Надежда стояла над котлом и вела ложкой по кругу, ровно, не отрывая её от дна, потому что варево на этой стадии ни в коем случае нельзя было прерывать. Пар шёл от котла прямо вверх, потолок был закопчён до черноты, и воздух в лаборатории стоял такой, что его приходилось вдыхать в себя отдельным усилием.

— Ну чего ты встал, как вкопанный? — спросила она, не оборачиваясь. — Мерь уже давай. Я тут до вечера работать буду и прерываться мне нельзя. Так что делай свое дело и уходи. А то ещё сознание потеряешь от жары, а меня потом виноватой сделают…

Данила стоял в дверях и несколько секунд привыкал к неадекватно горячему воздуху. Сколько раз он вот так поднимался в лабораторию, чтобы поговорить с Артёмом, и никогда не мог понять, как эта парочка умудряется не просто существовать в такой жаре, а ещё и делать какие-то осмысленные действия. Это было уму непостижимо.

Он вынул из-за пояса верёвку с узлами, прижал её ладонью к бревну в углу, где начинались полки, и повёл вдоль стены к окну, считая узлы под пальцами. Верёвку надо было держать натянутой, иначе она провисала и «врала» на пол-узла. Между четвёртым и пятым узлом стояла банка, и он сдвинул её, а потом поставил обратно.

В эту стену над столом должен был встать «холодный камень». Артефакт на основе ледяной магии, такие берут в лавки и в погреба, где держат продукты, чтобы не портились. Артём с Серафимой давно искали, чем остудить эту комнату, и хотели, чтобы всё работало по следующему принципу: встала Надежда к котлам, пошёл холод, ушла от котлов, и холод медленно пропадал. Артём называл это странным словом «кондиционер», которого Данила раньше ни от кого не слышал.

В итоге они остановились на «холодном камне». Такие камни создавали редкие мастера, продавали их штучно, и заказ у них ждали почти полгода. А тут вышло удачно: один такой артефактор ехал в Жаровск на какой-то аукцион и попутно торговал камнями. Данила мгновенно внёс оплату, чтобы никто другой не перехватил заказ, и теперь оставалось только снять мерку, чтобы камни подогнали под комнату.

Одним камнем тут было не обойтись. Данила поднял голову, встал на табурет и прошёл верёвкой по потолку между балок, потому что второй ложился туда плашмя. Потом присел у стола и обмерил доску в полу, под которую пойдёт третий. Жар от котлов должен был уходить в пол, а не стоять под потолком, у человека над головой.

Мерить надо было точно. Ошибёшься на узел, камень не сядет в гнездо, а переделывать его будет некому: артефактор уезжал уже вечером, а переделать камни никто другой не сможет.

Данила вытер глаза плечом, потому что пар от котла шёл ему прямо в лицо, а руки были заняты верёвкой.

— Зря вы это затеяли, — сказала Надежда. — Я так всю жизнь работаю. У меня мать так работала, и бабка так работала, и никто с этого не помер.

— Не я это придумал, — буркнул Данила, который и так был не особо рад лишней работе.

— Да знаю я, кто это придумал… — Она сняла с котла ложку и постучала ею по краю, сбивая пену обратно. — Просто настроение сегодня такое… поворчать немного.

Надежда повела плечами, чтобы рубаха отлипла от спины, и вытерла лоб предплечьем, не выпуская ложки. Рукава она подкатала выше локтя, фартук завязала на боку. Рубаха у неё промокла насквозь и прилипла к спине так, что видно было каждый позвонок.

Но Данила упорно смотрел только на верёвку.

— Потолок тоже ломать будете? — спросила Надежда.

— Потолок не тронем. Камень встанет плашмя между балок, снизу его почти не видать.

Он отметил ногтем узел и присел у стола.

— А вот доску здесь придётся убрать. Камень надо ставить на кирпич, иначе доска под ним просто не выдержит.

— Доску, значит… — протянула Надежда.

Она подтянула к себе доску с корнем, нарезала его кружками, ссыпала в котёл и снова повела ложкой по кругу.

— Значит, ещё и пол мне разберёте.

Надежда потянулась к верхней полке за пустой склянкой, поднялась на носки, и рубаха вышла у неё из-под завязки фартука. Под рубахой оказалась мокрая сорочка, прилипшая к телу так, что видно было и поясницу, и всё ниже, до самого изгиба, и как это всё повело в сторону, когда она перенесла вес на одну ногу.

