Уже четвёртый день подряд утро у Серафимы шло по одному и тому же сценарию. Сперва подъём в самую рань, потом разминка и обход — проверить, поднялись ли ребята. Потом завтрак: яичница с овощами и тёплая булка из пекарни Лютовичей, которую приносили к утру. И только после этого стол, чистый лист и дела на день.

Дело это было нехитрое, потому что половина строк повторялась изо дня в день. Сначала стройка — посмотреть, как всё продвигается. Затем лавка и разбор счетов и трат вместе с Игнатом. После обеда тренировка. А вечером, отужинав, она шла к Наде: помочь разгрести дела в лавке и заморозить те ингредиенты, которые к утру без неё бы пропали.

На учёбу она к этому времени откровенно забила и вины за собой не чувствовала. Ну вот чему, объективно, Сечинская Академия может научить аристократку? Там до второго курса включительно дают азы, грамоту да счёт, лишь бы выпустить человека хоть немного грамотным.

Ходить туда стоило разве что ради боевых и магических тренировок, но и это Серафима получала дома. Уезжая, Артём оставил каждому из ближних лист с пометками, что и как тренировать. Её лист был исписан с обеих сторон, и написано там было вовсе не про боевые связки, а про самые скучные вещи.

К примеру: «Каждое утро бегай час. Сначала полчаса ровным, спокойным темпом, а потом десять ускорений шагов по сто, и после каждого иди шагом, пока дыхание не восстановится. Я смотрел твои бои: к середине ты стоишь и не можешь отдышаться, хотя магического резерва в тебе ещё половина. Любой способный маг сразу подметит эту деталь и быстро тебя вымотает».

Тут он был прав, и это было обидно.

Или: «Перестань вкладывать всю силу в первую атаку. Ты делаешь несколько мощных ударов, а потом остаёшься беззащитной, и любой середнячок тебя после этого дорежет. Учись контролировать лёд на более низкой мощности, но долго, минут по десять-двадцать, чтобы к концу боя у тебя ещё что-то оставалось».

Дальше шли упражнения под каждый из этих пунктов, расписанные по дням недели, с указанием, сколько подходов делать и от чего отталкиваться, если станет тяжело. Отдельно — разбор трёх её последних спаррингов: где она открылась, где ударила не так как надо, где ошиблась с выбором позиции.

А последней строкой, дважды подчёркнутой: «Выкладываться до конца, пока руки не трясутся, можно только через день. В перерыве мышцы и дар восстанавливаются, и именно тогда ты становишься сильнее. Если будешь так пахать каждый день, через месяц будешь слабее, чем сейчас. Так что давай без фанатизма».

В первый раз Серафима дочитала лист и разозлилась. Она криомант из рода Озёровых, её учили лучшие наставники с шести лет, а Артём велел ей возвращаться к азам, как будто она девчонка с улицы, которую взяли в ученики позавчера.

Но всё-таки она решила прислушаться к Морну и стала делать всё, что там написано. И уже на четвёртый день она держала ледяную стену на счёт до семидесяти, хотя раньше её хватало до сорока. После этого лист лёг у неё на столе рядом со списком дел, и каждое утро она заглядывала в оба.

Она скучала по Артёму. По его нагловатой ухмылке, по лицу, с которым он встречал любую новость, будто знал о ней заранее. В нём была уверенность в себе и в своих силах, к которой тянуло всех вокруг, и Серафима тут исключением не была. Но сильнее всего её держало другое: он в неё верил. Так в Серафиму верил только он один.

В его комнату Серафима перебралась сразу после отъезда отряда: большая часть дел была в этом районе, и таскаться сюда из Академии каждое утро было бы попросту глупо. Так она себе это и объяснила, хотя настоящая причина была в другом. Здесь она спала намного лучше, чем у себя. Здесь оставались его вещи и его запах, и оттого ей и работалось, и жилось намного легче.

Она отложила список, поднялась из-за стола и увидела на подоконнике кувшин. Вода в нём была схвачена сверху коркой льда, хотя печь топили с вечера и в комнате стояло тепло. Значит, лёд был её, и сделала она его сама, не заметив, — так у неё бывало всегда, когда она думала о чём-то дольше, чем следует. Серафима подержала над кувшином ладонь, пока лёд не растаял, и вернула его на прежнее место.

