Я огляделся.

Мальчишка-конюх стоял с ведром на весу, и вода из него текла прямо ему на башмаки. Возчики у бочки одновременно развернулись, начисто позабыв про игру в кости. А один из тех троих, что сидели на крыльце, громко икнул и так и остался сидеть с кружкой на полпути ко рту.

Да уж… делать вид, что ничего не произошло уже не получится.

И ладно слова, большая часть могла их и не расслышать. Но как хозяин «Серебряного молота» опускается на колено посреди собственного двора, видел каждый, кто тут стоял. К вечеру об этом будут знать в соседних дворах, а к утру — по всему городу. И все будут знать, что здесь остановился кто-то важный.

Можно было бы, конечно, списать всё на меня: мол удивился человек, увидев у себя во дворе сына Великого Дома, вот и не устоял на ногах. Версия так себе, но со стороны сошла бы, если бы не одно но: он настолько подчёркнуто встал на колено именно перед Викой, что тут и слепой бы понял, кому кланяются.

Значит, надо было придумывать что-нибудь другое. И делать это быстро.

Я спрыгнул с коня и подхватил его под локоть.

— Ну куда же вы. Куда вы в такую жару.

Весил он изрядно и вставал тяжелее, чем опускался: левую ногу подтянул отдельно, уже помогая себе рукой.

«Фёдор Ильич Стужев, хозяин трактира „Серебряный молот“. Дар: предчувствие Ранг D. Состояние: потрясение (77%), стыд (11%), готовность (8%). Скрытая информация: двадцать один год в Императорской гвардии, отставка по ранению; помнит в лицо всякого, кого видел хоть раз в жизни: за это и брали».

Двадцать один год в охране, и держали его там именно за память на лица. Ещё и странный дар «предчувствие». Замечательно просто. То есть человек, которого я сейчас буду убеждать, что он обознался, знает не хуже меня, что он в принципе не может никого перепутать.

Ну и ладно. Раз служил в Императорской гвардии, значит быстро соображает что к чему.

— На солнце перегрелись, — сказал я громко, так, чтобы слышал весь двор. — Второй день печёт, у нас в дороге двое так же вот, идут и разговаривают неизвестно с кем. Вы приглядитесь как следует. Это госпожа Соколова, дознаватель Серого Приказа. Вы, наверное, её с кем-то перепутали?

Фёдор Ильич поднял на меня глаза, и мне сразу стало ясно, что объяснять ничего не придётся. В Имперской гвардии учат не только запоминать лица. Там ещё учат вовремя их забывать.

Он выпрямился, поправил передник и посмотрел на Вику ещё раз — медленно и добросовестно, показывая всем окружающим, что вот теперь смотрит по-настоящему, а до этого только глянул. И мотнул головой.

— Простите, госпожа. — Голос у него сел. — Жара с утра, вот и повело. Извините старого дурака.

— Воды хозяину! — гаркнул я в сторону мальчишки с ведром, и тот от неожиданности чуть не грохнулся на месте. — И табурет какой-нибудь принесите!

Мальчишка притащил ковш, один из мужиков с крыльца — табурет из-под навеса. Табурет Фёдор Ильич взял, но садиться не стал: поставил перед собой и оперся на него обеими руками. А вот воду выпил всю, обеими руками и до дна, потому что человеку, которого напекло, полагается хотеть пить. Хотел он её примерно так же, как я.

Фёдор Ильич отдал мальчишке пустой ковш и повернулся к людям.

— Обознался, — сказал он.

Сказал он это громко, тем служебным голосом, каким тут, надо полагать, не первый год объявляют, что заведение закрывается и пора расходиться.

— Принял барышню за Ольгу Кирилловну. Уже лет пятнадцать, как её нет, а лицо всё стоит перед глазами.

На крыльце один из мужиков стянул шапку. За ним, помедлив, второй. И на этом, кажется, история закончилась. Оставалось только расшевелить всех этих людей, чтобы они занялись своими делами. С этим справился Сизый, причём совершенно случайно.

— Слышь, командир! — Голубь топтался возле своего пони и вертел головой так, что перья на шее встали дыбом. — Мы вообще заселяемся или как⁈ Я за последние сутки всего пару пирожков слопал, и у меня уже в глазах темнеет от недоедания. Тут вообще кормят, или так, чисто переночевать?

