Голова была свежая, будто я только что окунул её в ведро с ледяной водой. Вот только между ясным умом и трезвым рассудком лежит огромная пропасть. Соображал-то я нормально, а вот инстинкт самосохранения вместе со всеми тормозами остался дрейфовать на дне Ильичёвской водочки.

— Сюда, господин, вот сюда, тут срежем, — Мойша семенил впереди боком. Умудрялся одновременно показывать дорогу, оглядываться, заглядывать мне в глаза и перепрыгивать через помойные канавы. — Мойша дурного не посоветует, Мойша тут каждый камень знает. Только вы имейте в виду, я предупредил. Он вас пошлёт. С гарантией пошлёт.

— Я понимаю…

— Да ничего вы не понимаете! — он аж руками всплеснул, едва не свалившись в грязь. — Вы не представляете, какой он псих. Он даже гильдейского купца выставил за дверь! При свидетелях! Когда тот перед ним мешком с золотом махал. А если вы с ним сцепитесь, вы-то уйдёте, а отыграются в итоге на мне. Мойши тут бизнес, у Мойши репутация… а кто обратится к Мойше, если он водит уважаемых людей к таким отморозкам?

Возможно, те, кто тоже говорит о себе в третьем лице. Нууу… организуют клуб, будут, к примеру, о себе рассказывать…

— Мойша, — вздохнул я.

— Молчу, господин. Мойша умный человек, Мойша понимает, когда надо заткнуться.

Сизый шагал слева, нахохлившись от промозглого ветра и раздувшись до размеров пивной бочки. Всю дорогу этот пернатый тунеядец вёл со мной искренний диалог, в котором моё участие совершенно не требовалось. Он активно размахивал крыльями, едва не сбивая с ног запоздалых прохожих, и от души захлёбывался обидой на весь этот неправедный мир.

— Нет, ты мне ответь, братан, на кой-хрен? — гудел Сизый в сырую темноту, усердно печатая шаг по грязи. — Сидели бы сейчас в казике, пьяные и довольные. Нас там, между прочим, уважали! А мы плетёмся через весь город в четыре утра к какому-то нищему кузнецу. Да у него в лавке из жратвы в лучшем случае чёрствый коржик. Ну а как иначе? Какой адекватный человек встанет в такую рань, чтобы стучать молотом? Пра-а-авильно — только тот, кому тупо нечего жрать.

Я не обращал на этот поток сознания никакого внимания, так как в голове крутились мысли поинтереснее.

Итак, что мы имеем по факту. На клинке ни клейма, ни магических рун, ни накопительных кристаллов — ровным счётом ничего, к чему привыкли местные ценители. Но при этом железяка способна держать неограниченное количество магических свойств. Ладно, допустим, в теории моя «Оценка» могла слегка приврать от перебора алкоголя, но качество работы не пропьёшь: тут с первого взгляда видно руку настоящего чёртова гения.

И вот человек, выковавший эту красоту, тупо скинул её в ломбард за смешные четыре золотых…

Отсюда логичный вопрос: какого, спрашивается, хрена?

Схема-то простейшая, как две копейки. Договариваешься с толковым артефактором и руническим мастером, навешиваешь на клинок три-четыре вкусных свойства и выставляешь на торги. Всё! Уже наутро весь город считает тебя красивым, богатым и с большим агрегатом.

Ну ладно, с агрегатом я, положим, перегнул, но суть от этого не меняется.

Так в чём загвоздка? Кузнец сам не понял, какую штуковину создал? Или в стали сидит скрытый дефект, который проглядела моя «Оценка»? Или же наш безымянный умелец — из тех отбитых перфекционистов, которые выбраковывают любую работу, пока она не станет абсолютным совершенством? Если последнее, дело дрянь: договориться с такими фанатиками — та ещё задачка. Но всё-таки решаемая.

Меня устроил бы любой вариант. Не понял — объясним. Есть изъян — ничего страшного, выкует новый. Непризнанный гений — погладим по головке и создадим ему нормальные условия для работы. Главное, отпускать такой самородок нельзя. Особенно с учётом того, что в этом городе с ним, похоже, никто работать не хочет.

Пока я перебирал в голове эти расклады, мы окончательно зарылись в ремесленный квартал. Жаровск вообще повернут на железе и магии: кузнецов, рунных мастеров и прочих артефакторов тут набито больше, чем тараканов под трактирной стойкой. И каждый, сука, непризнанный гений. Каждый из кожи вон лезет, чтобы превратить собственный фасад в звенящую, светящуюся витрину и умыть соседа.

