Первым делом я выставил из амбара гвардейца. Тот стоял у входа, таращился на Тихона во все глаза и явно не понимал, что вообще творится. Хотя, если разобраться, ничего такого уж сверхъестественного он и не видел. Ну голос потусторонний, ну глаза чёрные без белков. Мало ли на что горазды жрецы бога Пепла, про которых и не такое рассказывали.

К тому же моя Оценка исправно показывала его чувства, и страха там было всего ничего, зато корысти и любопытства хоть отбавляй. Парень весь обратился в слух, ловил каждое наше слово и явно прикидывал, что из этого разговора окажется полезным.

Тут даже гадать было не нужно. Наверняка находится на прикорме у Вьюнова и надеется получить за работу парочку золотых.

Наивный чукотский юноша.

Пришлось наплести ему с три короба. Дескать, сидит в Тихоне древняя тварь, и которая очень любит при случае перескакивать из старого тела в новое, помоложе да покрепче. А молоденькие гвардейцы для этого дела подходят лучше всего. За себя я, мол, спокоен, отобьюсь как-нибудь, а вот за него ручаться не возьмусь, так что пусть лучше подышит воздухом снаружи.

И парня как ветром сдуло.

Так что остались мы в амбаре втроём. Я, Тихон и то, что смотрело на меня через его пустые чёрные глазницы.

«Тихон Ефимович. Состояние: глубокий сон».

Больше моя Оценка ничего мне не показывала. Но и эта скупая строчка стоила немало. Раз его состояние проступило передо мной привычными буквами, значит, тело Тихона и пепельная сущность наконец-то разошлись в разные стороны. Ведь раньше прочитать его у меня совершенно не получилось, а теперь сознание старика лежало передо мной как на ладони. Хоть какой-то, а прогресс.

А ещё это, скорее всего, означало, что задерживаться в этом теле пепельная сущность не собирается. Погостит и съедет, как квартирант, который уже присмотрел жильё получше.

— У меня к тебе есть предложение, — повторил старик чужим голосом.

— Я тебя услышал. — Перевернул пустую бочку и уселся напротив. — Только предложения я привык выслушивать после того, как пойму, с кем вообще разговариваю.

ПсевдоТихон склонил голову набок, разглядывая меня чужими глазами из-под седых бровей.

— Это же очевидно, мальчишка.

— Очевидно мне пока одно. В тело деревенского старосты влезла какая-то сущность, называться она упорно не желает, но при этом очень хочет, чтобы я выслушал её предложение. Так дела не делаются, Пепельный.

По лицу старосты расползлась кривая усмешка.

— Теперь понимаю, почему брат тебя выбрал. Есть в вас что-то общее.

— Наглость? Красота? Природное обаяние?

За стеной амбара что-то шаркнуло, тихо, украдкой. Кто-то там либо подслушивал, либо просто шёл мимо, но мне это вовремя напомнило, что время надо беречь.

— Слушай, давай ближе к делу. Нас всё равно рано или поздно прервут, а как начнётся суд, на разговоры времени уже не останется. Да и ты, сдаётся мне, влез в это тело последний раз. Я ведь прав?

Пепельный хмыкнул и медленно кивнул.

— Ну хорошо. Зовут меня Морраг, но в этом мире меня знают как бог Пепла. — Он примолк, будто сам прислушивался к тому, что говорит. — Хотя знают, положим, не совсем меня. И не совсем так. Скорее, они знают того, чью тень я отбрасываю. Я его осколок. Его воля. Часть его души, если тебе от этого спокойнее.

— Не сказал бы, что рад знакомству, Морраг. Без обид, но с людьми, которые пытались меня прикончить, у меня как-то не складывается.

Старик хищно оскалился.

— А меня и не надо любить, мальчишка. Мне это без надобности. Я ведь не мой старший братец, Ярг, мне не нужно, чтобы толпа фанатиков день напролёт восславляла моё имя.

Вот тут он меня по-настоящему озадачил, что я честно и показал, посмотрев на него как на деревенского дурачка, который на полном серьёзе объясняет, что земля стоит на трёх китах.

— Серьёзно? Это ты мне сейчас будешь втирать, что тебе не нужны фанатики?

