Писарь дописал строчку, посыпал песком и сдул его на землю. Потом посмотрел на стражника, тот едва заметно опустил подбородок — и книга приезжих отправилась на угол стола, а из-под столешницы явилась на свет вторая книжица, тонкая и растрёпанная, с загнутыми углами.

— Так вы собираетесь покупать что-нибудь дорогое в городе? Какой-нибудь артефакт? Ну или заключать крупный контракт?

— Возможно…

— Тогда вам нужно получить разрешение на взаимодействие с артефакторами и местными властями. И стоить это будет… — стражник покосился на бочку в тени навеса, получил от сидящего там старшего ленивый кивок и сразу повеселел, — золотой. С человека.

Золотой. За право потратить в этом городе собственные деньги.

Быстро работают, черти. Им хватило нескольких секунд, чтобы сложить два и два: даже ссыльный наследник Морнов по-любому при деньгах, да и обе мои спутницы одеты не по-деревенски. Значит, можно попробовать нагреться, пока приезжий не разобрался, как тут всё устроено.

Схема была старая как мир и работала на двух породах приезжих: на тех, кто в городе впервые, и на тех, у кого кошелёк потяжелее. Первый не в курсе, что никакого разрешения на артефакторов в природе не существует. Второй в курсе, но платит: время и лицо ему дороже золотого, а торговаться у ворот при сотне зевак — удовольствие ниже среднего.

И самое интересное, что стражники при этом ничем не рисковали. Даже когда завтра приезжий узнает от местных, что его развели ещё на въезде, жаловаться он не пойдёт.

А зачем? Чтобы объявить на весь город, что тебя, взрослого здорового лба, обули у ворот, как деревенского простофилю? И кто с тобой потом дела иметь станет, если ты с двумя провинциальными стражниками не справился?

Нет уж, дешевле было промолчать и списать пару золотых на дорожные расходы.

Красиво придумано, ничего не скажешь.

Так что я не стал спорить и бегло пробежался по нему оценкой.

«Гаврила Пятков, стражник надвратного караула. Дар: отсутствует. Состояние: скука (58%), азарт (26%), опасение (7%). Скрытая информация: третий месяц ходит к жене своего старшего, когда тот выходит на сверхурочные смены».

Надо же, какой любвеобильный.

Как раз в этот момент в хвосте очереди заругался возчик, которому не давали проехать, — и старший наконец слез с бочки, поддёрнул пояс и пошёл туда, разбираться. Неторопливо, вразвалочку, как ходят люди, точно знающие, что без них там всё равно ничего не решится.

Вот и славно. То, что я собирался сказать, было предназначено ровно для одной пары ушей, и если бы вторая пара осталась сидеть в трёх шагах под навесом, разговор вышел бы совсем другим и куда более шумным.

Я спешился, бросил повод Сизому и подошёл к столу вплотную.

— А если вместо платы за разрешение я предложу вам сделку?

Стражник с писарем переглянулись, и первый качнул головой с той ленивой снисходительностью, с какой отмахиваются от разносчика, предлагающего у ворот чудодейственную мазь.

— Мы люди маленькие, нам ваши сделки и проценты с продаж без надобности. Плати сейчас, золотом, или разворачивай коней. — Он подался вперёд и уронил ладонь на рукоять меча. — Или у тебя какие-то проблемы?

Краем глаза я поймал лица обеих спутниц. Мира подалась вперёд в седле, Вика откинулась назад — обе с одинаковым любопытством, будто им прямо у ворот бесплатно показывали представление и теперь оставалось только дождаться, когда всё перейдёт к привычному мордобою. Но я человек благородный, аристократичный и уставший с дороги, а потому решил всё-таки начать с дипломатии.