Потом она забрала волосы наверх, открывая уши. Ещё год назад она бы так не вышла даже к родственникам: всю жизнь её учили, что острые уши — то, что нужно прятать, и три года в Академии она носила волосы распущенными. Но Артём разучил её комплексовать по этому поводу. Просто сказал однажды, что прятать уши глупо, потому что они красивые, — и в тот же вечер она первый раз вышла к людям с забранными волосами.

Снизу, с тренировочной площадки, слышался голос Данилы. Он вёл разминку и считал вслух, спокойно и громко, а молодые повторяли за ним вразнобой и каждый раз путались на двенадцатом счёте. Серафима спустилась, прошла через площадку, не останавливаясь, и вышла на улицу.

Заморозки стояли вторую неделю. Дорогу по утрам прихватывало инеем, а палую листву сметали к стенам. Раньше в Сечи такого не водилось: улицы города особо не убирали, и до весны все ходили по чёрной каше из снега и грязи. Теперь в этом районе за уборкой следили каждое утро, потому что Артём нанял для этого людей и платил им из своего кармана — он считал, что там, где он живёт и торгует, должны быть чистота и порядок.

Изменились не только улицы. Кузнец из угловой мастерской выкатывал бочку, увидел Серафиму и разогнулся.

— Доброго утра, госпожа Озёрова.

Полгода назад тот же кузнец при виде неё переходил на другую сторону улицы.

Дальше по улице, возле лавки старьёвщика, стояли двое ходоков и спорили. Один говорил, что до конца холодов за ворота соваться нечего, второй отвечал, что на холоде как раз спокойнее — монстры не так активны, и что пустым он домой в третий раз не вернётся. Серафима шла мимо, и оба разом замолчали и выпрямились, будто их поймали за чем-то стыдным.

— Госпожа Озёрова, — сказал который постарше и стянул шапку. — Дозвольте спросить. Заявки на страховку сегодня принимают?

— Принимают, — ответила Серафима. — Как обычно, с девяти. Все вопросы к Степану.

— Благодарствую.

Оба поклонились и вернулись к спору, только уже вполголоса, и до неё донеслось, что раз работает, то и думать нечего. Полгода назад эти двое смотрели бы ей вслед и обсуждали остроухую, а шапку снял бы разве что пьяный, и то не перед ней.

Стройку было видно ещё от поворота. Двор этот прежде принадлежал Авдею: большой дом посередине, а вокруг склады и сараи, поставленные ещё его отцом. Дом оставляли под лечебницу и ремонтировали, всё остальное сносили.

На месте снесённых сараев маг земли должен был «рыть» котлован под новую постройку. Над котлованом поднимался дым от жаровен, но там никто не работал: двое артельных курили у сруба-времянки, а третий сидел на бревне и очень неспешно сматывал верёвку.

Работа стояла.

Игнат ждал её у сложенного камня с накладной в руке.

— Доброе утро, Серафима Андреевна.

— Доброе. Что тут у нас?

— Камень привезли, все восемнадцать телег, — сказал он. — По счёту сходится. Дело в самом камне. Я обошёл всю кладь и осмотрел блоки по верху: каждый третий с трещиной. Такие привозят по большой скидке, а с нас взяли полную сумму.

Серафима присела рядом и посмотрела туда, куда он показывал: по блоку сверху вниз шла трещина в палец шириной, забитая мокрой землей.

— В стену такой пойдёт?

— Года два простоит, а то и три, — сказал Игнат. — А дальше как повезёт. Вода в трещину зайдёт, зимой разопрёт, и по весне камень начнёт крошиться. Может, обойдётся, а может — нет. Не знаю…

Значит, класть такой камень в стену было нельзя. Артём прямо сказал ей перед отъездом, что на камне, на дереве и на людях не экономят, и лучше заплатить полную цену сейчас, чем через три года разбирать полдома.

Обиднее всего было то, что её попросту кинули. Вчера этот самый поставщик стоял перед ней с этой самой накладной, рассказывал про осеннюю распутицу и надбавку за перевоз, и лицо у него при этом было спокойное и честное.

— Деньги вернуть сможем? — спросила она.

— Тут такое дело, Серафима Андреевна, — Игнат свернул накладную вчетверо и убрал за отворот. — Я с утра решил узнать, что да как. Он своё дело в Сечи продал и сегодня ночью уже уехал из города. Нам, судя по всему, сбыл напоследок все остатки, что у него по складам лежали и никому не годились. Деньги вернуть можно, но только через суд, а это месяца три, если не полгода. И всё это время стройка будет стоять.

