Я мог соврать. Сделать честное лицо, сказать «не понимаю, о чём ты» — и посмотреть, что он ответит. Приём старый и в переговорах иногда срабатывает, но только против того, кто спрашивает и ждёт ответа. А Морраг не спрашивал. Он сказал, что я умер и вернулся в чужом теле, — сказал спокойно и буднично, как говорят о вещах, давно всем известных и не стоящих обсуждения.

— И что теперь? — спросил я.

— А что теперь?

— Ты знаешь про меня то, что никто больше не знает. Обычно из такого знания стараются извлечь пользу.

Старик коротко хмыкнул.

— Какую? Объявить на весь свет, что в Артёме Морне живёт чужая душа из другого мира? И кто мне поверит? Я — тварь, которая пыталась захватить храм Огня. И что бы я про тебя ни рассказал, люди услышат одно: побеждённая нечисть пытается опорочить своего победителя.

— Тогда зачем ты вообще мне это рассказал?

Он помолчал.

— Затем, что ты спросил, почему из всех Морнов я выбрал именно тебя. Я ответил. И напрасно ты держишься за это знание как за страшную тайну. В вашем мире такого не случается, спорить не стану. Но миров много, а я стар. Души переходят из тела в тело чаще, чем ты думаешь: иногда сами, иногда их переносят. Так что кем ты был раньше и как сюда попал, меня совершенно не интересует.

— А что интересует?

— Дело, для которого ты подходишь лучше любого из живущих.

Ну хоть кому-то я подхожу.

— Хорошо, зайдём с другой стороны, — сказал я. — Допустим, ты не врёшь. Допустим, всё, что ты рассказал про судей и половину силы, — это чистая правда. Тогда объясни мне одну вещь: с какой стати я вообще должен тебе помогать? Во Вьюжный мы и так едем, у нас там свои дела. Так зачем мне выполнять твой… квест?

— Своё задание вы выполните и без меня, тут я не спорю, — спокойно согласился Морраг. — Только выполнить его можно по-разному. Вы придёте, найдёте лабораторию, освободите людей, сожжёте всё, до чего дотянетесь, и уйдёте довольные собой. А через полгода в другом городе откроется точно такая же лаборатория. Потому что источник останется цел.

— Значит, есть источник…

— Есть человек, который называет себя моим жрецом, и есть алтарь, через который он тянет мою силу. Пока цела эта связка, силу будут красть дальше, а уж где именно — вопрос десятый. Мне нужно, чтобы ты убил жреца и разбил алтарь. И то и другое, Морн. Убьёшь жреца — к алтарю встанет новый. Разобьёшь алтарь — жрец возведёт другой. Одно без другого бесполезно.

Вот теперь разговор пошёл предметный. Не про судей для богов и не про долги трёхсотлетней давности, а про конкретную задачу с конкретными условиями. С таким мне было работать приятно и понятно.

— Допустим. А мне с этого что?

— Тебе мало? — Старик приподнял седые брови. — Ты освободишь людей, которых там переделывают в скотину. Разве не ради этого ты вообще влез в это дело?

— Одно другому не мешает. Людей я вытащу в любом случае, с тобой или без тебя, и денег за это не возьму. Но ты просишь сверх того: найти твоего жреца, добраться до алтаря и разбить его. Это работа, которая нужна тебе, а не мне. А за работу, которая нужна кому-то другому, я привык получать плату. Хоть с людей, хоть с богов — в этом вопросе я за равноправие.

— Занятные у тебя представления о добрых делах, Морн.

— Я бы сказал — прагматичные.

Морраг помолчал, и по лицу Тихона расползлась кривая усмешка. Похоже, ответ ему понравился.

— Хорошо. Тогда платой за работу станет вторая половина твоего дара — я открою тебе к ней доступ.

Ответить я не успел. Что бы там ни мелькнуло у меня на лице, Морраг прочитал это раньше, чем я открыл рот.