— Вы, кажется, меня не поняли, — улыбнулся я как можно невиннее. — Речь о том, чтобы вы не просто пропустили нас по обычной пошлине. Вы ещё расскажете, кто из здешних артефакторов работает на совесть, а кто продаёт пустышки в красивом корпусе, и с кем из местных лучше не садиться за один стол. И самое главное: если кто-нибудь у этих ворот начнёт спрашивать про меня и моих людей — вы быстро найдёте способ сообщить мне об этом раньше, чем он войдёт в город.

Гаврила несколько секунд смотрел на меня, непонимающе хлопая глазами. А потом заржал — громко, от души, запрокинув голову, — и начал разворачиваться к следующему гостю.

— Иди отсюда, ссыльный Морн. Нашёл с кем шутки шутить…

Кинжал вышел из ножен коротко, без замаха, и лёг ему под ребро раньше, чем он успел договорить. Со стороны это выглядело как ещё один разговор вполголоса: два человека стоят близко друг к другу, один слушает, другой объясняет. Ни люди в очереди, ни писарь, ничего не заметили.

— А теперь слушай внимательно, потому что повторять я не стану, — сказал я тихо. — Свои фокусы с разрешениями оставь для столичных мальчиков, которые ездят с папиными деньгами. Ты сейчас проведёшь всё как положено, по закону и по правилам. Иначе старший твоей смены сегодня же узнает, кто именно скрашивает его жене долгие ночи, когда он выходит на дежурство. А если тебе вдруг захочется поспорить, я решу вопрос прямо здесь, и к этой женщине ты потом сможешь ходить разве что чисто поболтать. Кивни, если понял.

Гаврила кивнул. Судорожно, одним движением подбородка, стараясь при этом не шевельнуть ни единой другой мышцей.

Вокруг ничего не изменилось: перо писаря всё так же скрипело по серой бумаге, у телег с рудой старший втолковывал возчику что-то длинное и убедительное, над навесом звенела мошка. А Гаврила стоял серый, как позавчерашняя каша, и дышал мелко и часто, боясь набрать полную грудь воздуха. На висках у него выступил пот, а губы шевельнулись раньше, чем он решил, что говорить.

— Откуда… — Он сглотнул и начал заново, шёпотом: — Откуда вы знаете?

— А вот это уже не твоё дело.

Я убрал кинжал так же незаметно, как достал, отступил на полшага и хлопнул его по плечу — крепко, по-приятельски. Гаврилу качнуло. Со стороны мы по-прежнему выглядели двумя мужиками, которые просто славно поболтали.

— Так что там с разрешением?

— Не надо никакого разрешения… Это для гильдейских. — Он откашлялся и полез пальцем за ворот. — Пошлина с человека десять серебром. Химеры и животные — по два, как имущество.

Мира усмехнулась и промолчала. Писарь макнул перо в чернильницу и застрочил.

А вот Сизый молчать не стал.

— Как имущество⁈ — Он вскинулся так, что пони под ним переступил ногами. — Э, командир, ты вообще видишь, с кем разговариваешь? Я боевая химера! Побольше уважения!

— С боевых десять, как с человека, — сказал стражник, не поднимая глаз. — С предъявлением гильдейской бумаги о ранге.

— А если бумаги нет? — хмуро спросил Сизый.

— А без бумаги два, как за имущество.

Голубь набрал воздуха и уже открыл клюв, но я обернулся к нему первым.

— Мы сэкономим восемь серебром, Сизый. Это два пирожка. И на третий почти хватит.

Тишина.

Он посмотрел на меня, потом на книжицу писаря, потом куда-то в сторону лотка, который дымил за очередью. Вика сзади фыркнула в кулак, а Мира даже не пыталась спрятать улыбку.

Борьба гордости с желанием хорошо покушать заняла у боевой химеры секунды три.

— Имущество, — сообщил он с достоинством. — Я имущество, чего тут думать. Тягловое, между прочим. Пиши уже, братан, чего стоим, я вообще-то голодный!