Так что ночью этот район выглядел как результат пьяного загула очень богатого мага. Вывески горели вычурными руническими узорами, выплёвывая в воздух цветные искры. Флюгеры на крышах со свистом крутили мелкие заклинания ветра, а артефактные фонари вжаривали с такой дурью, будто городская ратуша приплачивала за каждый лишний ожог сетчатки. В четыре утра и после хорошего кутежа от этого парада ремесленного тщеславия дико рябило в глазах.

Даже мостовая казалась пьяному мне чистейшим издевательством. Вместо привычной грязи или хотя бы приличной лужи, где можно было бы с кайфом утопить гудящую морду и остудить мозги, вокруг простирался стерильный блеск. Везде всё вылизано, вычищено и намертво подсвечено. Ощущение такое, будто тебя запустили погулять по витрине с дорогими игрушками, но строго-настрого запретили на неё падать.

Впрочем, у этой ярмарки понтов обнаружился один исключительно приятный плюс. Кузнец, спустивший шедевр по цене старого тулупа, точно бы не потратился на магическую светомузыку — банально из-за пустых карманов. А значит, среди всего этого сияющего безумия меня ждала бедная, ничем не примечательная, но зато рабочая кузня.

Это при условии, что она принадлежала ему, конечно…

Так что я просто шёл по улице и отбраковывал фасады один за другим: подкова с рунами — мимо, полыхающая фамилия — мимо, артефактная ящерица с подсветкой — туда же. Голова вертелась сама по себе, ноги на автомате несли тело вперёд, и на таком же автомате я заложил вираж за очередной вылизанный дом.

И упёрся взглядом прямо в городской патруль.

Четверо стражников с тоской в глазах тащили по мостовой двух абсолютно пьяных мужиков. Оба кадра уже дошли до той звенящей кондиции, когда законы физики окончательно теряют силу, а позвоночник превращается в мягкую, бесполезную вермишелину.

Первого бедолагу тащили под мышки. Чувак спал прямо на ходу, задевая носками сапог брусчатку, но даже в беспамятстве сохранял трогательную бережливость: он аккуратно сложил руки на выпирающем брюхе и намертво прижал ими к себе шапку.

Второго волокли точно так же, только этот намертво завалил голову набок. С его мокрой, перемазанной в выпивке бороды регулярными каплями капало прямо на чистые плиты мостовой, а сам он время от времени, даже не открывая глаз, что-то вдохновенно орал на всю улицу.

— Тише ход, мать вашу! — негромко, но веско скомандовали из темноты. — Ступеньку взяли, мать вашу. Ровнее держи! Он богатенький, и если проснётся с синяками — мы потом проблем не оберёмся, мать вашу…

Командовал этим шествием пятый стражник, который шёл сбоку, заложив руки за спину и избавив себя от необходимости тащить чужую пьяную тушу. По его лоснящейся, высвеченной фонарём роже мгновенно считывалось, что он тут главный, и что эвакуировать подгулявших купцов ему приходится не в первый и даже не в сотый раз.

Так что если бы кто-нибудь прямо сейчас спросил его мнение о гражданах, нажирающихся до бессознательного состояния, ответ получился бы длинным, поэтичным и, подозреваю, сплошь состоящим из «мать вашу».

При этом плечи у мужика достигали такого размаха, что в стандартный дверной проём он помещался разве что боком. Левую бровь рассекал старый, криво заросший шрам, делавший и без того суровую физиономию совсем уж угрюмой, а на тыльной стороне ладони в жёлтом свете фонаря тускло отсвечивала татуировка-печать земляного мага.

«Семёнов Георгий Пантелеевич, сержант городской гвардии Жаровска. Дар: земля, ранг D. Возраст: сорок четыре года. Состояние: служебное рвение — 51%, недосып — 40%, желание уронить купца — 9%. Скрытая информация: третью неделю не бывает дома дольше четырёх часов подряд».

Девять процентов… Всего девять жалких процентов отдано под чистое, человеческое желание просто взять и выронить этого хряка прямо на брусчатку. Вот вам, пожалуйста, вся суть жаровской гвардии в одной короткой строчке: мужик на пределе сил тащит на себе порядок в городе, пока в глубине души у него теплится лишь одна мечта — разжать пальцы.

Но её он, понятное дело, никогда не исполнит. Служба, мать её…

И я бы даже успел с глубоким пьяным сочувствием проникнуться тяжёлой сержантской долей, но именно в этот момент Сизый набрал в свою пернатую грудь побольше воздуха.

— БРАТА-А-АН!!! — заорал он на всю улицу.