Все повернулись к нему. Говорящая птица ростом со взрослого мужика, которая вслух жалуется на голод, перебивает любой инфоповод.

— Гринька, прими коней! — распорядился Фёдор Ильич, и это был уже голос хозяина. — Наталья, воды в две бадьи. Гостям три лучшие комнаты.

Люди мгновенно среагировали. Мальчишка бросился к лошадям, на крыльце загремели кружками, возчики вернулись к костям и немедленно заспорили, чей был бросок.

Фёдор Ильич поднял из пыли полотенце, отряхнул о колено и вернул на плечо.

— Комнаты наверху, — сказал он мне. — Извольте посмотреть.

Мы спешились. Гринька принял поводья всех четверых сразу, намотал на кулак и повёл лошадей к коновязи с таким видом, будто занимается этим с рождения.

Сизый от своего пони отходить не хотел. За последнее время они успели немного подружиться, поэтому голубь считал себя за него в ответе. Так что бедному Гриньке пришлось выслушать целую лекцию о том, как этого пони следует принимать: седло снять сразу, а не когда руки дойдут, напоить не с ходу, а погодя, потому что животное разгорячённое и от холодной воды его скрутит, овса насыпать нормального, а не той трухи, которой тут наверняка кормят всех подряд, мешок с личными вещами занести внутрь, а не бросать во дворе, где ходит кто попало, и обязательно дать на ночь пару яблок, потому что он к ним привык и без яблок плохо засыпает.

Мальчишка слушал говорящую птицу с себя ростом, кивал после каждого пункта и, по-моему, к концу уже плохо помнил, что вообще собирался делать. Впрочем, пацан был явно смышленым, так что разберется.

Внутри было темновато после улицы и пахло жареным луком, пивом и мокрым деревом. Общий зал на десяток столов, окна маленькие, но чистые, у дальней стены очаг с подвешенным котлом. За стойкой женщина в платке считала кружки и на нас едва посмотрела. Беленые стены, доска с ценами, у двери ведро с песком на случай пожара. Столы вытертые, но без липких кругов, и половицы под ногами не гуляли.

Приличное место. Настолько, насколько вообще может быть приличным провинциальным трактир. Пусть и в богатом городе.

Вдоль стены наверх шла узкая лестница, и ступени на ней не скрипели. А это, между прочим, говорит о хозяине куда больше, чем всё остальное.

Наверху оказалась короткая тёмная площадка с тремя дверями и окном в торце. Сизый поднялся последним, оглядел двери, потом нас с Викой и хозяином, и всё понял по-своему.

— Ну, тут у вас скучно, — объявил он. — Себастьян, пошли на кухню, перехватим что-нибудь.

«Я иду исключительно из беспокойства за вашего голубя, господин Морн» — мурлыкнул кот. — «Ибо он способен съесть чужой обед, не заметив этого, чем доставит нам множество проблем».

Дальше вышло вот что. Себастьян, как всякий уважающий себя кот, пошёл вниз первым и точно под ногами. Сизый на первой же ступеньке об него запнулся, взмахнул крыльями, задел стену и поехал вниз с таким грохотом, будто по лестнице спускали шкаф.

— Всё нормально! — донеслось снизу. — Всё нормально, я живой! Кот тоже не пострадал!

Я усмехнулся, так как с этими двумя точно не соскучишься.

Тем временем Мира посмотрела по сторонам, затем плавно подошла к окну и открыла его.

— Мне надо оглядеться… — сказала она и юркнула туда.

Опять не через дверь. Да что с этой кошатиной не так⁈

Ну да ладно, сейчас было дело поважнее.

— Фёдор Ильич…

Услышав своё имя, трактирщик снова опустился на одно колено и склонил голову.

— Вы помните моё имя? Ваше Высочество… это большая честь. Простите, если я вас выдал. Уж очень неожиданно вы появились.

Вика не спешила его поднимать. Она смотрела на него сверху вниз, и я видел, что она сейчас решает совсем другой вопрос: что с этим человеком делать дальше и насколько ему можно верить.