Писарь обмакнул перо и добавил в строку ещё одну единицу имущества — кота. Себастьян, до сих пор дремавший у меня на луке седла, приоткрыл один глаз и медленно повернул голову к столу.

«Занятная у них тут опись, господин Морн. Впрочем, полвека назад в одном наместничестве меня записали как „кот при офицере, одна штука“, так что определённый рост налицо».

Нас записали, забрали серебро и махнули проезжать. Два человека, две химеры, кот и лошади. Интересная у нас компания…

В городе стоял ровный тяжёлый гул. За каждым вторым забором горн, при каждом горне молот, и сотня молотов, бьющих кто во что горазд, сливалась в один сплошной рабочий рокот. Который, судя по всему, тут не смолкал никогда. Вместе с гулом в лицо тянуло калёным железом и горелым маслом.

Над дверями лавок горели белые артефактные огни — средь бела дня, в полдень, когда солнце и так вовсю лупило. Вывески светились изнутри, цену на прилавке можно было прочитать не наклоняясь. В столице такой роскошью баловались разве что в центре города, да и то по праздникам. Значит, артефакты здесь дёшевы, а мастеров больше, чем заказов.

Уже кое-что.

— Огневая улица, — Вика кивнула направо, где над крышами дрожало марево. — Дальше водяная, за ней рунная и лекарская. Кварталы здесь делят по дару мастера, а не по товару: считается, что стихии в соседстве мешают друг другу.

— То есть лекаря в огневом квартале я не найду…

— Здесь тебе предложат разве что прижечь рану. Настоящие лекари все на своей улице, на другом конце города, и горнов там вовсе нет: они работают со стеклом, костью и травой, а металл заказывают у огневиков. Так что если понадобится и лекарь, и нож в один день, придётся немного поездить.

Говорила она уверенно, называла улицы и повороты раньше, чем они появлялись.

— Ты здесь бывала?

— Три лета подряд. — Вика придержала кобылу, пропуская телегу с бочками. — Отец возил нас на летние смотры. И приставил к нам Громобоя, чтобы мы не путались под ногами у взрослых.

— Громобой водил детей по мастерским?

— Громобой сам этим бредил. — Вика фыркнула. — У него дома под мастерскую отдан целый этаж, и он всерьёз считал, что наследники обязаны разбираться в артефакторике. Говорил, что в казну из таких вот кварталов идут огромные деньги, и человек, который однажды будет всем этим распоряжаться, должен своими глазами видеть, откуда золото берётся. Иначе для него это цифры в отчёте, а не живые люди с их изобретениями.

— Разумно, вообще-то.

— Он был прав, — согласилась она. — Но в шесть лет меня это не особо утешало.

Впереди из открытых дверей мастерской вылетел сноп искр, а следом на улицу выскочил подмастерье с дымящимся рукавом и без всяких раздумий сел в поилку для лошадей. Из дверей ему похлопали. Судя по тому, как слаженно хлопали, номер на этой улице шёл не в первый раз.

— И как проходили занятия?

— С утра и до темноты. Нас с братьями поднимали до рассвета, и дальше всё по одному распорядку: впереди Громобой, за ним мы гуськом, сзади охрана, а в мастерской уже стоят старшины и мастера в парадных фартуках, которые в тот день надевали первый раз в жизни. О нашем приезде им сообщали за неделю.

— И чему вас там учили?

— Первым делом клеймам. Каждый мастер ставит на своей работе личный знак, и по этому знаку ты сразу видишь, чья вещь у тебя в руках и сколько она стоит на самом деле. Двадцать шесть мастеров — двадцать шесть клейм, и все надо было знать наизусть, по порядку. — Она усмехнулась, но невесело. — Собьёшься посередине — начинай сначала.

— А потом?

— А потом нас учили отличать хорошее железо от плохого. — Вика повела рукой в сторону лавок. — Два слитка лежат рядом, на вид одинаковые, а один втрое дороже, потому что чище. Нас гоняли, пока мы не научились видеть разницу сами, без подсказки мастера. Дальше руны: почему на одной заготовке рисунок держится годами, а на другой через месяц осыпается в труху.