— А почему мы его заранее не проверили? — спросила Серафима. — Кто он, откуда, с кем работал раньше — мы про него хоть что-нибудь знали?

Игнат опустил голову и какое-то время молчал.

— Не успел, — сказал он наконец. — Мне бы к нему человека послать, поспрашивать по городу. Только у меня скупка, счета, страховки и теперь вот эта стройка. Я один, помощников нет, а руки не резиновые. Виноват, Серафима Андреевна. Проглядел.

Серафима бросила ещё один мрачный взгляд на камни и тяжело вздохнула.

— Мы оба виноваты, — сказала она. — Ты не проверил, а я подписала приёмку. Значит, и разгребать будем вдвоём. Ищи нового поставщика, а я пока найду тебе помощника, чтобы немного тебя разгрузить.

Она поднялась и пошла к времянке.

Старшину артели звали Городей — именно Городей, а не Гордей, и каждого, кто ошибался, он поправлял, спокойно и обязательно. Мужику было под шестьдесят, руки он по холоду обматывал тряпьём до костяшек, а сидел на чурбаке у самой двери времянки, спиной к теплу. Когда Серафима подошла, он не поднялся. Хамства в этом не было: он просто смотрел на неё снизу вверх, ждал и молчал.

— Почему не работаете? — спросила Серафима.

— Мага земли ждём.

Девушка посмотрела по сторонам, но мага земли так и не увидела.

— И где он?

— Захворал, — сказал Городей. — Второй день лежит.

— А сказать мне об этом вчера нельзя было?

— Так вчера ещё думали, что к утру оклемается.

— Хорошо. Кто-нибудь к нему домой ходил? Что с ним?

— Ходили. Лежит. Сказал, что к завтрашнему утру точно поднимется.

Серафима хотела выругаться, но решила пока не ссориться с бригадой рабочих. В конце концов, всякое бывает. Может человек действительно сильно заболел, а она теперь из себя тираншу строит.

— Ну хорошо… а без него работы нет? Брёвна от разобранных сараев так и лежат вдоль забора, их вывозить надо. Крышу на доме до сих пор не вскрывали, хотя гнилые стропила я велела снять ещё позавчера.

— Дойдут руки и до стропил, — сказал Городей и снова замолчал.

Тогда Серафима попробовала приём, который часто использовал Артём. Он в таких разговорах замолкал на пару ударов сердца дольше, чем нужно, чуть щурился и смотрел человеку в переносицу, и человек начинал говорить сам, безо всяких вопросов. Она сосчитала до трёх, потом до пяти и посмотрела Городею в переносицу.

Городей достал табак и стал сворачивать самокрутку.

— Городей, я же вижу, что вы тянете время.

— Помилуйте, госпожа Озёрова, какое тянем, — он вытряхнул табак на бумагу, послюнил край и прихлопнул ладонью по колену, сбивая крошку. — Брёвна вывозить не на чем, свободные телеги будут только завтра, сами же знаете. Стропила мы позавчера сняли, вон они, у забора лежат. Новые ставить не на что: тёс сырой пришёл, его сушить надо, иначе через год крышу поведёт.

— Телеги есть, — сказала Серафима. — Восемнадцать штук стоят без дела. Разгрузите камень, и до вечера вывезете все брёвна.

— Разгрузим, — согласился Городей. — А завтра что? Камень-то битый, вы его в стену не пустите. Значит, его отсюда вывозить придётся. Стало быть, завтра мы его обратно на те же телеги грузить будем. Люди у меня не железные, госпожа Озёрова, чтобы одно и то же дважды туда-сюда таскать за просто так.

Серафима выпрямилась.

— Погодите. Вы что же, ещё вчера видели, что камень битый?

— Так как не видеть… очевидно же.

— И промолчали?

— Так материалы не наше дело, — сказал Городей и развёл руками с самым невинным видом. — Мало ли, может, вы сэкономить решили. Я, знаете ли, не привык в хозяйские деньги свой нос совать.

Двое рабочих у двери переглянулись и заулыбались.

Серафима почувствовала, как поднимается злость, и открыла рот, чтобы ответить, но… сказать ей по факту было нечего.

