заняться. Профессионально. Значит и сушка должна стать правильной. Так, давай-ка я тебе деньги для работников выдам и подарки. Мужикам одеколон «Ермак», и тётке Глаше духи «Наташа».

Свердловская косметическая фабрика «Уральские самоцветы», после модернизации, проведённой французской фирмой Лореаль, стала выпускать очень приличную продукцию и по вполне доступной цене. В сельпо этих новинок пока нет и ещё долго не будет, а зная селян, они не преминут хвастануть полученными подарками. Так что двадцать рублей, потраченных на подарки мне ничуть не жаль. Зато потом никаких трудностей с наймом работников не будет. В очередь встанут. Слухи мухой разойдутся — егерь щедрый. Платит честно, да ещё такие подарки дарит, которых даже в магазинах Красноуфимска не найдёшь.

Смешно, конечно, но я от жены узнал, что до знакомства со мной она в областном центре всего четыре раза была, и то два из них, со школьными экскурсиями в Театр Кукол и Театр юного зрителя.

И нет, жена моя вовсе не исключение. Просто не любят селяне город. Нечего им там делать. Чужими себя чувствуют. Не умеют они в нём жить. Да и дорого. Билеты на автобус купи, за кровать в Доме крестьянина заплати, а ещё и за завтрак денег отдай… Два червонца, как с куста за одну поездку, а на них неделю — полторы всей семьёй можно прожить, если ты у себя. Ещё и на флягу браги останется. Ту, что на сорок литров. С молочной фермы добытую. У каждого справного хозяина таких фляг не меньше пары припасено. А уж если мёд удастся раздобыть…

Угостили меня как-то раз медовухой старики из Зобнино. Странный напиток. Голова соображает ясно, а ноги идти отказываются. Впрочем, отпускает быстро.

На самом деле я себя всеми этими мелкими хлопотами отвлекаю от вопроса — идти или не идти к Капищу?

Вроде бы бабка Агриппина оберег всучила, и наставник мысленно ручонки потирает, а мне слегка ссыкотно. Ну так, в меру. Очень уж не хочется стать слюнявым дебилом и пускать пузыри изо рта. У меня вроде и так всё неплохо, зачем мне этот рискованный вояж?

Ага. Сам себя уговариваю и сам себе не верю. Первый раз такое со мной. Знаю же, что пойду…

Подходящее время появилось прямо на следующий день — зарядил мелкий дождик, который то прерывался, то снова начинал.

Я свистнул Воланду, набросил для него накидку на сиденье, а сам сгонял в дом за плащом с капюшоном.

— Ну, что, дружище, поедем? — спросил я у собаки, — Только ты ко мне без дела не лезь. А если увидишь, что я упал, вытаскивай, — на полном серьёзе выдал я инструкции своей собаке.

Воланд у меня хоть порой и косит под малолетнего дебила, но, когда с ним строго разговариваешь, всё понимает.

Я его лишний раз не напрягаю, и он отвечает пониманием.

Выехали мы затемно. Не потому, что я мистик, и мне позарез требовался рассветный туман — просто чем раньше управимся, тем больше шансов, что никто нас не хватится. В сельской местности новости расходятся со скоростью лесного пожара, и даже моя «неприкасаемость» не спасёт от кривотолков, если кто-то заметит, как егерь с собакой уходит в болота без ружья.

Воланд сидел на переднем сиденье Нивы с таким видом, будто всю жизнь только и делал, как сопровождал своего хозяина на тёмные ритуалы. Умная морда, уши торчком, взгляд явно не собачий, какой-то оценивающий. Я не соврал, когда говорил про серьёзный разговор. Он действительно слышит интонацию и отличает пустую болтовню от приказа. Сейчас это был приказ. Даже два.

К урочищу, где находится капище, по нормальной дороге никак не добраться не получалось.