Тут надо понимать одну важную деталь: вообще-то «братан» у Сизого — это мой эксклюзивный титул. Но когда наш пернатый гений заправляется алкоголем, его внутренний компас окончательно сбивается, и звание «братана» автоматически присваивается вообще любому существу мужского пола, которое попало в поле зрения и пока ещё не успело нагадить ему в душу.

В итоге за время нашего знакомства в этот почётный разряд успели попасть трактирщик, конюх, полковой лекарь и один раз — мельничное колесо, которое этот орёл по темноте и пьяни принял за кого-то родственного.

От резкого крика Сизого тот самый купец, что трогательно прижимал шапку к животу, на секунду перестал быть просто пассивным грузом. Он судорожно открыл правый глаз, попытался сфокусировать его на ночном небе Жаровска, ровным счетом ничего в этом устройстве мироздания не понял и с молитвенным вздохом зажмурился обратно.

Тем временем сержант Семёнов развернулся к нам всем своим широченным корпусом.

— Какой я тебе, мать твою, братан⁈ — рявкнул он с такой мощью, что где-то в глубине квартала перепуганно зашлась лаем дворовая шавка. — А ну свали с дороги, птица!

Сизый даже не моргнул. Он гордо расправил перья на груди, слегка качнулся на лапах и с невероятным чувством собственного достоинства чеканно сообщил:

— Я не птица, а боевая химера!

— Ты полтора метра пернатой хрени, вот ты кто! — невозмутимо парировал сержант.

— Вообще-то, метр пятьдесят шесть! — искренне возмутился голубь. Сделал паузу, на секунду задумчиво завис, переваривая сказанное… после чего встрепенулся, взъерошил перья ещё сильнее и пошёл в атаку: — Слышь, служивый, ты кого это сейчас хренью назвал⁈

Стражник, тащивший пьяную тушу в передней паре, издал странный сдавленный хрюк и торопливо уткнулся взглядом себе под ноги, пытаясь изо всех сил сохранить серьёзную физиономию.

Сержант же медленно перевёл тяжелый, налитый недосыпом взгляд с Сизого на меня. Было прямо физически видно, как в его уставшей голове с глухим скрипом пытаются сойтись два абсолютно нестыкуемых факта: солидный вид благородного господина в дорогом костюме и его сопровождение в виде пьяного неуправляемого пернатого бедствия и местного мошенника мелкого пошиба.

— Так, — сказал он. — А ты у нас кто такой?

— Артём Морн, — представился я, слегка качнувшись на ровном месте.

Пауза повисла такая, что было слышно, как где-то у реки журчит вода, а купцы у ног стражи сопят в четыре дырки.

По логике вещей дальше события должны были развиваться по одному из двух привычных сценариев. Либо сержант вытягивается в струнку — всё-таки фамилия Морн в Империи звучит так, что у мелкопоместных служивых автоматически поджимаются хвосты. Либо на его угрюмой роже проступит та самая брезгливо-опасливая гримаса, с какой приличные люди смотрят на ссыльного аристократа, про которого уже несколько месяцев шепчутся по всем кабакам.

Я, честно говоря, ставил именно на второй вариант.

— Морн… — медленно повторил сержант.

Он пожевал мою фамилию, будто пробовал на зуб сухую воблу, тяжелым взглядом изучил мою физиономию и наконец выдал с непередаваемой служебной тоской:

— Это тот самый, что выиграл крупную сумму в «Кубках Судьбы»?

Я аж протрезвел на секунду. Игра в «Кубки» закончилась от силы часа два назад, а новость уже успела добежать до патрульных сержантов⁈ В Жаровске сарафанное радио явно работало быстрее, чем имперская почта.

— Он самый, — подтвердил я, с трудом удерживая лицо невозмутимым.

— Мать вашу так… — с чувством произнёс Семёнов и со стуком приложил ладонь с печатью к собственному лбу. — Весь город только и гудит о вашем появлении, а вы, значит, просто гуляете. Один. В глухую ночную рань. По подворотням. Да ещё и с голубем…

— Вообще-то с боевой химерой!!!

— С боевой химерой, — без единой эмоции согласился сержант.

Сержант опустил рукав, накрывая выжженную на запястье печать, и уставился прямо на меня. Взгляд у мужика стал тяжелым, армейским, а в голосе окончательно выдохлись остатки служебной вежливости:

— Господин Морн, шли бы вы спать, а. Жаровск — не столица, тут вам стража каждые десять шагов жопу подтирать не станет. В такой час по улицам ходит исключительно шваль, которая уже слышала про выигрыш, и готова за него прикопать вас в ближайшей канаве.

