Суета перед выездом началась у нас не только с упаковки чемоданов. Да такая, что мы толком даже Новый Год не отпраздновали. Нет, застолье было, как и салат оливье, но всё наспех.

Жена готовила теплицы к зимовке. Мы с Василием объезжали солонцы и кормушки. Докупали солярку и кололи дрова.

Мамин, переговорив со знающими людьми, уже побывавшими на Острове Свободы, посоветовал нам захватить с собой лишний фотоаппарат и пару часов. Мне — «Командирские», а жене — «Чайку» в позолоченном корпусе. И побольше значков с социалистической символикой и Олимпиадой, в качестве мелких подарков.

Вот тут-то и пришёлся, как нельзя кстати, мой недавно приобретённый «Пространственный карман». Вышел он у меня невеликих размеров — чуть больше, чем обычный медицинский саквояж. И пусть Ратибор заливал мне, что у него даже после окончания Академии карман был больше, чем спальня в нашем доме, но я и своему был рад до усрачки. Главное, не забывать его обновлять раз в две недели, а то в один прекрасный момент всё может вывалиться. А так — выложил всё на стол, карман развеял, новый скастовал и всё обратно сложил. Красота!

Осознав себя матёрым контрабандистом, я на всякий случай закупил побольше часов и даже пяток фотоаппаратов присовокупил, разной ценовой категории. Два ФЭДа, два Зенита и один Зоркий. И плёнок для них набрал. Понятное дело, трав и эликсиров присовокупил, куда я без них. А для себя, в качестве фотоаппарата, взял ранее приобретённую «Практику» производства ГДР. Её придётся везти в чемодане, иначе потом сложно будет объяснить, откуда она у меня появилась.

И пусть мы ехали по служебной визе от посольства, что во многом облегчало оформление документов, но Дроздов всё равно попросил нас прилететь в Москву хотя бы за три дня до вылета на Кубу.

Кстати, с трудом уложились в эти три дня. Рубли на песо так едва-едва успели поменять в последний день перед вылетом. К слову сказать, поменяли нам на удивление много — по двести рублей на каждого.

— Ещё бы чуть-чуть, и накрылась поездка, — выдохнул я, когда вопрос с деньгами решился за двадцать минут до закрытия банка.

Да, в отличии от туристов, для нас, командированных по приглашению посольства, обмен проводился в банке, а не в Сберкассе.

— Вам ли переживать, — хмыкнул майор, который честно сопровождал нас все эти дни, причём, возил, как бы не на своём личном новеньком ВАЗ — 2103, — Вы ещё от посольства командировочные получите и на Кубе у вас намечено три консультации. Платные, если что. А отель и питание уже оплачены за счёт посольства.

— Может, посоветуете, что ещё с собой везти. У нас вес позволяет ещё килограммов по пять взять каждому.

— Подскажу, — прищурился майор, который, если что, летит вместе с нами, — Берите по караваю ржаного хлеба, по банке атлантической селёдки, по палке сервелата и майонез «Провансаль» с ядрёной горчицей в тюбиках. И если вес позволяет, ещё бутылку «Столичной».

— М-м-м… Это шутка? — не понял я.

— Нет, просто знак внимания для работников посольства. Они же русские люди. Впрочем, сами к концу поездки всё поймёте, когда местная пища в глотку не полезет и захочется чего-то такого, нашего.

Заказ оказался нехитрый, и всё, даже колбаса, нашлось в новеньком «Гастрономе», что был недалеко от нашей гостиницы. Всё-таки в Москве снабжение заметно лучше, чем в Свердловске. Под шумок, я ещё один такой же комплект себе набрал и его в Пространственный карман уже в номере засунул.

Кто его знает, вдруг и вправду к концу поездки нас с женой пробьёт гастрономическая ностальгия.

Из Шереметьево вылетели на новеньком ИЛ — 86Д. Отличный самолёт! Пожалуй, лучший из тех, на которых мне до сих пор доводилось летать. Летели с промежуточной посадкой в Шенноне, где пришлось проторчать в транзитном зале больше часа.

Первые впечатления о Кубе: жара, влажность, запахи и чужая речь.

И да, я, пусть и через слово — другое, но её понимаю! Это успех! Хотя бы оттого, что я теперь не так зависим от переводчика, если припрёт, сам смогу изъяснится, чтобы понять и быть понятым. Дайте мне дня три — четыре, чтобы окунуться в среду, и я, в пределах разумного, смогу вполне сносно общаться.