Данила отвернулся так резко, что задел плечом полку, и банки звякнули. Сердце пошло вверх, в горло, и громко там застучало. На тренировочной площадке он мог сказать что угодно и кому угодно, младшие ходили за ним хвостом и повторяли за ним каждое слово, а тут стоял как сопливый мальчишка и не помнил, на каком узле остановился.

Глазам надо было куда-то деваться, и они упёрлись в подписи на банках. Чернила на них выцвели, буквы Надежда выводила крупно и с нажимом, и половину этих слов Данила выучил ещё до того, как научился разбирать вторую половину. За работой Надежда не помнила ни про рубаху, ни про то, кто стоит у неё в комнате. Данила знал об этом, но очень не хотел этим пользоваться.

Тем временем Надежда взяла склянку, обтёрла её краем полотенца, зачерпнула ложкой из котла и наклонилась ниже, чтобы залить отвар в узкое горло и не пролить на стол. Над котлом стояло облако пара, от него в комнате было душно, как в бане, и мокрая от этого пара рубаха у неё на груди отошла от тела. Данила увидел её пышную грудь…

По груди у неё сползала капля пота, останавливалась, набирала вес и срывалась ниже, и Данила следил, куда она сползает, вместо того чтобы отвернуться.

Верёвка в руке дрогнула, и Данила попытался сглотнуть, но в горле почему-то пересохло. Он смотрел не отворачиваясь, знал, что смотрит, понимал, что надо перестать, и собирался перестать на следующем вдохе, а вдох всё не кончался, потому что дышал он теперь через раз и очень тихо, будто от этого его тут не было видно. Как открылась дверь, он не услышал, а дверь в лечебнице скрипела всегда, на любой холод и в любую погоду.

И тут по затылку неожиданно прилетел подзатыльник.

— А кто это у нас тут подглядывает? — Марек взял его за ухо двумя пальцами и повернул к себе вместе с головой. — И не стыдно тебе? Она же тебе в матери годится.

— Я… я. мерил! — Данила ткнул верёвкой куда-то в сторону стены, и конец верёвки шлёпнул его по колену. — Там… артефакт… камень… а тут. это…

— Чёт ты совсем поплыл, парень, — хмыкнул Марек, но ухо при этом не отпустил. — Совсем забыл первое правило подглядывания?

Данила сморщился от боли. Ухо у него в двух пальцах Марека сидело так же надёжно, как ручка ведра в кулаке, и вырваться из этого захвата было попросту невозможно.

— Никому не рассказывать о подглядывании?

Бац! Ещё один подзатыльник.

— Не палиться. Причём так бездарно. Ты же совсем по сторонам не смотришь, идиот. А если в следующий раз тут будет другая женщина и другой, куда более ревнивый мужик? Ты вообще подумал, как тебя могут отделать?

Он наконец отпустил ухо. Данила обиженно начал его растирать.

— Я сам кого угодно отделаю, — буркнул он.

Тем временем Надежда поставила склянку на стол, вытерла лоб тылом руки, подтянула на груди рубаху и повернулась к ним. Ложку она из котла так и не вынула, только сдвинула к краю, чтобы отвар не приставал ко дну, и от котла в комнате по-прежнему валил пар.

— Да брось ты, милый… — сказала она. — Мне даже приятно, что в моём возрасте на меня продолжают так жадно смотреть. Это, знаешь ли, очень приятно. Особенно когда твой мужик по несколько месяцев пропадает в других землях и даже не думает о твоём женском счастье.

По тому, как насупился Марек, было видно, что эту предъяву ему кидают не в первый раз. Плечи у него потемнели от дождя, с полы капало на пол, а сам он стоял в двух шагах от двери и уходить обратно под этот дождь не собирался. И в этот момент Данила уже сто раз пожалел, что решил зайти сюда именно сегодня.

— Я тебе несколько раз предлагал ехать со мной! — проворчал он. — Мы с Артёмом даже отдельное место в баронствах для тебя приготовили. Большой дом, большие угодья, перепутье торговых путей — это просто рай для зельевара! Ещё и вокруг все свои! Это ты вцепилась в эту Сечь всеми силами.