— У меня вообще-то важное дело… — я попытался напустить на себя солидности и выпрямить спину, хотя организм настойчиво намекал, что центр тяжести сейчас — понятие исключительно условное.

— Ночью по делу выходят только в двух случаях: либо к бабе, либо за неприятностями, — Семёнов срубил моё величие на взлёте с упрямой интонацией человека, который эту статистику каждый день ногами втаптывал в мостовую. — Вам с полторашкой золота в кармане что из этого больше приглянулось?

— Неприятности, похоже, — выцедил я. — Мне нужно найти одного кузнеца…

— Это который работает слева от воротной башни! — тут же пискнул Мойша, подавшись вперёд из-за моего плеча. — У него ещё кузня по ночам горит!

Сержант замер. Сонная муть из его глаз вылетела мгновенно. Он смерил нас троих новым взглядом — острым, тяжелым, каким обычно проверяют фитиль у подозрительной бочки с порохом.

— Вы к Гришке идёте, что ли?

Мойша за моим плечом издал такой скорбный, удушливый вздох, будто его прямо сейчас лишали последнего медяка и напутственным пинком отправляли на каторгу. Похоже, репутация у этого Гришки в Жаровске была не просто дурной, а фундаментальной и стремящейся к абсолютному нулю.

— Он вас пошлёт, — с полной убеждённостью резюмировал сержант.

— Мне об этом уже говорили, — отмахнулся я, скосив глаз на унылого Мойшу. — Справимся.

— Дело ваше. — Семёнов равнодушно пожал плечами, но с места не сдвинулся. — Только один вы туда всё равно не пойдёте. И вовсе не потому, что вы мне так дороги, господин Морн. Просто если наследника Великого Дома к утру найдут в канаве с проломленной башкой, то отдуваться будет не дохлый наследничек, а сержант Семёнов. А у меня ещё внуки не выросли. Тимоха! Сёма! Ко мне. Остальные — грузите этих двоих и тащите до Кузнечной, потом по домам.

— Сержант, так у нас ещё четверо у стены лежат! — подал тоскливый голос кто-то из темноты за его спиной.

Я с трудом сфокусировал мутный взгляд и посмотрел туда, куда указывал стражник.

У стены ближайшего дома, прямо на мокрой брусчатке, аккуратно уложенные в ряд, чтобы не раскатывались по подворотне, покоились ещё четыре тела. Укрытые какими-то вшивыми одеялами, они чинно ждали своей очереди на транспортировку. И, судя по счастливым, бессмысленным рожам, праздник удался на славу.

— Вот из-за такой хрени я сутками дома и не бываю, — сообщил сержант куда-то в ночное небо, затянутое тучами. — Аукцион, мать его так. Три дня в году весь этот торгашеский сброд пьёт так, словно завтра конец света. А кто их потом по домам разносит? Правильно, городской гарнизон. Потому что гарнизон у нас — это закон и порядок. А закон и порядок должен брать на себя ответственность.

Семёнов говорил это спокойно, без капли жалости к себе — так обычно говорят о затяжном дожде, паршивом урожае или больших налогах. Иными словами, как о неизбежном дерьме, которое просто надо пережить.

И вот тут в моей пьяной, гудящей голове что-то щелкнуло. Трезвый Артём Морн в такую рань послал бы сержанта с его бедолагами к чертям, развернулся бы и попёрся дальше к своему кузнецу. Но трезвого Артёма тут не было. Здесь присутствовал пьяный, отчаянно благодушный аристократ, у которого золотые монеты в карманах приятным весом тянули землю, а хмель требовал масштаба и широких жестов.

— Сержант, — с глубоким чувством изрёк я, качнувшись на носках и поймав баланс буквально в последний момент. — А давайте мы друг другу поможем?

Семёнов замер. Его сонный, замученный жизнью взгляд мгновенно остекленел, и он медленно, очень неверующе моргнул.

— Чего? — переспросил он так, будто я предложил ему прямо сейчас скинуть сапоги и плясать кадриль.

Я хитро, во весь рот улыбнулся. В моём мутном, разогретом алкоголем сознании только что родился поистине гениальный план — из тех самых, после которых наутро либо просыпаешься легендой, либо до конца дней сгораешь от стыда. Но прямо сейчас этот замысел казался абсолютно безупречным и готовым окончательно вписать имя Морна в историю Жаровска…

………………..

Друзья, немного не угадал с объёмом, поэтому две главы будут завтра (Вообще их получилось почти три, поэтому пришлось разделить).