На выходе из аэропорта мы встретились с представителем посольства, прибывшем на служебной «Волге», и он помог нам заселиться в отель. Кстати, вполне пафосный, пусть и немного подуставший. Как я понимаю — это американское наследие. Был у Кубы период, когда Остров превратили в зону казино и борделей. Не все постройки с тех пор выжили, но как нас заверил товарищ из посольства — этот отель один из лучших в Гаване.

Если так, то всё плохо. Начну с того, что кондиционер в «лучшем отеле Гаваны» не работал, и судя по слою пыли, уже давно. В качестве альтернативы в номере было два вентилятора. Один на ножке, второй настольный.

Но нас это особо не напрягло. Средние температуры в двадцать два — двадцать три градуса вполне перекрывались прохладой вентиляторов, а то, что вода в море двадцать шесть, так мы там ещё не купались.

— Поедем знакомиться с врачом посольства? — предложил за завтраком Дроздов.

— Далеко до них?

— Не очень, если прямо по нашей улице к центру города, то полкилометра, не больше.

— «Наши люди в булочную на такси не ездят», — процитировав, усмехнулся я в ответ, — Давайте ножками прогуляемся? И к культуре хочется начать приобщаться.

— Какая культура на улицах, — поморщился майор.

— Ровно такая же, как в Москве. Признаюсь, я Москву тоже не понимал, пока по её обычным улицам не побродил.

— Ну, вы и сравнили…

— Вы, москвич, оттого вам так и кажется, а вот я бы попробовал сравнить. Если бы не язык, думаю, и разница была бы не велика. И нет, я не про интеллект или духовные ценности, а именно про понимание народа. Согласитесь, москвичи у нас как бы в своём мире живут. Причём, это не страна отделяет их от себя, а они от страны. Этакие, арии. Типа, избранные.

— С чего вы вдруг так решили? — воспылал Дроздов, не готовый принять мои слова на веру.

Ещё бы, раз москвич.

— Хотите палку сервелата покажу? — спросил я у него, — Я вчера просто зашёл в ближайший московский «Гастроном» и её свободно купил. И не одну.

— И что⁈ — вызверился он в ответ.

— Даже когда в Свердловске сервелат «выкидывают», там очередь, почти в полкилометра, и больше одной палки в руки не отпускают. Вот только случается такое редко. А уж у нас, сельских жителей, и вовсе никогда. Думаю, если у жителей Красноуфимска или Ачита спросить, что такое сервелат, то большинство из них лишь пальцем у виска покрутит.

— Чтож вы всё на колбасу-то меряете, — тут же нашёлся вполне себе продвинутый демагог, — Не одной колбасой живёт народ.

— Расскажите это бабушке — колхознице, которая выживает на пенсию в двадцать рублей в полузаброшенной деревне. Из социальных благ там только районная больница в тридцати километрах, до которой ей ещё нужно как-то добраться.

— Александр, я не понимаю, что вы хотите?

— Просто пытаюсь донести — зажрались вы там, — неопределённо махнул я рукой, со всем вниманием рассматривая кубинские кварталы.

Так-то, мы по пути немножко поругались с куратором, но надеюсь, к пользе.

Майор не относится к тем людям, лицо которых не изборождено печатью интеллекта.

Говоря проще — он вполне разумен. Пропаганда — да. Она мозги серьёзно промывает, но не тем, кто сохранил способность думать сам.

Собственно, уже метров через двести мы с ним дискуссию предпочли завершить.

И пусть сейчас утро, можно сказать, раннее, но два «руссо туристо», пусть и в сопровождении дамы, привлекли часть местного персонала.

Позёвывая, а то и вовсе, держа в руках чашку утреннего кофе или чая, они весьма наглядно давали понять, что на них стоит обратить внимание.

Первое, что могу сказать: — грудь у женщин Кубы — это их национальное достояние!

А второе — дуры они тут все! Если сейчас они жену разозлят, а до этого не так далеко, то она, на одних только эмоциях, их выдающиеся шары сдует до размеров ранетки. Замучаются их искать!

Э-э-э… но моих запасов испанского точно не хватит, чтобы всех убедить. Не поймут-с.

* * *

Врач посольства, если что, Филарет Илларионович Елизаров, оказался этаким крепеньким толстячком, ростом заметно меньше метра семидесяти.