Надежда встала, руки в боки, и сдунула прядь волос у себя со лба. Прядь тут же вернулась обратно, потому что от пара волосы у неё липли ко лбу и слушаться не хотели. Данила никогда не видел её настолько решительно настроенной.

— Мы снова будем поднимать эту тему? Ещё и при посторонних? Или мне снова рассказать тебе, что я никуда не уеду отсюда, пока не получу информацию о своём сыне?

Данила попятился и уперся спиной в стену. На полке у него над головой стукнулись друг о друга банки, и он придержал их локтем, чтобы они не загремели снова. Бежать… надо было бежать… Но Марек стоял у входа, а единственное окно было закрыто. Да и не пролез бы он туда, как ни старайся. Хотя…

— Каждый раз ты начинаешь один и тот же разговор! — Марек даже не думал сдаваться. — С тобой просто невозможно разговаривать!

— А ты меня просто не слышишь! Привык в своей столице всеми командовать и считаешь, что все вокруг должны тебя слушаться! Так нет, дорогой, в нашем доме такого не будет!

— Ещё как будет! — Марек покраснел от злости и надвинулся на Надю, а на столе у неё под рукой стояла кружка с водой и лежала вчерашняя горбушка, надкусанная с одного края. Он посмотрел на эту горбушку, потом на Надю, и голос у него стал ещё злее. — Чаю будешь??? Я там пряники купил и хлеб с маслом! Ты ведь наверняка не завтракала!

— Смотри-ка какой заботливый, — всплеснула руками Надя. — И конечно буду! Тебе мясо поджарить?

— Давай!

— Ну и отлично!

— Ну и пойдём!

И продолжая переругиваться, эта парочка направилась на первый этаж. Марек по дороге снял с плеча мешок и держал его перед собой, а Надя на ходу заглянула туда, вытащила один пряник, разломила его пополам и понюхала на изломе.

— Я же тебе говорила брать у Пелагеи, у которой лавка за рынком, — сказала она уже с лестницы. — Она в тесто мяту кладёт и мёд не жалеет, у неё пряник и через неделю мягкий. А это ты у кого взял? Это же ржаной сухарь с сахаром сверху, об него зубы обломать можно.

— Нормальные пряники, — сказал Марек снизу. — В чай макать будешь, и размякнут.

— В чай он макать будет…

Голоса ушли вниз, на кухне стукнула дверь, потом брякнула о стол посуда, и ругаться там начали уже про сковороду. Данила остался в комнате один, с верёвкой в правой руке и с горящим ухом.

— Это что сейчас было… — выдохнул он, после чего посмотрел на зелья. Отвар в котле поднимался к самому краю, ложка стояла в нём торчком, а на столе ждали своей очереди семь пустых склянок. — И кто вообще будет это доваривать⁈

Минут через десять внизу, за столом, о ссоре напоминала только сковорода, которую Надежда поставила на огонь с лишним стуком. Марек сидел спиной к печи и держал кружку двумя руками, хотя чай успел остыть. Надежда нарезала хлеб ровными ломтями, намазала маслом и подвинула доску на середину стола, между кружками.

Данила сидел на краю лавки и старался занимать как можно меньше места.

— Там у Серафимы проблемы со стройкой… — сказал Марек. — Сначала камень привезли плохой, затем какое-то недопонимание с бригадой началось. Я в подробности не вдавался, но Игнат выглядел очень напряженным.

Надежда перевернула мясо, прижала его лопаткой к сковороде, чтобы схватилось с другой стороны, и села напротив. Сковорода зашипела ей в спину, и говорить пришлось громче.

— Так поезжай к ним и разберись с проблемой, как умеешь.

— Не поеду.

Надя округлила глаза и отложила лопатку на край доски.

— Почему?

— Артём запретил. — Марек повернул кружку ручкой к себе и обратно, потом ещё раз, будто ему было чем занять руки, кроме этой кружки. — Сказал, чтобы я даже не думал вмешиваться в её дела, пока она сама этого не попросит. Что она сама справится с чем угодно, просто… как бы это сказать… ей надо самой набить свои шишки.

— Она же совсем молодая! — возмутилась зельеварка и хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки. — А Артём всерьёз думает, что она сможет заставить работать сечинских мужиков? Там артель в двадцать человек, и каждому из них лет вдвое больше, чем ей.