— Мне довольно и одного. — Морраг качнул головой Тихона, лениво, будто отмахнулся от мухи. — Одного, да правильного.

Куда он гнёт, я понял без подсказок, и понравилось мне это примерно как приглашение сунуть руку в мешок с гадюками. Но плясать под его дудку, не выяснив главного, я не собирался.

— К этому мы ещё вернёмся. А пока начнём с простого. Как ты вообще выжил? Я думал, что полностью уничтожил пепельную часть Тихона.

— Ты сам мне помог. Неосознанно, конечно, но помог. — Спокойно ответил Морраг. — В храме ты уничтожил все мои проявления. Стены, накопленную энергию, чашу — всё, что было моим, ты выжег дотла. Но оставался один-единственный сосуд, который ты всё-таки не тронул. Живой человек, которого ты пощадил. Вот в него я и ушёл. В Тихона. Забился поглубже и переждал, пока ты добиваешь остальное. Ты ведь не мог меня там достать, Морн. Для этого пришлось бы убить человека, а ты, насколько я понимаю, на такое бы не пошёл.

— Я уже убивал, — заметил я.

— В бою. — Морраг качнул головой Тихона. — Убить в драке и добить беззащитного — вещи разные, и кому, как не тебе, об этом знать…

Вот так просто.

В прошлой жизни я вбивал ученикам одну простую истину: любая твоя привычка, даже самая правильная, — это дырка в обороне, и весь вопрос в том, когда противник её нащупает. Вбивал, вбивал, а потом взял и пощадил лежачего. И в этой самой пощаде, тёплой и человеческой, преспокойно отсиделась тварь, которую следовало дожечь до пепла.

Браво, Артём. Гуманист хренов.

— Учту на будущее, — сказал я.

— А вот этого не надо. — Оскал сделался почти довольным. — Твоя пощада — единственная причина, по которой мы сейчас с тобой беседуем. Был бы ты из тех, кто добивает лежачих, я бы уже подыскивал себе другого собеседника.

Ещё один гуманист. Ну-ну…

— Ладно, выжил, так выжил. Тогда объясни мне другое. — Я кивнул на него. — Твой жрец травил храм огня. Погубил ни в чём не повинную девчонку. Собирался скормить тебе моих людей. И всё это время ты как-то не возражал. А теперь являешься ко мне с каким-то там предложением. Тебе самому последовательность событий не кажется странной?

— Кажется. — Голова Тихона качнулась медленно, будто старик заново привыкал ею ворочать. — Только этот старик никогда не был моим жрецом. Собственно… настоящего жреца у меня нет уже очень давно. Это непросто объяснить.

Он умолк, словно прикидывал, поймёт ли собеседник.

— Настоящий жрец служит воле своего бога. А Тихону и ему подобным до моей воли не было никакого дела. Единственное, что ими двигало — это желание увеличить собственную силу, прикрываясь верой в своего бога.

— Красиво рассказываешь, — сказал я. — Вот только жертва из тебя выходит так себе.

Старик замолчал. Соломенная труха на полу шевельнулась и потянулась к нему, будто в амбар потянуло сквозняком, которого не было, а по седой бороде поползла серая рябь.

— Придержи язык, мальчишка. — Голос остался спокойным, и от этого стало заметно неуютнее. — Я Морраг. Я не был жертвой никогда и не буду ею впредь. И говорю я сейчас с тобой единственно потому, что хочу прекратить творящуюся несправедливость.

Надо же, какие мы обидчивые. Ну ладно… учтём на будущее.

— О какой несправедливости речь?

— Тихон был крупицей, песчинкой в том, что раскручивается в этом мире уже не первый год. Я давно сюда не заглядывал и упустил тот час, когда всё ещё можно было остановить малой кровью.

— Упустил? — Я приподнял бровь. — А поговорить со своими, как со мной сейчас, тебе кто мешал? Явился бы, объяснил, что так делать нехорошо, и разошлись бы по домам.

— Поговоришь с ними, как же. — Впервые за весь разговор в чужом голосе прорезалось что-то вроде усталости. — Я попробовал вразумить двоих особо ретивых. И знаешь, чем это кончилось? Свои же решили, что устами этих двоих говорит мой старший братец. Что это Ярг с ними что-то сделал, лишь бы я не вернул свою силу в этом мире. Так что их зарезали, той же ночью, и моего разрешения для этого никто не спрашивал. А на большее, чем разговор, у меня пока не хватает сил.