Я свернул с грейдера на едва заметную колею, зажатую с двух сторон осинником, и пополз на пониженной, чувствуя, как колёса месят глину пополам с прошлогодней листвой. Нива справлялась, но рычала недовольно. Километра через три колея исчезла вовсе, и я заглушил мотор под старой берёзой — её, похоже, когда-то ударило молния ударила, и она так и росла двумя стволами, словно вилы, воткнутые в землю великаном. Отличный ориентир.

Дальше пойду пешком.

Места здесь глухие, нехоженые. Но я не по такому ходил.

Ноги сами обходили лужи, сами находили опору на замшелых валунах.

Воланд держался левее и чуть сзади. Без команды. Я даже не оборачивался — слышал его дыхание и шорох мокрой травы под тяжёлыми лапами.

Примерно через полчаса мы вышли к краю болотной низины. Тут дождик уже не моросил, а висел в воздухе тонкой водяной моросью — не то оседал, не то поднимался от мха обратно. Комары ещё не проснулись, но какая-то мелкая мошкара уже вилась серым облачком над водой, и я накинул на голову капюшон поглубже.

Капище обнаружило себя не сразу.

Сперва я заметил три замшелых камня, поставленных так, что их ни за что не примешь за природный завал — один лежит плашмя, два наклонены к нему, и в просвете между ними темнеет что-то вроде неглубокой ниши.

Подойдя ближе, я разглядел, что камни утоплены в землю глубже, чем казалось. Похоже, это просто знак, и не более того. Что-то, типа маяка.

Настоящее капище располагалось дальше, на сухом островке, поросшем кривыми низкорослыми берёзами.

Едва я миновал камни, как на меня вдруг навалилась вязкая усталость — такая, что хотелось сесть прямо в мокрый мох и прикрыть глаза хотя бы на минуту.

Я сжал зубы и принялся считать шаги, глядя строго под ноги.

На девятнадцатом шаге накатило ощущение чужого, пристального взгляда между лопаток — не враждебного, но очень внимательного, как будто тебя разглядывают через увеличительное стекло и прикидывают, а годишься ли ты и на что.

Двадцатый шаг я сделал с трудом, словно продираясь сквозь воду, и тут же всё наваждение исчезло — и усталость, и взгляд.

Я стоял на островке под деревьями, а прямо передо мной чернел провалом вход.

Не пещера — скорее, углубление под корнями рухнувшей когда-то сосны или ели, укреплённое по краям всё теми же замшелыми камнями. Оттуда тянуло холодом и запахом сырого камня — не затхлым, а именно таким, как пахнут старые погреба, со стенами, сложенными из плитняка.

Я оглянулся. Воланд сидел ровно на границе островка — шаг назад, и он уже в болоте, шаг вперёд — и здесь. Но он не шёл. Ждал.

— За мной, — сказал я негромко, и пёс мягко, по-волчьи ступая, приблизился, но всё равно держался чуть поодаль — не тёрся о ногу, не скулил, а будто нёс невидимый караул.

Внутри капища было сухо — непонятно, как, если учесть, что над головой лишь сплетение корней и мох. Но земля под ногами оказалась плотной, и от неё шло едва заметное тепло.

Я достал из рюкзака свечной огарок и зажёг. Огонь дёрнулся, но выровнялся — значит, тяга есть, не задохнусь.

Та фигня, которую Агриппина называла «алтарём», представляло собой плоский камень, вросший в землю у дальней стены. На нём — ничего нет. Пусто. Но стоило мне поднести свечу поближе, как на его поверхности камня проступили выбитые когда-то давно линии — спирали, круги и что-то ещё, напоминающее схему русла реки с притоками.

Я такое уже видел — у бабки Агриппины на лопаточке, которой она травы мешала, только там узор был значительно проще.

Я сел на корточки перед камнем и выложил на него оберег — ту самую черепушку, что бабка сунула мне при расставании.

Что мне делать дальше, я понимал смутно. Наставник молчал — он вообще в последнее время вёл себя тихо, словно боялся что-то спугнуть. Или, что вернее всего, сам до конца не знал, сработает ли на меня это капище.

Я положил руку поверх оберега и закрыл глаза.