— Нууу… — протянул Данила. Пряник у него так и лежал размокшим краем в чае, и он вытащил его, чтобы не развалился совсем. — Бояться же она себя как-то заставила, значит, и с этой задачей справится.

Марек кивнул, подтверждая слова парня, и Данила от этого кивка выпрямился на лавке.

— Артём считает, что она умнее и твёрже, чем сама думает. И получить эту уверенность в себе сможет только собственными действиями и достижениями. А если я приеду и всё улажу, это только разрушит её самооценку.

Надежда помолчала. Потом сняла сковороду с огня, поставила её на подставку, разложила мясо по трём тарелкам и придвинула Даниле его порцию.

— Никак не могу привыкнуть, что Артём рассуждает как уже взрослый, состоявшийся мужчина… — сказала она. — Вот слушаешь его и думаешь, что это жестоко. Проходит месяц, и оказывается, что иначе было нельзя. Или можно… просто это было бы куда менее эффективно.

— Он редко ошибается, — согласился Марек и взял хлеб.

Некоторое время ели молча. Было слышно, как остывает сковорода, как потрескивает в печи и как за окном проехала телега и голос возчика удалялся вместе с ней. Данила решил, что худшее позади, и почти успокоился.

— Мне нужно ехать в столицу, — сказал Марек.

Нож у Надежды остановился на середине ломтя.

— Надолго?

— Не знаю. Торговый Дом Жилина перешёл к нам целиком, со складами, конторами и договорами. Партнёры разбросаны по всей стране. Половина из них до сих пор не знает, что владелец сменился, вторая половина знает и выжидает, чем это закончится. С каждым нужно сесть и говорить лично. Артём уехал во Вьюжный, Игната в столице сожрут с потрохами. Да и здесь у него работы более чем достаточно. А вот у меня в столице есть знакомства и репутация, которые точно помогут в переговорах.

— Ты же совсем недавно вернулся…

— Я помню.

Надежда положила нож и вытерла руки о фартук, и Данила заранее втянул голову в плечи, потому что наверху всё начиналось ровно с этого. Он прикинул, где тут дверь, и успеет ли он выйти, пока они начинают новую ссору, и решил, что не успеет. Потом уткнулся в тарелку и стал очень внимательно есть.

Надежда встала, обошла стол и остановилась у Марека за спиной. Она положила ладони ему на плечи, наклонилась и обняла сзади, а лицом ушла в его рыжие волосы на затылке и стояла так, ничего не говоря. Марек накрыл её руку своей и тоже ничего не сказал.

Данила поднял глаза от тарелки, увидел это и опустил обратно.

— Я буду по тебе скучать… — сказала она наконец. — Только разберись с замком на задней двери до отъезда. Ключ проворачивается через раз, а у меня за той дверью ингредиенты на полсотни золотых.

— Утром разберусь.

— Утром, так утром. — Она выпрямилась и провела ладонью по его волосам, приглаживая то, что сама и растрепала. Потом посмотрела на Данилу. — Кстати. Холодные камни когда ставите?

— Вечером, — ответил Данила. — После шести. Я замеры уже снял, осталось артефактору всё отдать.

— Вечером — это хорошо. — Она собрала свою посуду и понесла её к мойке. — Я пошла доваривать. У меня там вытяжка на третьем часу, её нельзя ни снять, ни отставить, так что до вечера меня ни для кого нет!

Она вымыла руки под медным рукомойником, вытерла их и пошла наверх.

Марек дождался, пока наверху закроется дверь, отодвинул тарелку и повернулся к Даниле всем корпусом.

— Теперь по делу. Я уезжаю послезавтра, и ты остаёшься здесь вторым человеком после Артёма.

Данила поставил кружку.

— В каком смысле вторым?

— В прямом. Серафима сейчас слишком занята своими проблемами. На Игнате ещё больше обязанностей, а Лисичка… — в его глазах промелькнуло что-то по-настоящему тёплое. — Собирает информацию для нашего господина. Остаются тренировки, рутина и мелкие проблемы ребят. Именно они остаются на тебе.

Данила выпрямил спину и снял локти со стола.

— Тренировки должны продолжаться регулярно, с постепенным увеличением нагрузок, — Марек взял с доски последний ломоть и не стал его есть, просто держал в руке. — Если что-то выходит за твой уровень — не решай сам, сначала посоветуйся с Серафимой.