— Хватит рассиживаться! Принимайтесь за работу! — сказала она и вышла, хлопнув дверью.

Через день пришли ещё две плохие новости.

Телеги с песком не приехали вообще. Возчик передал через мальчишку, что его лошадей забрали для городских нужд. Игнат проверил — никаких городских работ в эти дни не было.

А наутро коменданту подали официальную жалобу: мол в жилом квартале лечебницу ставить нельзя. Соседи, дескать, против, а лечебница — это заразные больные под боком у людей, у которых дети. Подписались под ней несколько десятков жильцов с соседней улицы.

Гнедич вызвал Серафиму к себе, извинялся, разводил руками и говорил про порядок. Придраться было не к чему: земля куплена честно, но отдельного разрешения ставить лечебницу среди жилых домов у них действительно не было. Никто о нём попросту не подумал, включая Артёма. Теперь его надо было получать, а это согласование на неделю, может две, и всю эту неделю строить было нельзя.

Серафима вышла от него и всю дорогу до квартала думала о том, что Гнедич — человек Артёма. И тем не менее бумагу он принял, ход ей дал и работы остановил, вместо того чтобы положить жалобу под сукно на пару недель, как делал с любой ерундой раньше. Может, он и правда боялся нарушить порядок. А может, кто-то уже заплатил ему больше, чем платил Артём, и теперь он аккуратно тянет время, оставаясь при этом как бы ни в чём не виноватым.

Ещё через день проблема с котлованом никак не решилась.

Она пришла на стройку после обеда, когда маг земли должен был углублять северную часть участка, а рабочие — вывозить вынутую землю к забору. Земля лежала там же, где вчера. Рабочие сидели у жаровни, Городея среди них не было.

— Где Городей? — спросила Серафима.

— Ушёл, — ответил тот, что постарше, не поднимаясь. — До вечера.

— Куда ушёл?

Никто не ответил. Двое переглянулись, третий поворошил угли в жаровне.

— Я спрашиваю, куда.

— Так нам не докладывают, — сказал старший и пожал плечами. — Дело хозяйское. Может, по материалам ушёл договариваться. Может, по своим делам.

— Он вчера обещал быть весь день! Где маг земли! Работа стоит третьи сутки!

— Стоит, — согласился старший. — А что делать? Мага земли нет, песка нет, камень битый. Мы люди подневольные, нам сказали ждать — мы ждём.

— Ждать я вам не говорила. Я говорила вывозить землю и брёвна.

— Так не в чем, госпожа Озёрова, — сказал кто-то от жаровни. — Вы нам сначала условия создайте нормальные, тогда и работать будем.

Возразить на это было нечего, и рабочие это видели. Один усмехнулся в бороду, другой отвернулся, пряча улыбку: молодая хозяйка второй час ходит по двору, требует работать, а сама ни камня нормального дать не может, ни песка, ни старшину найти.

Молодой парень у жаровни наклонился к соседу и шепнул ему на ухо:

— Остроухая-то не шарит совсем…

Сосед хмыкнул в кулак. Про то, что остроухие слышат втрое лучше людей, парень, судя по всему, не знал, и говорил он не для неё, а для своего приятеля. Только Серафима разобрала каждое слово так же ясно, как если бы он сказал это ей в лицо.

Слово это она слышала всю жизнь и давно научилась пропускать мимо ушей, но сегодня оно легло на всё остальное. Сначала камень с трещинами, за него жалоба в управе и разговор с Гнедичем, следом песок, который так и не привезли, а теперь ещё и это.

Внутри Серафимы поднялась знакомая, ледяная ярость…

Обе бочки с водой у времянки разом лопнули, разорвав обручи, и вода вышла из них уже льдом. Стенки котлована прихватило морозом от края до дна, земля на отвале стала твёрдой, как камень, весь двор побелел, а жаровня зашипела и погасла.

Молодой отдёрнул руки от жаровни и заорал. Ладони у него были мокрые: перед этим он черпал воду из бочки, и вода на них замёрзла мгновенно. Пальцы схватило коркой льда, кожа под ней побелела, и он тряс руками и не мог их разогнуть.

Серафима шагнула к нему.

— Дай посмотрю.

— Не подходи! — крикнул он и попятился, поскользнулся на обледеневшей земле и мёрзлую землю, продолжая держать руки перед собой.