— Ну-с, давайте знакомиться, — закатился он в комнату для переговоров этаким невесёлым колобком, — Хочу сразу сказать, ваш вызов от моего имени, это не моя инициатива, а необходимость. Мне просто «порекомендовали» вас вызвать от своего имени. Сунули бумаги под нос, и я их подписал. На самом деле я нисколько не верю, что какой-то знахарь смог сделать то, с чем не справилась" кремлёвка". Такого просто не может быть, потому что быть не может, — привёл он неоспоримый довод.

— Конечно же нет, — не стал я спорить, но форму ответа выбрал дипломатически неопределённую, — А можно ваше запястье полминуты подержать?

— С какой целью? — отшатнулся врач.

— Всего лишь экспресс-диагностика. Далеко не полная, но вполне понятная.

— Ну, ну, посмотрим… — ухмыльнулся он, подавая мне руку.

— М-м-м… — спустя минуту, а не полминуты, как обещал, отпустил я пациента, — Нам есть где поговорить без свидетелей?

— Зачем?

— Полипы в носу и камни в почках я удалять вам не стану. Они вполне операбельны, а про всё другое можем поговорить. Но не при всех, что в ваших интересах.

Врач дёрнулся, как от пощёчины, зато Дроздов посмотрел на меня не только с улыбкой, но и с каким-то новым интересом.

Но нет, я не стану рассказывать майору, что у врача посольства простатит и триппер. Причём, свежий. Равно, как и про то, что он хреновый врач, раз сам себя так запустил.

Когда мы вернулись, с Филаретом у нас был мир, дружба и жвачка. В том плане, что у него возникли идеи на мой счёт, и с его слов, вроде бы к обоюдной пользе.

Но встретиться мы договорились вечером. В кафе, что рядом с отелем.

— Я предлагаю вам поработать, Александр Сергеевич, — Филарет Илларионович устроился в кресле напротив, теперь уже не как скептик, а как делец, почуявший выгоду. — На Кубе, знаете ли, есть определённый круг лиц, которые не всегда могут позволить себе лечиться в обычных клиниках. Не по деньгам — а по положению. Да и уровень у них в больницах, честно скажем, не очень.

— И что это за круг? — я откинулся на спинку стула.

— Ну, как вам сказать… — он понизил голос. — Это далеко не последние люди в местной администрации. Но и далеко не те, кого возят самолётами на лечение в Москву. Среднее звено, если угодно.

— И что у них со здоровьем?

— У каждого своё, — врач развёл руками. — У одного, к примеру, язва желудка — сезонная, с обострениями весной и осенью. У другого — радикулит, да такой, что по утрам разогнуться не может. Третий страдает от мигреней, четвёртый — от лишнего веса и давления. Всё не смертельно, но портит им жизнь. А заодно — и нам.

— Нам?

— Посольству, — он поправил очки. — Вы же понимаете: если у начальника порта болит спина, он не пойдёт подписывать накладные. А если вовремя не подпишет — наш груз будет стоять в трюме лишние сутки. Это убытки, Александр Сергеевич. И не только в деньгах. У судна весь график расписан.

Я переглянулся с Таней. Она едва заметно пожала плечами, мол, тебе решать.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Частные консультации. Не в клинике — на нейтральной территории. Можно у них дома, можно у меня в кабинете, но после приёма. Вы посмотрите каждого, скажете, чем помочь. Если нужно — дадите свои снадобья. Разумеется, не бесплатно.

— Сколько?

— Шестьсот песо за осмотр, — он замялся. — Плюс, если лечение потребуется, ещё столько же, или больше. Смотря по сложности.

Я прикинул в уме. Шестьсот песо — это, по местным меркам, неплохие деньги. Но и не сумасшедшие. Почти пятьсот сорок рублей, в переводе на наши деньги. Если таких пациентов будет пятеро-шестеро, наберётся сумма, на которую можно купить вполне солидные подарки жене и матушке.

— А кто платит? — уточнил я.

— Сами пациенты. Для них это недорого. Вы не представляете, сколько здесь стоит нормальный врач в частном порядке. А тут — уникальный советский специалист.

— Я не врач, — напомнил я.

— Вы лучше, — отмахнулся Филарет. — Врачи у нас и свои есть, да толку от них мало. Лечат ромом и соком сахарного тростника, или американскими антибиотиками. А вы — Травник. Это совсем другое дело. Я же знаю, как вы «кремлёвку» посрамили.

Я помолчал, потом спросил:

— Когда начнём?

— Завтра вечером, — он оживился. — Первый — начальник склада из порта. У него язва. Потом — женщина из министерства торговли, у неё щитовидка и нервы. И ещё один, из таможни, — тот вообще по утрам не встаёт с постели без стакана рома, но вы ему про это не говорите.