— Я справлюсь, — уверенно произнёс парень и подвинулся вперёд, на самый край лавки, будто уже собирался вставать и идти на площадку.

— Вот. — Марек ткнул в него ломтем. — Слишком быстро ты со всем согласился!

Данила открыл было рот, но промолчал.

— Ты сейчас не подумал, ты обрадовался, — сказал Марек. — И ушами покраснел, они у тебя всё выдают, левое особенно. И плечи ты развернул. Тебе восемнадцатый год, тебе сказали, что ты второй, после Морна, и ты уже прикидываешь, как ты завтра будешь ставить себя перед пацаньём. Я тебя читаю насквозь, парень.

— Я не…

— Скажу тебе честно, парень. Лично я тебе совершенно не верю. — Марек положил ломоть обратно на доску и вытер пальцы. — Ты слишком заносчив, эмоционален, неспособен с холодным расчётом подходить к той или иной задаче. Ты талантлив, не спорю, и я даже понимаю, почему Артём возлагает на тебя надежды. Но мне кажется, что здесь он ошибается, потому что слишком идеализирует того, кем ты можешь стать в будущем.

Данила нервно сглотнул, так как явно не ожидал такого потока откровения.

— Я же смотрю на то, что есть здесь и сейчас, — сказал Марек. — И пока моего доверия ты не заслужил.

Данила не нашёл, что ответить. Он опустил глаза на свою тарелку, где остывало нетронутое мясо, и переложил вилку с одной стороны на другую.

— Поэтому я дам тебе шанс, — продолжил Марек. — Но при этом буду внимательно за тобой следить. И поверь, буду очень сильно рад, если на этот раз моё чутьё меня подведёт.

Он помолчал, дожидаясь, пока до парня дойдёт сказанное, потом нагнулся, достал из-под лавки свёрток промасленной тряпки и положил на стол между тарелкой и хлебной доской. Затем развернул его.

В свёртке лежал кинжал в ножнах. Устье и наконечник были в серебре, ножны в чёрной коже, шитой в два шва, рукоять перевита ремешком в два ряда.

— Ты правая рука Морна, — сказал Марек. — А выглядишь как подмастерье, которому не заплатили. Рубаха с чужого плеча, сапоги второй месяц просят замены, на поясе какая-то железка, которую стыдно назвать оружием. На тебя смотрят младшие, а через них на Артёма смотрит весь город: если его первый человек ходит оборванцем, значит, и дела у него идут так же. Так что пользуйся на здоровье. И оденься наконец прилично, тебе же, вроде, нормально денег выделяют.

Он встал и потянулся, упершись руками в поясницу.

— А теперь, вали отсюда. Мне скоро уезжать, и я хочу побыть со своей женщиной.

Данила его уже не слышал, так как внимательно изучал кинжал. Серебро было настоящее, а не накладка на олове, и это он различал по весу и по тому, как оно потемнело в углублениях узора. Кожа тоже была настоящая. Он вынул клинок на палец, увидел ровную кромку по всей длине и вложил обратно. Потом он попробовал прикинуть, сколько такая вещь стоит на рынке, и мысленно присвистнул.

— Марек, — сказал он. — Это же сколько…

— Я что-то непонятно сказал? — поднял бровь Марек.

Данила засуетился, поднялся с лавки, зацепил её коленом и придержал, чтобы не грохнула. Затем аккуратно взял кинжал, будто это была драгоценность, прижал к груди и пулей вылетел на улицу.

* * *

Несколько дней спустя…

Холодные камни артефактор поставил в тот же вечер: один в стену над столом, второй между балок в потолке, третий в пол под доской. С тех пор в лаборатории у Надежды тянуло холодом снизу, от пола, и жара её больше совершенно не беспокоила.

После отъезда Марека дни у Данилы пошли на один лад. Утреннее построение, разминка, работа по парам, потом он отпускал младших к обеду и собирал их снова после, а к вечеру гонял по третьему разу, уже тех, кто выдерживал. В перерывах он тренировался сам и разбирал программы, которые Артём расписал ему отдельно, для него одного.

Ему хотелось не просто выучить приёмы и порядок занятий, а понять, как Артём думает, из чего собирает такую программу и почему одно ставит раньше другого, чтобы однажды принести ему свою собственную методику и увидеть, как тот удивится.