— Конечно, помню. Вас ко мне и приставили, когда я была здесь в прошлый раз.

Он склонил голову ещё ниже.

— Пятнадцать лет прошло. Такая честь…

Для него это и правда было событием из тех, что случаются раз в жизни. Но он при этом совсем не лебезил: говорил тихо, коротко и с достоинством, как человек, который знает своё место и не считает его унизительным.

— Встаньте, — коротко попросила Вика.

Он снова тяжело поднялся. Мужик крепкий, из тех, что и в шестьдесят таскают бочки без посторонней помощи, но левая нога явно подводила: он подтянул её отдельно. Видимо, то самое ранение, из-за которого его и списали со службы.

— Фёдор Ильич, — сказала Вика, — мне бы хотелось, чтобы ближайшие несколько дней вы снова послужили Империи. Это не будет для вас проблемой?

По лицу трактирщика пробежало столько всего сразу, что я даже не взялся бы разложить это на составляющие. Общий смысл, впрочем, читался без всякой Оценки: сама мысль, что тут может быть какая-то проблема, показалась ему чем-то вроде личного оскорбления.

— Конечно, Ваше Высочество! Я полностью к вашим услугам. Что от меня требуется?

Вика сдержанно вздохнула.

— Ну, для начала было бы неплохо перестать называть меня «Ваше Высочество». Это, знаете ли, вызывает у людей некоторые ненужные вопросы.

Старик хлопнул глазами.

— Так это… Ваш… то есть госпожа. — Он слегка замялся. — Так ведь вас всё равно в городе узнают. Гильдейские тут ушлые, а артефакторы в столице бывают чуть не каждый сезон, наверняка ведь видели вас, и не по одному разу.

Вика улыбнулась.

— Насчёт этого не беспокойтесь. Последние двенадцать лет я провела в другой стране и с тех пор изменилась куда сильнее, чем вам сейчас кажется. А узнали вы меня только потому, что у вас феноменальная память на лица, которая прекрасно работает вместе с вашим даром. Как он, кстати? Не подводит?

Старик поморщился.

— Если честно, госпожа, с годами он мне одни глупости и подсказывает. Когда дождь пойдёт, какой бочонок к вечеру потечёт, какое мясо с утра брать не стоит. А как возьмусь за что посерьёзнее, так сразу каша в голове, и разобрать в ней ничего не получается.

Я не удержался и прошёлся по нему Оценкой.

Момент был идеальный: человек стоит спокойно, никуда не торопится, ничего от меня не ждёт и вдобавок сам только что заговорил о своём даре — лучше условий для работы не придумаешь.

К тому же мне и правда стоило потренироваться.

В последнее время я слишком часто использовал огонь Морнов и запустил всё остальное. А магическая практика должна быть всесторонней, потому что иначе в один прекрасный момент выясняется, что у тебя есть один удар на все случаи жизни, и весь твой боевой опыт сводится к вопросу, не придумали ли против этого удара контрприём.

Первый слой Оценки я снял ещё во дворе, так что теперь оставалось только потянуться глубже.

По телу трактирщика шла сетка каналов. Справа они светились ровно и полно, от плеча до самой стопы, а слева свет шёл вполовину слабее, будто где-то посередине пути его пережали. И ниже этого пережима, в левом бедре, лежало тёмное плотное пятно размером с кулак.

«Стужев Фёдор Ильич. Дар: предчувствие, ранг D. Каналы: повреждены по левой стороне, проводимость ниже половины. Инородное вещество: левое бедро, отравляющий состав неизвестного происхождения, состояние — покой. Удерживающая оболочка: истончена. Прогноз при разрыве: смерть в течение часа».

Вот оно как…

Значит, никакая это не старая рана. В ноге у него лежала отрава, запечатанная в тонкий пузырь, и все эти годы она давила на каналы. Сила по левой стороне шла вполсилы, поэтому и дар работал вполсилы.

Сам он об этом, разумеется, не знал и был уверен, что просто стареет, как стареет всякий человек, которому перевалило за пятьдесят.

Но хуже тут другое. Пузырь явно истончился и мог лопнуть в любой момент. Что естественно приведёт к гибели трактирщика, так как ему вряд ли успеют оказать квалифицированную помощь.