— А что с ним?

— Суставы. Подагра, кажется. Ноги опухают, ходить не может. Ему бы диету, но он упирается.

— Вылечу, — пообещал я. — Если ром бросит.

— Вот это вы ему сами и скажете, — хмыкнул врач. — А то он меня уже трижды посылал. По-русски, между прочим, так что вы даже поймёте.

Таня негромко фыркнула и прикрыла рот ладонью. Филарет покосился на неё, но ничего не сказал.

— И последнее, — он подался вперёд. — Всё это, разумеется, неофициально. Если кто-то спросит — вы просто помогаете мне с рутинной диагностикой. Никакой магии, никаких снадобий. Договорились?

— Договорились, — я встал и протянул ему руку. — Только ещё одно.

— Слушаю.

— Моя жена будет присутствовать на всех консультациях. Она у меня ассистент. И пусть кто-нибудь попробует посмотреть на неё не так — я это сразу замечаю.

Филарет усмехнулся, но руку мне пожал.

— Не волнуйтесь, Александр Сергеевич. Люди там серьёзные. Им не до грудей. Им бы со здоровьем разобраться.

— Вот и славно, — сказал я. — Тогда до завтра.

— Надеюсь, про мои десять процентов мы тоже договорились? — этак скромно спросил этот пройдоха, и я кивнул в ответ.

Другой бы больше попросил, но тогда и я бы отказал, а этот… красавец. Чётко определил грань допустимого.

Когда мы вышли на улицу, Таня взяла меня под руку и тихо спросила:

— Саш, а ты заметил, что он тебе так и не рассказал, откуда у него свежий триппер?

— Заметил, — я посмотрел на неё. — И рад, что ты тоже заметила. Но это уже его личное дело. Сам себе закатит пару уколов бициллина в ягодицу, а вперёд, на новые подвиги. Но мы же сюда не за этим приехали.

— А зачем?

— За морем, — я улыбнулся. — И за кокосами с бананами. Пошли, тут через два квартала небольшой рынок есть, я видел, пока мы к посольству шли.

Она рассмеялась, и мы свернули в узкую улочку, где пахло жареными бананами и ещё чем-то пряным, незнакомым. Гавана гудела, пела и жила своей жизнью, и пока всё было хорошо и интересно.

Посетив рынок, и выгрузив в номере всё, что мы накупили на рынке, мы переоделись и решили прогуляться по Малекону.

Малекон встретил нас ветром с океана. Он дул лёгкими порывами, тёплый, солёный, и от этого казалось, что весь город дышит — медленно, глубоко, как большое уставшее животное. Набережная тянулась вдоль моря, широкая, с облупившимся парапетом, на камнях у моря сидели пацаны с удочками. Старики в белых панамах играли в домино у самой воды, не обращая внимания на брызги, долетавшие до их обуви. Где-то гремел убогий приёмник, хрипя и прыгая по частотам, но музыка всё равно вырывалась наружу — то ли румба, то ли что-то ещё, чего я раньше не слышал.

Таня шла рядом, придерживая шляпку, которую купила на местном рынке — соломенную, с синей лентой. Она молчала, но я видел, как у неё блестели глаза. Не от ветра. От всего сразу.

— Ну, как тебе? — спросил я.

— Как будто я в кино, — ответила она. — Только это живое кино. И оно пахнет.

Пахло и правда непривычно: солью, выхлопными газами, жареной кукурузой, мокрым камнем и ещё чем-то сладковатым — не то ромом, не то цветами.

Мы шли не спеша, и я ловил себя на том, что разглядываю не только дома и машины, но и людей. Они были другие. Не хуже, не лучше — просто другие.

Молодая пара целовалась у парапета, не стесняясь никого. Толстая женщина в цветастом платье несла на голове корзину с бананами, и никто не оборачивался ей вслед. Мальчишка лет десяти гнал перед собой обруч, и тот подпрыгивал на стыках тротуара.

По набережной проехал старый американский автомобиль — длинный, приземистый, с крыльями, как у акулы. Краска на нём была свежая, бирюзовая, и стёкла опущены. Изнутри доносилась музыка, и водитель — пожилой негр в белой рубашке с вишнёвой бабочкой — улыбнулся нам так, будто мы были его старыми друзьями.

— Глянь, Саш, — Таня дёрнула меня за рукав. — Это же старинный «Шевроле». Я такие только в кино видела.