При этом вечера у него оставались свободными, но он быстро нашёл им применение.

Дело в том, что Даниле нужно было больше практики и понимания разных стилей боя. На площадке все дрались одинаково, потому что учил всех один человек, и удивить там Данилу давно уже было некому. А ему хотелось посмотреть на знаменитых кулачников с рудников, на мужиков, отлично владеющих ножами, на залётных бойцов, которые сражаются и вовсе непонятным ему оружием.

И таких можно было увидеть только в одном месте, на другом конце города.

Ходить туда Данила начал ещё при Артёме, когда про «Яму» ему рассказали парочка бывших ходоков во время одной попойки. Идти было минут двадцать, и он выходил затемно, чтобы не толкаться на людной улице. Улицу развезло ещё с осени, и грязь под ногами прихватило тонкой наледью, которая ломалась под сапогом и уходила в жижу.

Заведение называлось «Ямой» и стояло в старых складах у самой стены. Пускали туда осторожно, по приглашениям, и только через замаскированный вход со стороны глухого проулка, а деньги у гостя проверяли сразу на пороге, чтобы внутри не оказалось какого-нибудь чудака без копейки за душой.

Данилу это полностью устраивало. Он знал, что заведение принадлежит Щербатому, а тот с Артёмом, вроде как, в контрах, и значит, знакомых здесь ему встретить было неоткуда. Парень прекрасно понимал, как отреагирует Морн, если узнает об этих походах, поэтому держал всё в строгом секрете: приходил в капюшоне, вставал у второго столба, где темнее всего, и уходил за четверть часа до конца, пока народ ещё смотрел последний бой.

Внутри пахло потом, махоркой, пролитым пивом и мокрой рогожей. Двери в «Яме» держали закрытыми, проветривать было нечем, и весь этот запах вместе с дымом стоял под потолком сизым слоем.

Бойцы дрались в круге. Круг выкладывали прямо на земляном полу, старыми досками, поставленными на ребро, и за вечер эти доски расшатывались так, что в перерывах их подбивали обухом обратно. Зрители сидели вокруг на бочках, на штабелях мешков и на перевёрнутых ящиках, а кому места не хватило, стояли за спинами сидящих и лезли вперёд. Когда бойцы наваливались на доски, передние ряды разом подавались вперед, чтобы эта конструкция не проломилась.

Кричали здесь не переставая. Подсказывали бойцам, куда бить, ругались с соседями или просто громко веселились.

Убийства в «Яме» были под запретом. Щербатый такого у себя не терпел, потому что мёртвый боец означал бы стражу, шум на весь город и лишние вопросы к заведению. А это бы неизбежно привело к потере довольно большой выручки.

Каждый раз с порога Данила первым делом осматривал зал и считал народ. Сегодня набралось человек сорок, все явно при деньгах. Другое дело, что несколько человек ставили крупно и держались ближе к стойке, а остальные приходили больше ради зрелища.

Один Данила приходил сюда, чтобы поизучать разные стили боя. Он разбирал чужие стойки, повороты корпуса и работу ног, отмечал, кто бережёт правую руку, а кто дышит ртом уже после первой сшибки, и по дороге домой прогонял увиденное заново.

Ставки при этом его вовсе не интересовали. Но человека, который весь вечер просто смотрит и ни разу не подходит к кассиру, в «Яме» быстро замечали и начинали спрашивать, чего он тут вообще забыл. Поэтому Данила отдавал самую мелкую сумму, какую принимал кассир, и считал эти деньги платой за вход.

Недели через три Данила поймал себя на том, что называет победителя ещё до начала боя. Он стал проверять себя вечер за вечером: выбирал своего, а потом стоял у столба и смотрел, сойдётся или нет. Сходилось чаще, чем не сходилось.

Тогда он впервые поставил на своего бойца всерьёз, отдал кассиру всё, что было в кошеле, и весь бой не мог заставить себя опустить руки, потому что держал их сцепленными на груди так, что потом ныли пальцы. Он выиграл. На другой вечер поставил снова и снова выиграл, и вот тогда решил, что раз уж он всё равно «работает», то глупо делать это бесплатно.

Девять вечеров у него прошли в какой-то эйфории. Он ставил на тех, кого считал лучшим бойцом, и угадывал восемь раз из девяти, а на шестой вечер снял с одного боя столько, сколько не держал в руках ни разу в жизни.