Мимо протащили тележку с готовым товаром, и зазывала при ней орал на всю улицу, что подковы мастера Фомы держатся три года, а кто скажет иначе, тот полный идиот и олух.

Так себе рекламная кампания, если честно.

— И всё это в шесть лет… — протянул я.

— И всё это в шесть лет, — подтвердила девушка.

— Тяжёлое у тебя было детство.

— Нормальное, — пожала плечами Вика. — Да и не в занятиях ведь было дело. Нас поселили в доме наместника, где окна детской выходили на улицу. И каждое утро под этими окнами местные мальчишки бежали купаться на речку. Босиком, с полотенцами через плечо, и орали так, что слышно было каждое слово. Две недели подряд, в одно и то же время. Они бежали на речку, а мы шли к артефакторам.

— А отца попросить? Он бы отказал ребёнку в одном купании?

— Не отказал бы. Он бы и сам предложил, если бы заметил. — Вика подняла голову и прищурилась от слепящего солнца. — Только я не стала просить. Мне было шесть, но я уже понимала, какая на мне лежит ответственность.

Она помолчала, глядя вперёд, на дрожащее над крышами марево.

— Эти люди у горнов работают на корону. Корона даёт им право на работу, корона берёт с них плату, корона решает, кому дать денег на развитие, а кого прикрыть за неправильные… кхм… методы работы. И решать это однажды буду я или кто-то из братьев. И было бы странно пропускать такие важные лекции только ради того, чтобы окунуться в прохладную водичку.

— Ты была довольно смышлёным ребёнком.

— В шесть лет я понимала ещё кое-что. — Уголок рта у неё дрогнул. — Рядом стояли братья. Оба старше, оба с первого дня ждали, когда девчонка запросится домой. Они даже поспорили на пару золотых, что меня хватит в лучшем случае до обеда.

— И сколько ты продержалась в итоге?

— До конца, конечно. — Вика придержала кобылу, пропуская мальчишку с пустой корзиной. — Я каждое утро просыпалась с мыслью, что сегодня кто-нибудь из них наконец скиснет, и заранее придумала, что скажу ему в этот момент. Две недели эту речь шлифовала. Хорошая была речь. Жалко, пропала.

— Но купаться всё равно хотелось?

— Ужасно, — сказала она.

Впереди из ворот задом выводили гружёный воз, и он намертво встал поперёк улицы: задние колёса упёрлись в бочки, выставленные у стены напротив, передние ещё не вышли из ворот. Возчик, мужик с багровой шеей, честно пытался объяснить лошади, чего от неё хочет, — сначала словами, потом словами покрепче, а под конец уже такими словами, что рядом одобрительно засмеялись. Лошадь ходила боком и косила глазом, всем своим видом показывая, что «рулить» без зеркала заднего вида её никто не учил.

Позади нас встали две телеги и подвода с сеном, впереди столпились мужики из мастерских, и все немедленно взялись давать крайне «дельные» советы.

— Выпрягай! Выпрягай, вытащим руками!

— Куда руками, он гружёный по борта! Загоняй обратно во двор да выезжай передом!

— Да лучше бочки откатите, — сказал кто-то от стены. — Делов на минуту.

На бочки обернулись все. Стояли они у стены ровным рядком, чужие, крепкие и совершенно ни в чём не виноватые.

— Бочки тут двадцать лет стоят, — сообщил от своей двери хозяин, коротконогий мужик в переднике, вытирая руки о тряпку. — И никому до сегодняшнего дня не мешали.

Дальше говорили уже про бочки и их предназначение.

Кончилось тем, что возчик слез, откатил две штуки сам, вывел воз и уехал, не оглядываясь.

— Ладно, — сказал я, когда впереди снова стало свободно. — Где мне тут искать клинкового мастера?