Двое подняли его под локти. Старший подошёл, взял парня за запястья, посмотрел и сказал ей ровно, без злости:

— До лекаря дойдёт. Пальцы, думаю, целые останутся.

Серафима разжала кулаки. Иней на отвале начал оседать, с бочек потекло, вода зашипела на угольях.

— Я не хотела, — сказала она.

— Знамо дело, — сказал старший. — Значит, правду про вас в городе говорят. Сумасшедшая…

Он отпустил парня, кивнул двоим, чтобы вели его к лекарю, и молча пошёл собирать инструмент. Остальные потянулись за ним, не сговариваясь и не глядя на неё.

Собирались они долго и обстоятельно, как собираются люди, которые уходят насовсем: подобрали лопаты и кирки, увязали их в связки, сняли с гвоздей у времянки рукавицы и фартуки, вытряхнули из жаровни угли и разбросали их по мёрзлой земле. Никто не ругался и не «хлопал дверью», никто не сказал ей ни слова на прощание. Последний, выходя, притворил за собой ворота и накинул петлю на столб.

Игнат появился через два часа. Он остановился рядом с ней, посмотрел на пустой двор, на разорванные бочки, на белую от инея землю, и какое-то время молчал.

— Городей заходил в лавку, — сказал он наконец, глядя в сторону. — Попросил расчёт за все отработанные дни. Сказал, что с хозяйкой, которая не владеет своими эмоциями, работать себе дороже, и что людей ему терять не с руки.

— Рассчитай его.

— Уже рассчитал.

Игнат постоял ещё немного, спросил, не нужно ли ей чего, не дождался ответа и ушёл обратно.

Серафима же осталась на стройке одна. Ворота были закрыты, жаровня погасла, толком не начатый котлован стоял замёрзший до самого дна, и вдоль забора лежали брёвна от разобранных сараев, которые теперь некому было вывозить.

Пугать людей она умела. Это было единственное, что у неё получилось по-настоящему хорошо: стоило один раз показать, на что она способна, и её сразу же переставали задевать, обходили стороной или вовсе замолкали.

Здесь получилось то же самое, и получилось хуже некуда. Рабочие ушли, стройка встала, а нанять новых — это ещё неделя, если не две, и хорошо если найдётся старшина не глупее Городея.

И самое обидное: Артём в такой ситуации не стал бы никого проклинать и искать других людей. Он пошёл бы к Городею сам и объяснил ему, где тот был неправ. И тот бы моментально вернул своих рабочих, и сразу бы начал работу.

Значит, ей тоже надо было научиться так вести дела.

Дом Городея стоял через две улицы от стройки, третий от угла, и найти его было легко: старый почерневший забор, а в нём новые, недавно поставленные ворота, которые хозяин явно делал сам и для себя. Серафима пришла туда на другой день, с утра, и пришла одна — ни Игната, ни кого-либо ещё она с собой не позвала, потому что разговор предстоял такой, при котором лишние уши только помешают.

На стук открыл мальчишка лет двенадцати, внук. Он увидел её уши, забыл поздороваться, уставился во все глаза, а потом обернулся и заорал на весь двор, что к деду пришли.

Городей вышел на крыльцо в одной рубахе, без тулупа, будто мороза для него не существовало, и остановился наверху лестницы, на четыре ступени выше неё. Он не поздоровался и не спросил, зачем она пришла. Просто стоял, смотрел сверху вниз и ждал, что она скажет.

— Я пришла разобраться, — сказала Серафима.

— Разбирайтесь, — он пожал плечами. — Мы расчёт получили, вы мне больше не хозяйка. Так что можно и послушать…

Серафима слегка прикусила губу, собираясь с мыслями, и начала говорить:

— Вы тянули время с первого дня. Всё, что ты мне тогда сказал, правда, тут не поспоришь: и камень плохой, и тёс сырой, и телег нет, и мага земли нет. Только ты мне называл одни причины и молчал про всё остальное, что вы могли делать и не делали. Вот и получилось, что возразить мне нечего, а работы за пять дней сделано на полтора дня. При этом репутация у вас просто отличная. Вот я и хочу понять… что произошло на этот раз? Что я упустила?

Городей помолчал, глядя куда-то поверх её головы, на улицу. Потом сел на верхнюю ступень, упёрся локтями в колени и начал отвечать:

— Тянул, — сказал он. — Ваша правда. И тянул с первого дня.