А на десятый день Данила пришёл в «Яму» с готовым решением, что ходить сюда надо было заканчивать. Рано или поздно его тут узнают: кто-нибудь из ходоков, кто-нибудь с рынка, кто-нибудь из тех, кто видел его рядом с Артёмом, — и слух дойдёт до Серафимы, а от Серафимы уйдёт дальше.

Но уйти он хотел красиво: сорвать настоящий куш, которого хватит и на нормальную одежду, и на хороший меч. Не с кинжалом же ему дальше ходить, несолидно это для правой руки Артёма Морна.

Бой в этот вечер подвернулся как раз отличный.

Сегодня дрался Кузьма с рудников, тяжёлый мужик за тридцать, широкий в плечах. Силу он нажил на разгрузке породы, драться его никто не учил, и в круге он просто лез вплотную и молотил противника по корпусу короткими ударами, пока тот не складывался пополам. За три вечера Кузьма вынес четверых, и никто из них не продержался дольше второго раунда.

Данила следил за ним уже третий вечер и знал его главную привычку: перед тем как броситься вперёд, Кузьма всегда опускал правое плечо.

Против него выставили залётного, из тех бойцов, кого привозят в город на неделю и увозят обратно. В «Яме» его не знал никто, дрался он тут всего раз, накануне вечером, и тот бой Данила видел от начала до конца. Дрался залётный плохо: руки держал низко, локти разводил в стороны, а в середине прошлого боя ему серьёзно повредили колено, и до конца он допрыгал на одной правой ноге, левую подволакивал.

Сейчас этот боец стоял у края площадки, разминал плечи и переступал всё так же, с подволакиванием. Хромоту его видел весь зал: на залётного показывали пальцами и громко спорили, найдётся ли дурак поставить на калеку.

— Чё думаешь, парень? — сказали у Данилы над ухом.

Мужик подошёл сбоку и встал рядом со столбом, широкий, в бобровой шапке и в распахнутой шубе, от которой тянуло табаком и мокрой овчиной. Правую руку он держал за поясом, а левой всё время трогал шапку и сдвигал её то на затылок, то обратно на лоб. Данила его тут раньше не встречал, а лица он запоминал хорошо.

— Я просто смотрю, — сказал Данила.

— Смотрит он… — Мужик сплюнул на земляной пол и растёр плевок сапогом. — Я на залётного ставлю. Отличный боец!

— На залётного? Так у него же нога повреждена.

Мужик хмыкнул.

— Да придуривается он, специально на публику работает. Мне тут шепнули у стойки, будто своя же родня на него всё выгружает, дом заложили под это дело. Люди зря болтать не станут.

Данила посмотрел на залётного, который всё так же переступал у края круга и берёг левую ногу.

— Да нет, развод какой-то… я видел вчерашний бой и ему нехило так прилетело.

— Значит, ты на Кузьму, — сказал мужик, развернулся к нему всем корпусом, вынул руку из-за пояса и оглядел Данилу с интересом. — И сколько ты на своего Кузьму ставишь, знаток? Серебруху? Две?

Данила промолчал, и мужик засмеялся, коротко и сипло, и от этого смеха на них обернулись двое с ближней бочки.

— Слушай сюда. Раз ты такой уверенный, давай сыграем по-взрослому. Дам тебе тысячу золотых, если твой Кузьма выстоит все три раунда. Идёт?

— У меня нет тысячи… — сказал Данила.

— Зато нож у тебя отличный… — Мужик кивнул ему на пояс и снова поправил шапку. — Серебро настоящее, работа не здешняя, полсотни золотых стоит, не меньше. Клади его в заклад и пиши расписку на остальное. Выиграешь, заберёшь и нож, и тысячу сверху. Проиграешь, будешь должен, дело обычное.

Тысяча золотых…

От одной мысли о такой сумме у Данилы пересохло в горле. А следом пришла вторая мысль, куда менее приятная: а если Кузьма ляжет?

Таких денег ему было взять негде. Значит, расписку понесут к Серафиме, а Серафима пойдёт с ней к Артёму или Наде. А та расскажет Мареку…

Кинжал на поясе разом потяжелел.