— Вижу, этого достаточно.

Если честно — более чем.

Я своими глазами видел, на что способна пепельная магия. Я бил Тихона в полную силу, а он рассыпался серой пылью и собирался обратно в другом месте, целый и невредимый. Уметь так же — очень полезный навык для человека, которого регулярно пытаются убить, и отказываться от него я не собирался ни при каком раскладе.

Так что осторожность осторожностью, но отмахиваться от такого предложения было бы попросту глупо.

— И ещё, — решил добить меня Морраг. — Я помогу твоей химере избавиться от пепельной метки.

Тут я подобрался.

Морраг словно прочитал мои мысли и пояснил:

— Твоя химера получила не обычный удар пепельной магией. Тихон готовил её в жертву, и алтарь успел принять часть её плоти. Сама такая метка не сходит: её не вывести ни огнём, ни зельями, ни временем — она останется до конца её жизни. Снять её можно только специальным ритуалом, который известен только мне.

— Так снимай. Прямо сейчас.

Старик несколько секунд смотрел на меня, склонив голову набок.

— А ты уверен, что она сама этого захочет? Скоро твоя химера начнёт замечать в себе перемены. Передай ей: пусть не пугается и не делает резких движений. Она умная — присмотрится и поймёт, что перемены эти ей только на пользу. Потому что от таких подарков, поверь мне, не отказываются.

— Что за перемены?

— Пусть расскажет тебе сама, когда всё начнётся. И сама потом решит, лишаться этих… способностей или нет. Откажется — её право: сниму метку, в качестве выполнения нашей части сделки. А захочет оставить — подскажу, как убрать боль и обратить дар себе на пользу.

Я прикинул сделку так и эдак. Работа, которую мы почти наверняка сделали бы и даром. Плата, от которой не откажется ни один человек в здравом уме. Сверху — помощь Мире, о которой я даже не просил.

Получалось как-то слишком щедро.

А слишком щедрых условий я не люблю, потому что в прошлой жизни сам учил своих администраторов работать ровно так же. Первое занятие бесплатно, никаких обязательств, приходите просто посмотреть. Человек приходил посмотреть, ему всё нравилось, с ним занимался лучший тренер зала и никто не заикался о деньгах. А через месяц у того же человека была годовая карта, персональные тренировки три раза в неделю и спортивное питание с доставкой на дом. И ведь никто его не обманывал: он всё получал честно. Просто влипают в такие истории всегда через ту самую услугу, от которой глупо отказываться.

Я всё это понимал и, что самое смешное, всё равно собирался согласиться.

— Тогда теперь у меня вопрос практического характера. — Я кивнул в его сторону. — Разговор у нас явно не последний. Как мне тебя искать? Через него? Его завтра увозят в Жаровск.

— Тело мне больше ни к чему, я забрал из него всё, что было моим. А если захочешь поговорить — подойди к любому остывшему костру и произнеси вслух моё настоящее имя. Пепел есть везде, Морн, и где есть пепел, есть и я.

Из глазниц потекла серая дымка и вся, до последней струйки, ушла в щели между досками. Тело обмякло, голова свесилась на грудь. На соломе спал обычный тщедушный старик.

«Тихон Ефимович. Состояние: глубокий сон», — подтвердила Оценка.

Впрочем, поспать у него толком не получилось. Не прошло и минуты, как старик дёрнулся, всхрапнул и открыл свои мутные и совершенно человеческие глаза. Несколько секунд он смотрел в темноту амбара, потом разглядел меня, попробовал отползти и упёрся спиной в стену. Правда, делать это со связанными ногами и руками было как-то непросто.

— Ты… — прохрипел старик, вжимаясь спиной в стену. — Это ты… Что произошло? Что ты здесь делаешь⁈

«Страх — 91%, растерянность — 6%, остальное — 3%», — отчиталась Оценка.