Секунд тридцать ничего не происходило. Потом камень под ладонью стал теплеть — очень медленно, как печка, которую топят сырыми дровами.

Я не отдёрнул руку, хотя инстинкт самосохранения требовал именно этого.

Весь окружающий мир резко сузился, сворачиваясь в точку, а затем начались перемены. Они заставили меня раскрыть рот в немом крике и выпучить глаза. И нет, не от боли, а от происходящего внутри, что словами не передать.

— «О таком старуха не предупреждала», — мелькнула в глубине сознания запоздалая мысль.

Следом пришло понимание — сейчас мой магический конструкт не просто развивается. Да, я увидел его во всём своём великолепии, но и со всеми недостатками. Но это было раньше, а сейчас…

Он изменяет свою суть!

Из пассивного инструмента, которым я привык пользоваться, как пользуются топором или лопатой, он превращается в нечто иное — в самый настоящий орган. В часть меня. Ровно такую же часть, как лёгкие или сердце, вот только сотканную не из плоти, а из той же самой Силы, которую я черпаю в лесу.

Я буквально видел и чувствовал, как узелки на концах нитей начали распускаться один за другим. Но нити при этом не укорачивались, более того, они утолщались, наливаясь вполне заметным золотистым свечением.

Каждая нить теперь заканчивалась не просто слепым узелком, а становилась чем-то вроде крошечной присоски или бутона. И все они теперь ждали команды. Моей команды. Максимально готовые к развитию. И лишь с одной приоритетной задачей — впитывать Силу и расти.

Сколько я там просидел — минуту или час — не знаю.

Очнулся оттого, что Воланд тихо, но настойчиво ткнулся своим мокрым носом мне в щёку, ещё и в ухо лизнул.

Свеча давно догорела и погасла, но в капище было не темно. Зеленоватый свет сочился откуда-то сверху — видимо, там, где корни расступались, открывая клочок неба.

Я убрал руку с камня. Оберег исчез. Нет, не раскрошился и не испарился — его просто не стало. Исчез. Сгинул.

Но я точно знал, что он теперь у меня внутри, внедрён в мой магический конструкт намертво, как крепкая, надёжная нить, вплетённая в самую сердцевину моей основы.

Воланд, уже сидел у входа, начиная проявлять нетерпение. Затем он вдруг встал и коротко, разок гавкнул — негромко, но настолько требовательно, что я поневоле поднялся на затёкших ногах.

Вот и пришла пора возвращаться. Нас уже скоро дома хватятся. Да и не любит болото тех, кто здесь долго без дела ошивается.

Обратно мы с собакой двигались молча, как партизаны.

Теперь пёс держался на пару шагов впереди, словно указывая мне дорогу, хотя я и сам прекрасно помнил, куда нам идти.

Лишь только у знаковой, памятной берёзы я обернулся, запоминая это место и тропу раз и навсегда.

Рассвет уже вовсю разгорался, туман почти пропал, и мне на какой-то миг показалось, что над капищем поднимаются клубы дыма, хотя там вроде бы и гореть-то нечему было. Сплошь камни внутри, да глина с песком.

Домой мы успели вернуться к завтраку.

Мокрые и голодные. Я чувствовал себя так, будто меня разобрали до винтика, а потом собрали заново. Заодно смазав каждую деталь свежим маслом.

Василий, увидев меня в окно, только головой покачал, но ни о чём спрашивать не стал. Он то ли всё понял по лицу, то ли просто за время работы привык, что у его егеря иногда случаются всякие странности с утра пораньше.

Я сварил себе кофе, налил Воланду чистой воды и с парящей кружкой кофе в руках сел прямо на крыльцо.

Чую, что-то во мне теперь стало иначе. Совсем не так, как было раньше.

— Александр Сергеевич, я сейчас к пациентам пойду. Нет желания их навестить? — прибежал во двор слегка взмокший главврач.