— Смотря какого. — Вика выпрямилась в седле и подобрала повод. — Подковы, ножи, топоры, дешёвый доспех — это в любую лавку огневого квартала, там тебе будут рады и ещё скидку дадут. А вот всё, что делается в одном экземпляре, продаётся иначе. Просто прийти к артефактору и попросить изготовить эксклюзивный меч у тебя не получится.

— Это почему?

— Потому что за тебя должен поручиться кто-то из местных. Заказ на именную работу принимает не мастер, а гильдейский двор, и первым делом там спросят, кто тебя привёл. Без поручителя разговора не будет.

И дальше объяснила, откуда взялось это правило.

Власть в городе принадлежит гильдии артефакторов. Гильдия выдаёт мастерам патенты и может их отобрать, а без патента мастер не имеет права ни продавать свою работу, ни держать учеников.

Поэтому дорогую вещь на заказ мастер сам не берёт. Заказчик идёт в гильдейскую контору, называет своё имя, имя поручителя и что ему нужно. Писарь вносит это в книгу, берёт с заказчика десятую часть цены в пользу гильдии и говорит, к какому мастеру идти. Мастер, который возьмёт заказ напрямую, останется без патента.

— А поручитель зачем?

— Затем, что дорогие артефакты делают штучно. И гильдия не хочет, чтобы лучшие жаровские артефакты потом засветились у каких-нибудь мутных личностей. Поэтому и нужен человек, который поручится за этот заказ. Чтобы потом было с кого спросить насчёт его «рекомендации».

Ясно. Мне, разумеется, нужна была именно единственная в своём роде вещь: клинок, который не просто выдержит истинное пламя Морнов, но и сможет совладать с мощью Сердца Бездны. И на прилавке таких, я уверен, не будет. А значит, мне нужен будет поручитель.

Отлично. Значит, с этого и начнём.

Мы выехали к перекрёстку, и я наконец увидел, о чём она говорила. Улица обрывалась. Дальше шла широкая полоса голой утоптанной земли, а за ней начинались совсем другие дома: ниже, светлее, с широкими скатами крыш и жестяными желобами, по которым куда-то вниз бежала вода. Гул за спиной остался, а оттуда доносился ровный плеск, будто за домами работала мельница.

— Водяной квартал, — сказала Вика.

Разница читалась даже по одежде. Позади нас работали в коже и прожжённых фартуках, и почти у каждого второго рукава были в подпалинах. Впереди, за полосой голой земли, мастеровые ходили в длинных полотняных рубахах навыпуск и в башмаках на деревянной подошве, и рубахи эти были мокрые на плечах и груди — будто там весь квартал только что вытащили из воды.

А на самом краю голой полосы шла ругань.

Здоровенный мужик в кожаном фартуке стоял, уперев кулаки в бока, и неторопливо, с расстановкой, объяснял человеку на той стороне, что воду ему привезли третьего дня, вода эта оказалась с песком, песком он загубил закалку, и платить за такую воду он не станет ни сегодня, ни завтра, ни на том свете. Человек напротив отвечал не менее обстоятельно и куда складнее: воду, мол, он возит двадцать лет, песок берётся не из бочки, а из кривых рук, и если кто не умеет работать, пусть не позорится на весь город.

По обе стороны собралось человек по десять зрителей. Слушали с удовольствием, но встревать никто не спешил.

— Они между собой торгуют? — спросил я.

— Напрямую — нет. — Вика объехала зевак. — Огневику воду привозит перекупщик, воднику железо — тоже перекупщик. Себе он забирает пятую часть цены, и живёт при этом лучше и тех, и других.

«Какое занятное место, господин Морн,» — заметил Себастьян, устраиваясь поудобнее и щурясь на проплывающие мимо витрины. — «Значит, чтобы починить подкову и купить мазь для лошади, придётся объехать половину города. Порядок, доведённый до полного неудобства, всегда объясняют причиной высокой и возвышенной, а заканчивается всё одинаково: находится тот, кто берёт деньги за право пройти из одного квартала в другой».