Судя по трясущимся губам, старик действительно не понимал, что здесь происходит.

— Ничего, Тихон Ефимович. — Я поднялся с бочки. — Уже ничего. Для тебя всё закончилось.

Он что-то кричал мне вслед, но слушать я его уже не стал.

Снаружи меня, конечно, уже ждали. Гвардеец мою байку про тварь, которая любит перепрыгивать в тела помоложе, воспринял серьёзно и внутрь так и не сунулся — зато сбегал за подмогой, и теперь рядом с Ярцевым стояла пара его вооружённых людей, а сам молодой держался позади всех.

Ну и конечно не обошлось без Вьюнова, который подтянулся следом.

— Всё, господа, представление окончено, — сказал я. — В старике сидели остатки той твари из храма, и я их выжег. А внутри теперь обычный перепуганный дед, которому когда-то захотелось стать владычицей морскою.

— Владычицей морскою… — пробубнил писарь, тершийся за спиной у Вьюнова. Потом поднял голову и озадаченно спросил: — Слушайте, он же вроде дед. Почему владычицей? И при чём тут море? Мы же в деревне. — Он покрутил головой по сторонам. — Тут только лес да пара подозрительных коров.

Чем ему не угодили коровы, я так и не понял.

Впрочем, неважно, потому что отсылку мою не оценил вообще никто. Эх… Не завезли, выходит, в этот мир солнца русской поэзии. Ну ничего. Разберусь с местной нечистью — обязательно выпущу сборник стихов имени Артёма Морна.

Мороз и солнце; день чудесный!

Ещё ты дремлешь, друг прелестный,

А между тем в Ольховке снег,

И жрец, что звался человек,

В телеге едет под конвоем,

И храм, что он губил года,

Опять горит, и в нём тепло,

А нам с утра — сто вёрст пути

В тот город, где всегда темно.

Там нет ни веры, ни друзей,

Ни бани, ни родных печей,

Зато в достатке хмурых рож,

И каждый третий там похож

На тех, кого мы жгли в Ольховке,

А значит, снова быть беде.

Вставай, пернатый, хватит спать,

Придётся с ними воевать.

Нет, оригинал был определённо лучше.

— Эммм… уважаемый!

Я мотнул головой, выныривая из своих раздумий, и обнаружил прямо перед собой раскрасневшуюся физиономию Вьюнова.

— Мне передали, что заключённый с вами о чём-то говорил. Что он вам сказал? Я треб… — Он осёкся, наткнувшись на мою поднятую бровь, и тут же сбавил обороты. — То есть… я прошу занести содержание разговора в протокол. Это важно.

Ярцев за его спиной тяжело вздохнул, махнул рукой и пошёл обратно в дом. Этого моё объяснение устроило целиком и полностью, а копаться в чужих разговорах поручик, похоже, считал делом неблагородным.

— Да сказал, что в амбаре ему неудобно, — я задумчиво почесал затылок. — Просился пожить в доме. Чтобы в мягкой постели, говорит, чтобы с горячим ужином, чтобы всё как у людей. Ну а я ответил, что приехавший дознаватель наверняка будет против.

Пауза.

— Или вы за?

Гвардейцы разом перевели взгляд на Вьюнова. Тот заметался глазами по лицам, прикидывая, в какой именно момент разговор свернул не туда.

— Что⁈ Нет, конечно! Никаких ему удобств! Обалдел совсем что ли⁈

— Вот и я ему сказал, что нет.

Я хлопнул дознавателя по плечу, оставил его переваривать услышанное и, насвистывая, зашагал к дому. День выдался урожайным, и мне предстояло очень много обдумать.

Но это я ещё не знал, что меня ожидает утром…

Гвардеец влетел в дом без стука — тот самый, которого я вчера напугал до икоты, — красный, взмокший, и с порога выпалил такое, что остатки сна разом выдуло из головы:

— Господин Морн! Там… там вся деревня! Дом окружают! С оружием!