Логично, кстати. Словами перебудить фанатика — гиблое дело. Чем разумнее ты приводишь доводы, тем больше агрессии получишь в ответ. А может, там и вовсе нет фанатиков. Может, управляют этими идиотами жадные до силы люди, которым на мнение Пепла плевать с высокой колокольни. И будут это делать до тех пор, пока им не надают по шапке.

Ну и третий вариант, самый простой: Морраг мне сейчас нагло и с чувством звездит. Его я тоже со счетов не сбрасывал.

Только проверить бога мне было нечем: Дар эту тварь в упор не видел. Оставалось старое переговорное правило: длинное враньё всегда сыплется на деталях. Так что пусть говорит — чем больше подробностей я из него вытяну, тем проще будет поймать его на нестыковке.

— Ладно, зайдём с другой стороны, — сказал я. — Ты говорил про несправедливость. О чём речь? Если про этот храм, то могу сразу расстроить: туда тебе пути больше нет.

Старик покачал головой.

— Храм — мелочь, дальняя лавка на отшибе. Главное непотребство творится во Вьюжном. В том самом месте, куда направляется ваша группа.

— Откуда ты знаешь, куда мы направляемся?

Старик скептически приподнял бровь.

— Я бог, мальчишка. Я многое знаю.

— А ещё тебе досталась память Тихона.

— Ну и это, — не стал спорить Морраг. — А раз группа у вас подобралась весьма… необычная, то и задание во Вьюжном у вас, надо думать, серьёзное. И вот его выполнение может оказаться в моих интересах.

И снова Пеплу удалось меня удивить.

— Извини, конечно, но ты тут каким боком? И даже не думай, что я стану раскрывать перед тобой детали нашего дела.

— Оставь детали при себе, меня они совершенно не интересуют. — Голос старика снова потяжелел. — Здесь, в Ольховке, Тихон воровал мою силу десять лет, но всё, что он успел нацедить в этой деревне, во Вьюжном крадут за одну ночь. А потом этой же силой там переделывают живых людей в странных существ, которых вы называете зверолюдами, и гонят их партиями, как скот с ярмарки. Ты спрашивал, о какой несправедливости я говорил? Вот об этой самой.

Пу-пу-пу… а мы то всё не могли понять, как они так быстро и так дешево штампуют зверолюдов. И вот тебе ответ — божественная энергия Пепла, которую эти умельцы смогли использовать в своих целях. Интересно…

— Ну допустим, — сказал я. — Только всё равно не сходится. Ты ведь знаешь, что мы едем с определённой миссией, а значит наверняка столкнёмся с твоими последователями и разберёмся с ними. Тогда зачем этот разговор?

— Затем, что ты Морн, — произнёс он, и в чужом голосе впервые прозвучала тяжесть. — Вспомни своё пламя. Пепел не горит, мальчишка. Всё, что могло сгореть, в нём уже сгорело — таков закон мироздания, и даже огонь ему подчиняется. А твоё пламя выжигает и пепел. Ты никогда не спрашивал себя, почему?

— Просвети.

— Потому что это пламя не воина, а судьи. Когда двое богов делят один мир, между ними должен стоять кто-то третий — иначе братья рано или поздно вцепятся друг другу в глотки. Мы оба это понимали, и потому сами выбрали себе судью: твой род. Мы с Яргом вместе дали Морнам огонь, перед которым равны оба брата, — огонь, которого боится даже то, что не горит. Так что вы не служили Огню, что бы вам ни пели последние сотни лет. Вы судили нас обоих. И пока Морны судили, в мире был порядок.

— Красивая легенда. Только почему я об этом слышу в первый раз? Пока мне рассказывали только одно: возрождай погасшие храмы Огня.

Старик неожиданно улыбнулся.

— Так возрождай, кто тебе мешает? Тебе ведь не солгали, судья, — тебе сказали половину правды. Если огонь вам давали двое, то и силу род получал от двоих. Так было, пока триста лет назад Морны не оставили свою службу и не встали на сторону одного из братьев. С тех пор вы берёте силу только у Огня, потому и живёте вполсилы. А вторая половина никуда не делась. Она цела и ждёт у меня. Это не награда, судья, а долг, за которым триста лет никто не приходит.