— Фёдор Ильич, сядьте, — сказал я.

Он непонимающе на меня посмотрел.

— Так это, господин, я на ногах шестой десяток. Мне и стоять хорошо.

— Я не спрашиваю, удобно вам или нет. Сядьте.

Он всё ещё колебался и покосился на Вику.

— Выполняйте, — сказала она.

Возражать он больше не стал и опустился на сундук, что стоял в коридоре у стены.

— С вашей раной всё намного сложнее, чем вам объяснили. Как вы её получили?

Он опять покосился на Вику, будто спрашивал разрешения говорить при постороннем.

— Да говорите уже, — она всё ещё не понимала, что происходит, но моё состояние считала быстро. — Не до секретности сейчас.

Мужик вздохнул.

— Так это на покушении, на отца вашего. Меня стрелой достали, странная была стрела: сквозь все амулеты прошла, будто их и не было. Рану мне тогда прямо во дворе залатали, наскоро, и сказали подойти после, потому что раненых в тот день было столько, что лекари попросту не справлялись. Ну а после я показался гвардейскому лекарю. Он посмотрел и сказал, что кость срослась, а хромота останется до конца жизни, и с этим уже ничего не поделаешь.

Тут уже пришёл мой черёд вздыхать.

Вот так, из-за низкой квалификации, нехватки времени или обыкновенной лени, человек не просто прохромал двадцать лет своей жизни, так ещё и мог умереть в любой момент.

Надо будет сказать Серафиме, чтобы внимательно следила за работой целителей в нашей будущей клинике. Несчастных случаев и халатности полностью, конечно, не избежать, это я понимал прекрасно, но нужно было свести их к минимуму.

— Дар ваш работает плохо, потому что недополучает магической энергии. А недополучает он её как раз из-за этой вот раны, — я указал на место ранения. — Я вижу причину и, скорее всего, смогу помочь. Но прежде чем я туда полезу, мне надо знать, с чем именно я работаю. Расскажите про свой дар. Как он работает?

Он молчал столько времени, что я успел решить, будто он мне попросту не поверил и сейчас начнёт вежливо отказываться.

— Да что там рассказывать, дар у меня самый простой, — сказал он. — Я чувствую, что вещь скоро подведёт. Будущего мне никто не показывает, а вот это — пожалуйста. Я знаю, какая бочка потечёт, ещё до того, как из неё капнуло. Знаю, какое мясо к утру испортится, хотя с виду оно совершенно свежее и любой это подтвердит. Знаю, какая ступенька треснет. У меня поэтому и лестница не скрипит, госпожа: я меняю доски заранее, как только почувствую, что скоро придёт их время.

А я-то записал это в аккуратность хозяина. Впрочем, одно другому не мешает.

— С людьми так же?

— С людьми похуже, но тоже работает. Я чувствую минут за десять, кто в зале первым полезет драться. Чувствую, кто уйдёт не заплатив, ещё когда он садится и делает заказ. Только дар мой работает вблизи: пока человек рядом, я его чувствую, а на другом конце дома уже ничего. И беды он не называет. Просто помечает мне человека — вот от этого жди неприятностей, — а каких именно неприятностей и что там у него на уме, я додумываю сам. Тут мне жизненный опыт помогает.

Я молча слушал, прикидывая, что можно сделать с его раной. Нужен был лекарь, причём хороший, а хороший лекарь в чужом городе — это имя, адрес и разговоры. За такую работу он возьмёт дорого и запомнит всех, кого при этом видел. Это было ровно то внимание, которого мы избегаем.

Но и оставлять старика с таким вот ранением мне совесть не позволяет. Он ведь действительно может умереть в любой момент. Сядет вечером считать выручку, и всё — конец.

Пу-пу-пу… как непросто-то.

— Господин…

Из мыслей меня вытянул голос трактирщика. Он смотрел мимо меня, вдоль коридора, и на лице у него было то самое выражение, с каким прислушиваются к звуку, который слышат только они.

— Я и сейчас чувствую. Вот прямо сейчас.

Он поднялся с сундука и показал на одну из комнат, которые нам отвели.

— Там кто-то есть. И этот кто-то явно не желает вам добра.