— Почему?

— Да потому что мой маг земли нас попросту кинул. — Он поднял на неё глаза. — Он у меня четвёртый год работал, парень толковый, землю чувствовал, как я дерево. И в первый же ваш день работы над вашим заказом, пришёл и сказал, что уходит. К Щербатому на склады, там, дескать, платят вдвое больше и работа круглый год. Я его и так, и этак: и денег обещал добавить, и стыдил, и по-стариковски просил. Он глаза в землю и одно твердит — уже сговорился, слово дал. Ушёл.

Серафима стояла молча.

— Без мага земли артель на такой стройке — половина артели, — продолжал Городей. — Котлован под дом руками рыть — это не пять дней, это месяц, и то если мёрзлую землю жечь кострами. Я всю неделю по городу мага искал. Двоих нашёл. Один занят до весны, а второй сначала согласился, а на другое утро прислал мальчишку сказать, что передумал. Понимаете, что это значит?

— Значит, ему объяснили, что со мной работать не надо.

— Вот и я так думаю.

— И почему ты мне об этом не сказал? — спросила Серафима. — Ни в первый день, ни на пятый. Я бы искала сама, у меня возможностей побольше, чем у тебя.

— А что бы я вам сказал? — Городей усмехнулся невесело. — Что у меня людей переманивают, что моя работа стоит, а я с этим справиться не могу? Я, госпожа Озёрова, сорок лет в этом ремесле, и репутация у меня такая, что ко мне очередь стоит. За меня моё имя говорит, а тут выходит, что старшина Городей не может собственную артель в порядке держать. Вот и тянул. Думал, найду человека, доберу, нагоню — и никто ничего не заметит.

— Но не нашёл…

— Не нашёл, — согласился он. — И перед вами дурак дураком.

Серафима несколько секунд прикидывала в голове варианты, после чего произнесла:

— Значит, так. Мага я тебе найду, камень возьмём новый, с жалобами тоже разберусь. Причин стоять у вас больше не будет. Возвращайтесь.

Городей покачал головой.

— Не в этом дело, госпожа Озёрова. Расчёт я взял не из-за камня и не из-за мага. Из-за того, что вы там с магией устроили. У меня Сенька до сих пор в себя прийти не может. Сегодня вы его заморозили, завтра ещё кого, и что мне их матерям говорить? Люди ко мне идут работать, чтобы семьи свои прокармливать. А вы им травмы обеспечиваете.

Серафима выдержала его взгляд.

— Твой человек сам виноват. Впредь будет думать что и кому можно говорить.

— Сеньке всего девятнадцать, и он дурак, — сказал Городей. — За язык я с него спрошу сам, и спрошу так, что он до весны помнить будет. Но впредь прошу решать такие вопросы через меня.

Озёрова сдержанно кивнула.

— Значит, договорились?

— Значит, подумаю.

— Тогда подумай ещё вот над чем, — Серафима поднялась ещё на ступень. — Я предлагаю тебе не одну эту стройку, а работать на нас постоянно. Условие ставлю жёсткое: лечебницу ты сдаёшь в оговорённый срок и сдаёшь так, чтобы через десять лет к этому дому не было ни одного вопроса. Если что-то мешает работать, приходишь ко мне, и мы это решаем, а не сидишь у жаровни и не ждёшь, пока само рассосётся. Сделаешь так — и дальше всё, что господин Морн в этом городе строит, идёт через тебя. Без торгов и без других артелей.

— Дальше — это что? — спросил Городей.

— Это второй склад под скупку и перестройка двух домов, которые Артём уже выкупил, и это только на ближайший год. Ты пойми, Морны — люди масштабные, и Артём пришёл сюда всерьёз и надолго. И один честно выполненный заказ у нас даст тебе работы на годы вперёд, и работы такой, за которой не надо бегать по всему городу. Так что набирай людей, бери молодых в ученики, покупай инструмент. С двадцатью мужиками ты столько не потянешь.

Городей молчал, и по лицу его было видно, что он считает в уме.