Самое хреновое, что слова Моррага звучали вполне логично, и я пока не мог придумать причины ему не верить.

А ещё его история слишком уж хорошо объясняла то, что я знал и без него. Род Морнов слабеет — это факт, об этом мне говорила сама Искра. Только объяснение у неё было своё: по миру гаснут храмы, а вместе с ними тает и родовое пламя. У Моррага выходило иначе: род триста лет живёт на урезанном пайке, потому что за второй половиной никто не приходит. Оба объяснения складные. Оба ложатся на факты. И проверить, которое из них правда, я не мог — а хуже всего, что правдой они могли оказаться оба разом.

Чёртовы боги со своими разборками…

Только вот Пепел явно не знал о пророчестве Искры, которая прямым текстом сообщила, что рано или поздно мне придётся выбирать между братьями. И про «судью» там не было ни слова. Выкладывать этот козырь я не собирался.

— Ладно. Тогда расскажи, что случилось триста лет назад. Почему род оставил вашу службу?

— Не расскажу. — Впервые за разговор Морраг ответил не сразу. — Слово обвинителя ничего не стоит, пока судья не может его проверить. А мне от тебя нужен суд, а не сочувствие. Сделай проще: спроси у прошлой избранницы… Искры. Кто первым нарушил равновесие — спроси этими самыми словами и внимательно прислушайся к её ответу.

Слово «избранница» я поймал сразу. Оговорки такого сорта дорогого стоят: выходит, Искра в этой истории не просто дух-прародительница — у неё там была своя роль, и Морраг о ней знает. Уточнять я не стал. Пусть думает, что я пропустил эту деталь мимо ушей: вопрос, который противник считает незаданным, всегда можно задать позже — и в куда более неудобный для него момент.

— И с чего ты взял, что она мне соврёт? Она, к слову, о тебе дурного слова не сказала. Наоборот — велела не записывать тебя во враги и отбивать у фанатиков.

— Ты путаешь доброту с виной, судья. Искра заступается за меня не из старой дружбы. Она тоже виновата передо мной — и знает это. Потому и велит меня беречь. И потому же соврёт тебе в глаза: признать собственную вину вслух она не сможет. Когда поймёшь, что тебе солгали, — возвращайся. Тогда и договорим.

Умно, ничего не скажешь. Вопрос он мне в голову уже вложил: теперь тот будет зудеть, пока я его не задам. А я задам — никуда не денусь. И вот что противно: что бы Искра ни ответила, слушать её я теперь буду и прикидывать, не врёт ли. То есть недоверие к ней Морраг посеял прямо сейчас, ещё до всякого её ответа.

В прошлой жизни так работали склочные тёщи: «а спроси-ка у своего, где он шлялся в четверг». И всё — что бы муж ни ответил, вечер по-любому будет испорчен. Дёшево, грязно и практически безотказно.

— Спрошу, — сказал я. — Но сначала объясни, где здесь логика. Ты ищешь честного судью — и зовёшь на это место Морна. Из того самого рода, который, по твоим же словам, тебя предал и триста лет служит твоему брату. С чего ты решил, что я буду судить по совести, а не встану на сторону Огня, как все мои предки?

— С того, что ты не такой, как они. Триста лет я смотрел, как Морны рождаются и умирают. Каждый из них с детства рос на одной и той же сказке — про верный род при великом Огне. А человек, воспитанный сказкой, судить не может: он её защищает. Любой из твоих предков встал бы за Огонь не раздумывая — не по злому умыслу, а просто потому, что его так растили. И только тебя эта сказка не коснулась. Сказать, почему?

— Удиви меня.

Морраг ответил не сразу, и я успел прикинуть, что сейчас услышу. Скажет про пробудившееся родовое пламя: ты, мол, отмечен, старая кровь проснулась. Или про то, что я единственный за триста лет вошёл в его храм и вышел оттуда победителем. Может, про Дар помянет. Варианты один другого лестнее, и на любой у меня был готов скучающий кивок.

Только вот я совершенно не угадал.

— Потому что ты умер, Морн, — сказал старик. — И вернулся совсем другим человеком…