Данила подержал эту картинку перед глазами и отогнал её. Нечего было о таком думать, потому что смотреть надо совсем в другую сторону. Откуда этот шанс вообще взялся? Да оттуда, что купца кто-то крепко надул: наплёл ему про крутого залётного бойца, про заложенный дом, про верную ставку — а тот и уши развесил. Вчерашнего боя он не видел. И колена не видел тоже.

А Данила видел и то, и другое.

Артём с Мареком полгода вбивали ему в голову, что человека надо читать раньше, чем он откроет рот. Вот он и читал. Стоял перед ним мужик в бобровой шапке, готовый выложить целое состояние за чужую болтовню у стойки. Такие всегда проигрывают.

Такой шанс выпадает раз в жизни, и упускать его было нельзя.

— Идёт, — сказал он, и они ударили по рукам.

— Тогда пойдём всё оформим.

К стойке они подошли вместе. Кассир выслушал мужика, взял у Данилы нож, вынул его из ножен на палец, повернул к свету и посмотрел на клеймо у самой пяты. Потом кассир поднял глаза и глянул мимо Данилы, в дальний угол зала, где стояла темнота и куда из освещённого круга было не разглядеть ничего.

Данила стоял и ждал.

Кассир опустил взгляд, черкнул в книге, промокнул строчку рукавом и подвинул Даниле расписку через стойку. В расписке говорилось, что нож с серебряным прибором принят в заклад за пятьдесят золотых, а сверх того податель её должен тысячу и обязуется отдать долг деньгами или имуществом. Данила прочитал это дважды, взял перо и вывел внизу своё имя, а мужик в бобровой шапке стоял рядом и ждал, не отходя ни на шаг. Как только была поставлена подпись, он забрал бумагу себе, свернул её вчетверо, убрал за пазуху и хлопнул по груди сверху ладонью.

Залётный вышел в круг, и до последнего мгновения он всё так же берёг левую ногу и приступал на неё с опаской, так что в зале ещё смеялись, когда судья свёл бойцов и отошёл к доскам.

Кузьма бросился вперёд сразу, как Данила и рассчитывал, и перед тем как ударить, опустил правое плечо, точно так же, как опускал его все три вечера подряд. А залётный вдруг наступил на левую ногу всем весом, крепко, безо всякой хромоты. Он коротко шагнул в сторону, пропустил Кузьму мимо себя и ударил его в челюсть навстречу, пока тот ещё шёл вперёд.

Кузьма прошёл ещё полшага по инерции и качнулся. Второй удар догнал его под ухо, третий пришёлся сверху, когда он уже опускался, и Кузьма сел на землю у самых досок, упёрся в неё ладонями и остался сидеть. Судья начал отсчёт, а он смотрел в землю и не поднимал головы.

Данила стоял у стойки и всё ещё держал ладонь на её краю. Бой кончился раньше, чем он успел от этой стойки отойти.

Зал заорал в один голос, доски под ногами у передних рядов заходили ходуном, кто-то бил соседа по плечу и требовал свои деньги, кто-то лез через бочки к кассиру.

Дальше Данила помнил всё урывками. Он видел, как залётного поднимают на руки, а тот смеётся и машет залу обеими ладонями. Видел, как к Кузьме идёт старик-лекарь с сумкой и как ему уступают дорогу. Видел рядом с собой бобровую шапку, чувствовал руку у себя на плече и слышал голос над ухом, но не разбирал ни единого слова, потому что в голове у него стояли только тысяча золотых и проигранный Марековский кинжал. Пальцы на левой руке онемели.

Потом Данила снял ладонь со стойки, развернулся и пошёл к выходу, не думая ни о том, куда идёт, ни о том, зачем.

Но до двери он не дошёл. Его взяли с двух сторон, спокойно, без нажима, как берут, когда хотят просто развернуть человека в нужную сторону.

— Не туда, парень. С тобой тут хотят поговорить.

Данила поднял голову. Всё было как в тумане.

— Что…? кто…?

Его повели вглубь, мимо стойки, за занавес и дальше по короткому коридору между штабелями рогожи, где пахло старым зерном и мышами. Данила шёл и не оказывал никакого сопротивления.

В конце коридора открыли дверь. В комнате горела одна свеча, за столом сидел человек лет сорока в распахнутом тулупе, и Данила сразу понял кто это.

Щербатый посмотрел на него и указал на лавку напротив.

— Ну что, бедолага, побеседуем?