Я сел на лавке и помотал головой, разгоняя дрёму. За окном едва серело. Часа три сна я всё-таки урвал после долгой ночной беседы со своими — и на том спасибо.

А вот с улицы доносился нехороший звук. Ровный злой гул, из тех, что я за прошлую жизнь научился узнавать по одному тембру, ещё не видя людей. Так гудит трибуна перед тем, как кто-нибудь полезет через ограждение бить морду не очень честному судье. Только на трибунах ревут из-за пропущенного мяча, а тут повод был явно посерьёзнее. Да и матчей вчера, явно никаких не было…

Я натянул сапоги и вышел на крыльцо.

Двор перед домом был забит людьми. Мужики, бабы, старики, даже мальчишки лет десяти, которых, судя по всему, никто не звал, но кто ж их удержит, когда вся деревня куда-то идёт. Кто с вилами, кто с топором, а один особо решительный успел выломать кол из ближайшего забора и теперь держал его перед собой обеими руками, будто не до конца понимал, с какого конца за эту штуку хвататься.

Впрочем, тут он был не одинок. Оружие в этой толпе держали примерно так же уверенно, как я в семнадцать лет обнимал первую в своей жизни девушку: вроде бы и хочется, а что с ней делать дальше — большой вопрос.

Я прошёлся глазами по первым рядам и выцепил парочку знакомых физиономий. Бывшие послушники, те самые, что уже как-то заглядывали ко мне ночью в гости с самыми серьёзными намерениями. Сам бой у них из головы вымело начисто, тут уж пепел постарался, а вот память о переломанных носах и вывернутых руках запомнилась на всю жизнь.

Оба смотрели куда угодно, только не на крыльцо. Стоять им тут не хотелось до зубовного скрежета, а деваться было некуда: вся деревня пошла, и мужику, который в такой день отсиживается дома, потом бы жизни не дали.

С этими всё понятно. А вот чего хотела остальная толпа, я пока не сообразил.

Мы же вроде не били никого ночью? Наверное…

Кстати, а где Сизый?

Пернатый обнаружился у поленницы. Он стоял в тени, поглаживал биту и разглядывал толпу с видом ребёнка, которого завели в лавку со сладостями и велели пока ничего не трогать.

Судя по тому, что мне выдала Оценка, он тоже не имел ни малейшего понятия, чего они приперлись. Но это его совершенно не беспокоило. Местные хотят драки? Будет им драка — не впервой. Дело-то нехитрое.

Только вот мне доводить до этого совершенно не хотелось. Хотя бы потому, что мне ещё из этих вот людей жреца для храма выбирать, а по моему опыту, люди с переломанными рёбрами редко идут на контакт.

Я вышел вперёд и поднял руку.

— Кто-нибудь объяснит, что стряслось? Вы чего пришли-то?

Из передних рядов выступил кряжистый бородатый мужик. Я его помнил: в первый день он громче всех поносил Зоряну.

— Ты нам голову не морочь, — заявил он и ткнул в мою сторону черенком вил. — Тихон Ефимыч тут сорок лет старостой. Сорок! Он нас к Огню и приводил, всех до одного. Он в послушники ребят отбирал, он в храм ходить велел, когда иные уж рукой махнули. А вы, чужаки, пришли и говорите, что он тёмный жрец? Да с чего вы взяли? Где это видано, чтоб человек сорок лет прятался?

— А коли искать злодея, — подхватила баба сбоку, — так вон он, злодей, все знают! Ермилка! Бирюк угрюмый, доброго слова от него сроду не слыхали. На отшибе жил, вот и снюхался с нечистым!

Толпа одобрительно загудела. Ермил. Ну конечно. Десять лет Тихон плавно вбивал деревне в голову эту версию, и она прижилась намертво. Пленённый староста по-прежнему ими управлял, и делал это грамотно.

— Старосту отдайте! — крикнул кто-то из задних рядов, откуда кричать всегда безопаснее.