Ага. Прислушался к моим советам, и скорей всего, мешки с крупой на вес проверил, вполне возможно, подозревая, что я туда пенопласт или опил насыпал, чтобы его обмануть. Теперь к зарядке не так наплевательски относится.

— Это упражнение за мной повторять не нужно. Более того, я вам его запрещаю. Иначе потом грыжу сами себе будете вправлять, — известил я потенциального родственника, надевая рабочие рукавицы.

И лишь после этого взялся за переднюю ось трактора, чтобы привычно выжать этот вес все два десятка раз.

Не, а чо такого? Надо же мне будущего отчима хотя бы морально стимулировать на физическое развитие. Кстати, надо бы у матушки поинтересоваться, что им на свадьбу подарить. Так-то я много чего могу. А если напрягусь, и Ратибор подмогнёт, так мы и вовсе парочку особо могучих омолаживающих зелий сварганим. Этак, лет на семь, а то и вовсе на десять — двенадцать оба моложе станут. Глядишь, я ещё братиком или сестрёнкой обзаведусь. Вот смеху-то будет от такого нежданчика…

Следующий день я сам себе объявил выходным. Дожди же прошли. Зачем я про это сказал? Так самая пора первому слою боровиков себя показать. И пусть пока лишь первые красавцы появятся, со шляпкой, которую пальцами можно охватить, но они самые вкусные, а собирать их весело и приятно. Так и хочется каждым отдельно полюбоваться. И поеду я на тихую охоту вовсе не на ура. Сорока мне все самые грибные места показать успел.

Свистнул Воланда, забросил в багажник две двухведёрные корзины, и отправился провиант добывать. Настоящий лесной деликатес!

Мы с Василием, на две семьи, здоровенный участок картошкой засадили. Я позавчера выдернул один куст. Маловата ещё картошка, чуть больше грецкого ореха. Но если с ней, молодой, белый гриб в сметане затушить на летней печке с дымком, да под свежий деревенский хлеб — ум отъешь, как вкусно! Особенно, когда на улице ешь. Как по мне — все столичные рестораны отдыхают!

Стоит отметить, что условия у нас тут курортные. И нет, я не шучу. Говорят, в Зобнино, что от нас в восьми километрах, планируют всесоюзную здравницу для астматиков строить. А за водой из родника Сорока уже четырежды приезжал с двумя флягами. Признался, что чай, на этой воде заваренный, вдвое вкусней выходит. Главное, воду не перекипятить. Поймать момент, когда она только бурлить начнёт.

С грибами я долго провозился, часа четыре с лишним, пока обе корзины заполнил. Дня через два — три надо сюда снова наведаться, но уже всем вместе, а я пока лишь самых первенцов брал, ступая осторожно, чтобы мелочь на раздавить. Прилично её высыпало. Пожалуй, на все три семьи за один общий выход сушёными боровиками обзаведёмся.

Собирая грибы, я и на травы поглядывал. И не только я. Ратибор частенько вмешивался, отвлекая меня от грибов.

То и дело слышалось:

— «Вон там в кустах видишь крупный оранжевый цветок? Срежь его и луковицу выкопай», — безапелляционно требовал он.

Я и копал. Ножом, если что, и руками. Хорошо ещё, что всё, что Анализа касается, он прямо тут же на месте не требовал, перенося это мероприятие на вечер. Чтобы всё было в тишине и спокойствии.

Короче, с дюжину новых образцов растений мы собрали. Мы… Я собрал! Старый хрыч лишь ценные руководящие указания подавал. А я то нарезал пучок, то в земле ковырялся.

Воланд тоже участвовал, старательно таская мне здоровенные палки и требуя с ним поиграть с каждой из его находок. Ага. Отобрать и швырнуть очередную дубину куда подальше, и так раза три, а лучше четыре. Вот жеж вымахал-то и заматерел. Даже мне у него палку отобрать сложно.

Вот и ходи с такими напарниками за грибами.

Как бы то ни было, но со сбором грибов я справился, и тот королевский ужин вечером запомнят все, кто ел! Это было воистину божественно!