— Тут таких полно, — кивнул я. — Говорят, когда американцы ушли, почти весь их автопарк на острове остался. Кубинцы эти реликты чинят, как могут, и до сих пор катаются.

— И не жалко им? Масло, бензин…

— А куда деваться? У них других нет, кроме наших. Но их мало. Нам и самим не хватает.

Мы дошли до небольшой площади, где под раскидистым деревом сидел старик с гитарой. Он не пел — просто перебирал струны, и звук был такой, будто кто-то сыпал в тёплый воздух серебряные монетки. Рядом с ним стоял ящик с лимонами, и девушка, торговавшая ими, мерно обмахивалась веером, глядя куда-то поверх наших голов.

— Тань, а давай сфотографируемся? — предложил я. — Вот здесь, у парапета. Море сзади, волны. Потом детям покажем.

— Каким ещё детям? — она усмехнулась, но покраснела.

— Нашим, — спокойно ответил я, доставая «Практику». — Или ты против?

— Не против, — она поправила шляпку. — Только не разговаривай со мной так, а то я сейчас разревусь.

Я не стал выяснять, отчего бы она заплакала — то ли от счастья, то ли от того, что дом далеко. Просто приобнял её, встал спиной к морю и поднял фотоаппарат, чтобы снять нас вдвоём на фоне волн. Это было крайне неудобно, рука как надо не выворачивалась, но в конце концов щёлкнул.

— Дай сюда, — Таня взяла у меня камеру. — Уж лучше я тебя сниму на фоне моря. Напомни, как ты там учил…

Она сняла меня, потом попросила прохожего — долговязого парня в майке с портретом Че — снять нас вместе. Тот заулыбался, закивал, что-то затараторил по-испански и сделал два кадра. Не факт, что удачных, но старался от души.

— Грасиас, — сказал я, и он радостно хлопнул меня по плечу.

Дальше мы пошли к той части Малекона, где рыбаки продавали улов. Рыбы было немного, но вся какая-то яркая, почти игрушечная: серебристая, с голубыми полосами, с жёлтыми плавниками. Таня долго рассматривала, приседая у каждой корзины, и в конце концов выбрала несколько маленьких ракушек, которые старый рыбак отдал ей просто так.

— Бери, бери, — сказал он на ломаном английском. — Это для красивой сеньоры. Даром.

Таня поблагодарила его, а я подарил пару значков, и мы пошли дальше. Солнце клонилось к закату.

Дома вдоль набережной — обшарпанные, с облупленной штукатуркой — в свете заката вдруг стали казаться красивыми. В окнах зажглись огни, и от этого город сделался уютнее.

— Саш, — Таня вдруг остановилась. — А ты обратил внимание? Тут никто не спешит.

— Спешат, — я мотнул головой. — Просто у них спешка другая. Они живут так, будто всё самое главное уже случилось. Или случится завтра. А сегодня можно просто идти и дышать.

— И дышать, — повторила она. — Мне это нравится.

Мы простояли у парапета ещё несколько минут, глядя, как солнце садится в океан. Потом пошли обратно, и всю дорогу Таня прижимала к груди ракушки, будто это были не просто сувениры, а подтверждение того, что море — настоящее, и она тоже. И что всё это происходит на самом деле, а не снится ей в деревенском доме, за окнами которого сейчас лежит снег.

У отеля нас встретил Дроздов. Бдит. Он стоял у входа с потухшей сигаретой во рту и видом человека, который уже пожалел, что согласился на эту поездку.

— Ну как? — спросил он. — Нагулялись?

— Только начинаем, — улыбнулся я. — А вы чего тут стоите? Вон, вечер тёплый, пошли бы тоже к морю.

— Я уже видел море, — буркнул майор. — У меня от него соль на обуви. И в номере кондиционер не работает.

— Так и у нас не работает, — развел я руками. — Зато вентилятор гудит, как трактор. Спать под него — одно удовольствие.

Дроздов только вздохнул и выбросил сигарету в урну.

— Завтра у нас первая консультация. Не забудьте.

— Помню, — спокойно кинул я в ответ. — Всё будет хорошо. А если не будет — то я вас вылечу. Бесплатно.

Он что-то пробурчал про «лучше не надо» и ушёл к себе.

Мы с Таней поднялись в номер, распахнули окно и ещё долго слушали, как за окном шумит океан. И где-то там, далеко-далеко за горизонтом, осталась наша зима, наши теплицы и Воланд.

А здесь, на Кубе, у нас были только море, солнце и ветер. Ещё целых две недели впереди!