— Не имеете права!

За спиной хлопнула дверь, и на крыльцо вышел Вьюнов. Застёгнутый на все пуговицы, гладко причёсанный, с бумагами под мышкой — в такую рань это выглядело почти подвигом. Он оглядел двор с высоты трёх ступенек, и на лице у него проступило то самое выражение, с каким брезгливый человек смотрит на разлитое молоко.

— Тихо! — Голос у дознавателя оказался неожиданно звонким. — Аркадий Вьюнов, дознаватель Сыскной управы города Жаровска. Вы сейчас, любезные, все до единого совершаете воспрепятствование имперскому дознанию. Вы вообще понимаете, чем это вам грозит?

Гул стих, но расходиться никто не думал. Мужики переглядывались, ждали, что скажет бородатый, а бородатый молчал.

— А означает это, — с удовольствием продолжил Вьюнов, — что каждый, кто через минуту останется на этом дворе, поедет в Жаровск в одной повозке с вашим старостой. Мест хватит. Считаю до десяти.

И начал считать.

За свою жизнь я повидал немало способов испортить и без того паршивое положение, но способ, выбранный Вьюновым, уверенно входил в первую тройку.

Мужик с вилами перехватил черенок поудобнее, из задних рядов крикнули, что всех не увезёте, а бабы придвинулись вплотную к передним и начали подпихивать своих мужиков в спину.

Ярцев у ворот молча положил ладонь на рукоять.

— Четыре, — сказал Вьюнов.

— Достаточно, — негромко произнёс я, даже не повернув головы. Но это сработало и Вьюнов заткнулся.

Я спустился с крыльца и пошёл прямо в толпу. Дошёл до бородатого и остановился в полутора шагах от него. Он оказался ниже меня на полголовы и старше лет на тридцать.

— Не беспокойтесь. Никто никого не будет арестовывать, — сказал я в притихший двор. — Виноватый тут один, и судить будут только его.

— Складно говоришь… — буркнул бородатый. — Только не верим мы, что Тихон виноват в чём-то. Подставили его, понимаешь?

— А я и не прошу вас верить мне на слово, — обратился я к толпе. — Мы в Ольховке всего пару дней, а эти, — я кивнул на гвардейцев, — и вовсе только вчера приехали. Так что на вашем месте, я тоже бы сомневался.

Он моргнул. Спорить с человеком, который с тобой соглашается, было крайне неудобно.

Я же продолжил.

— Но у нас есть неопровержимые доказательства.

— Так покажи! — крикнула какая-то баба.

— Покажу. В полдень, у храма Огня.

Двор загудел снова, но уже вразнобой: оружие опустилось, бородатый обернулся к своим, и трое или четверо заговорили разом, перебивая друг друга.

— В полдень, у храма! — сказал я громче, чтобы слышали задние ряды. — Надеюсь, все услышали!

Расходились они неохотно, оглядываясь и сбиваясь у ворот в кучки, где немедленно принимались пересказывать друг другу то, что все только что видели своими глазами.

Вика подошла и встала рядом.

— Артём… у нас же нет никаких доказательств. Их не было в храме и они не видели того, что видели мы. Да и ты сам сказал, что в Тихоне не осталось ни грамма Пепла, и теперь он не более чем обычный старик, который может почувствовать настроение толпы и начать изображать из себя невинную жертву.

— У нас есть Ермил и Митяй.

Вика чуть не закатила глаза.

— Ермила считают первым подозреваемым, он в качестве свидетеля точно не подойдёт. А Митяй обвинит кого угодно, лишь бы с сестры сняли клеймо предательницы. Если ты хочешь переубедить толпу, то тебе нужно найти аргументы по-серьёзнее.

Я молчал.

— Вообще… есть у меня одна идея.

— Какая?

— Пока сырая… — Медленно произнёс я. — Мне нужно посетить храм.