— А теперь то, что я хочу от тебя взамен. Во-первых, говори со мной прямо. Ушёл человек, встала работа, пришёл кто-то и предложил тебе денег за то, чтобы вы тянули время, — я должна знать об этом в тот же день, а не через неделю. Во-вторых, чужие заказы ты больше не берёшь. Не потому, что мне жалко, а потому, что я должна знать, где твои люди и чем они заняты. И в-третьих, твои люди слушаются меня и Игната так же, как тебя: сказали разгрузить телеги — идут и разгружают, без споров и пререканий.

Городей потёр запястье, обмотанное тряпьём, и снова посмотрел на улицу.

— Смотрю, мягко вы говорить не умеете…

— Не умею. Ни с тобой, ни с кем другим, и учиться этому мне поздно. Зато я честно плачу и держу слово. Как и Артём Морн.

— Это я заметил. — Городей кивнул своим мыслям. — Ладно, хозяйка. В понедельник выйдем. Мага ищите, а мы пока брёвна вывезем и крышу вскроем, чтоб не сидеть.

Он взялся за дверную скобу, потянул дверь на себя и вошёл в дом. А на верхней ступени остались тёмные протаявшие пятна от босых пяток.

День дальше пошёл по списку, как и всякий другой: лавка, счета с Игнатом, после обеда тренировка на заднем дворе. Серафима отработала всё до последней строки и каждую мысленное вычеркнула, потому что вычёркивать сегодня было единственным, что удавалось довести до конца.

К вечеру заморозки отпустили. Иней с камней сошёл ещё к полудню, дорогу размякло, и от неё тянуло сырой землёй.

До лавки Нади она шла медленно, и всю дорогу Серафима думала об одном и том же. Кто же ей так упорно вставляет палки в колеса? Да ещё и на самом старте стройки…

Щербатый. Больше некому. Мага земли у Городея переманили именно к нему, и переманили в первый же день работы, значит, знали, куда бить. Второго кто-то отговорил за одну ночь. Поставщик сбыл им битый камень и уехал из города. Песок не привезли. Да ещё и жалоба эта.

Всё это делал один человек, и делал аккуратно, чужими руками, ни разу не показавшись сам.

Так что очевидный подозреваемый нашелся сразу. Но при этом было ни малейшего понимания, что с ним теперь делать. Пойти к Щербатому и высказать всё в лицо — глупо, доказательств никаких. Написать Артёму — письмо будет идти до Вьюжного недели три, и он всё равно ничем не поможет оттуда. Латать дыры по мере появления — значит согласиться, что стройка рано или поздно встанет.

Серафима толкнула дверь, так ничего и не решив.

В лавке было тепло и пахло травами. За крайним столом у окна сидел человек в дорожном плаще и держал кружку обеими руками. Сапоги у него были в засохшей грязи по самое голенище, и грязь эта отваливалась кусками на чисто выметенный пол.

— Ой, а тебя ждут! — Надя выглянула из-за котла и замахала половником. — Посыльный, с письмом. Я его чаем напоила, он второй час сидит.

Человек поднялся, вытер ладонь о плащ и подал ей сложенный лист.

— Дороги плохие? — спросила Серафима, потому что письмо жгло пальцы, а брать его сразу было нельзя.

— Развезло, госпожа. Я всю дорогу в одной лёгкой куртке ехал. А как к Сечи подъехал, наутро лужи под ледком, и тулуп доставать. — Он пожал плечами. — Двое суток лишних тащился. Чудно у вас тут.

Надя вернулась к котлу.

— А я, представь, сегодня опять сахар в аптечную банку насыпала. Стою утром, подписываю, чтоб не перепутать, а к вечеру сама же и перепутала. Хорошо хоть Варька заметила, а то заварила бы кому мяту с сахаром вместо сбора…

Серафима её уже не слышала.

На обороте стояла печать глубокого синего цвета, а на печати — оттиск, который она знала лучше собственного почерка: три волны и над ними ветвь.

Она сломала печать и развернула лист.

Письмо начиналось хорошо. Отец справлялся о её здоровье, передавал поклон от матери, писал, что осень стоит небывало тёплая, яблони второй раз зацвели, а старший брат уехал по делам в столицу до весны.

А дальше шло то, ради чего письмо и отправили.

Серафима прочитала эти несколько строк, дошла до подписи и вернулась к началу абзаца. Прочитала снова. Слова стояли на месте и означали ровно то же самое.

— Нет… — прошептала Серафима, после чего сорвалась на отчаянный крик. — Нет-нет-нет!!! Они не могут со мной так поступить!!!