На перекрёстке нам навстречу выкатилась телега с рудой, занявшая половину улицы. Тянули её две химеры в упряжи: приземистые, бычьи, с плоскими широкими лбами и короткой бурой шерстью, вытертой на плечах до кожи ремнями. Шли они ровно и тяжело, глядя себе под ноги, а возчик на них даже не оглядывался — сидел спиной, свесив ноги, и грыз семечки.

Себастьян посмотрел на них и не сказал ни слова. Зато Сизый развернулся в седле всем корпусом.

— О! Это чего, они тут на химерах пашут? Ну ничего себе. Слышь, братан, а меня вот попробуй запряги — да я тебе такое устрою, что весь город сбежится смотреть!

Телега проползла мимо и укатилась вниз по улице. Ответа Сизый так и не дождался, но горевать не стал: впереди, на углу, стоял трактир, который Вика советовала как наиболее приличный в городе.

«Серебряный молот» подходил нам по всем статьям. Дорогие заведения на главной площади я отмёл сразу: там останавливаются приезжие с деньгами, а деньги в этом городе есть у тех, кто ездит ко двору и может знать наследницу в лицо. Совсем дешёвые тоже не годились — ни горячей воды, ни замка на двери, зато клопы и общая комната на десять человек.

А это была как раз золотая середина: чисто, сытно, вода горячая, комнаты запираются, — и при этом никого не смущают до зубов вооружённые люди, голубь ростом с человека и кот.

Во дворе пахло сеном, жареным луком и лошадьми. Мальчишка-конюх волок к колоде ведро, у дальней стены двое возчиков резались в кости на перевёрнутой бочке, и ещё трое сидели на крыльце с кружками, лениво поглядывая, кого там принесло.

Хозяин вышел нам навстречу. Грузный мужик лет пятидесяти, в переднике, с полотенцем через плечо и стаканом в руке, который он протирал на ходу, не глядя. Спина у него была прямая, плечи развёрнуты, и стоял он посреди своего двора так, будто под ногами не утоптанная земля, а плац. На левой кисти не хватало двух пальцев.

Отставной военный. Лет двадцать выслуги, потом выходное пособие и вот это заведение.

Прекрасно. У отставного служаки в трактире не воруют, не режут по пьяни и не селят четверых в комнату на двоих, потому что порядок такой человек понимает не как правило, а как единственно возможное устройство мира.

Разглядывал он нас без радушия, зато подробно, как принимают на склад чужой груз: оружие, химеры, отдельной строкой Себастьян. Ничего из перечисленного его не удивило и не обрадовало.

Потом его пристальный взгляд дошёл до Вики, скользнул дальше и тут… вернулся обратно.

Стакан в его руке перестал вращаться. Полотенце сползло с плеча в пыль, и хозяин этого не заметил, хотя такие люди замечают у себя во дворе даже упавшую щепку. Он просто стоял и смотрел, и по лицу было видно всю работу, которая шла у него внутри: человек вытаскивал откуда-то из старой памяти лицо, прикладывал его к тому, что видел перед собой, и получал ответ, которого во дворе дешёвого трактира быть не могло никак.

Он набрал воздуха, чтобы что-то сказать. Не сказал. Шагнул было вперёд, будто собирался придержать ей стремя, и остановился на середине шага, вспомнив, кто он вообще такой.

Трактирщик потянулся поставить стакан на перила, но рука прошла мимо края, и стакан упал в песок. Звук был негромкий, а обернулись на него все.

— Ваше Высочество, — сказал он и опустился на одно колено, тяжело, всем весом, как опускается человек, которому это движение когда-то вбили намертво. — Большая честь принимать вас.

Твою же мать. Хана нашей конспирации.