Итак, что мы имели в сухом остатке?

Передо мной лежал клинок, ради которого я был готов прямо сейчас совершить парочку грехов средней тяжести. Настоящее сокровище, замаскированное под рядовой хлам. Самое пикантное — цена вопроса составляла смешные четыре золотых. Будь я один на один с продавцом, я бы уже хладнокровно выгреб эти копейки из кармана, бросил на стол, сделал ручкой и свалил в закат с победным хохотом.

Только вот мой гениальный план побега разбивался об один мешающий фактор.

Фактор состоял из тридцати пар налитых азартом глаз, которые с искренним восторгом ждали продолжения бесплатного спектакля под названием: «Ссыльный Морн против местной гильдии Оценщиков». Стоило мне хоть словом обмолвиться о реальной ценности этого артефакта, как моя халява мгновенно накрылась бы медным тазом. Клинок был не просто ценным — он был из категории вещей, за которые в этом мире могут и прикончить.

Этот хитрован Коробьин мгновенно бы сориентировался, извинился бы за «накладку», объявил бы дополнительное исследование и с помпой утащил бы артефакт на финальный, самый жирный день аукциона. А там, против представителей Имперской аристократии и разжиревших купцов, мне делать было нечего, ибо свободных денег в кошельке Себастьян наплакал.

Конечно, оставался вариант шепнуть о находке деду и вытащить клинок через его ресурсы, но… нет. Доверия к старику у меня было примерно столько же, сколько к честности местного рулеточника. А значит, расхлебывать этот замес нужно было исключительно своими силами.

В прошлой жизни у меня существовало железобетонное, выстраданное на практике правило: если на чужом складе ты наткнулся на штуковину, которая стоит дороже самого склада вместе с его владельцем, первым делом сделай максимально скучное лицо. Ступор, равнодушие и легкая тоска в глазах — твоё главное оружие. В моём нынешнем случае морда, правда, была изрядно помятой и пьяной после ядреной Ильичевской водочки, но для местных это работало даже убедительнее любой школы Станиславского.

Я выпрямился с чувством глубочайшей скорби, размашисто потёр глаза кулаком, сгоняя хмельную муть, и, аристократично пошатываясь, неторопливо поплёлся обратно вдоль стола.

«Так… стоп. Не переигрывай, Артём! Развёл тут драму на ровном месте. Откуда скорбь-то⁈ Ты пьяный тактик, а не удручённый судьбой поэт!» — вовремя сдёрнул я сам себя с опасной волны, натягивая на лицо привычную маску ленивого пофигизма.

Сбросив лишнее драматическое напряжение, я непринуждённо зевнул прямо в лицо собравшимся и забросил первую удочку:

— Ну хорошо, господа эксперты, — протянул я, цепляя взглядом первый попавшийся железячный «шедевр». — Давайте по порядку. А то вы, я смотрю, от моей глубокой аналитики уже совсем заскучали.

Оценщики мгновенно подобрались, как гончие на стойке. Коробьин вальяжно сложил руки на животе и приготовился слушать с тем самым ласковым, снисходительным выражением лица, с каким сытый кот слушает, как пойманная мышь излагает аргументы в пользу вегетарианства.

— Меч Ильянова, — я неопределённо ткнул пальцем в сторону клинка, ловя всплывающие перед глазами синеватые строчки Оценки. — Сто десять лет. Локальное утяжеление в момент контакта работает штатно, накопитель забит под завязку. Думаю, за него можно уверенно брать девятьсот золотых. Хорошая, добротная вещь за вполне адекватные деньги. За такой артефакт любой офицер Имперской гвардии спокойно выложит годовое жалование. Правда, не уверен, что его хватит…

— Четыреста пятьдесят по последнему официальному заключению! — не удержался сухонький старикан, аж подавшись вперёд от возмущения и брызжа слюной. — И это красная цена!

— Это не красная цена, уважаемый, это ваши умельцы в залоговом отделе мозги дома забыли, — парировал я, даже не поведя бровью, и сделал неторопливый шаг дальше вдоль стола. — У вас на плашке накопителя руническая вязь от времени тупо потемнела и чуть поплыла. Ваша экспертная комиссия, видимо, решила не перенапрягаться и списала всё на мёртвую магию. Хотя тут делов — отдай реставратору на полчаса, и деформация уйдёт. Вот мне и интересно: ваши «профессионалы» действительно так слепы, или кто-то сознательно занизил ценник, чтобы потом под шумок выкупить отличный боевой клинок по цене рядового лома с историей? Думаю, будь у господина Коробьина время лично взглянуть на вещь, он бы сразу подтвердил мои догадки.

Толпа мгновенно зашушукалась, и тридцать пар глаз синхронно перетекли на Коробьина. Зрители явно жаждали крови — либо моей, либо местного руководства. Распорядитель раздражённо цокнул языком, пытаясь сохранить лицо, подошёл к мечу и с тяжелым видом положил ладонь на эфес. Прошло секунд десять звенящей тишины, затем Коробьин медленно открыл глаза, повернул голову и накрыл сухонького дедулю таким уничтожающим взглядом, что тот аж съёжился и посерел.

Опа-на. Кажется, кто-то тут промышлял серыми схемами за спиной начальника и только что погорел на горячем. Минус один авторитет в копилку местной гильдии.

Убедившись, что зерно сомнения упало в самую благодатную почву и у местного начальства появился отличный повод для внутренних репрессий, я с чувством выполненного долга шагнул к следующему лоту.

— Кинжал Шестаковых, — я лениво покрутил кистью в воздухе, указывая на изящную клиновидную железку. — Возраст — лет сто восемьдесят, парная работа, накопитель забит под завязку. Из полезных свойств — ровно одно: по условному слову хозяина прыгает обратно в ножны. Оценка: тысяча сто золотых. Господа профессионалы, а объясните-ка мне, как человеку приезжему и неместному: кому и, главное, зачем понадобилось убить несколько месяцев жизни пряморуких артефакторов на то, чтобы какому-то обленившемуся барину не приходилось лишний раз нагибаться за упавшим ножиком?

По залу прокатился дружный смешок. Молоденький оценщик у самого края стойки вообще фыркнул в кулак, но, встретившись взглядом с закипающим Коробьиным, испуганно спрятал лицо в плечи и сделал вид, что просто закашлялся.

— Заказчик был слегка… своеобразным человеком, — сухо, сквозь зубы процедил Пафнутьев, пытаясь держать удар перед публикой.

— Скорее он был просто фантастически ленивым, не путайте понятия, — жизнерадостно отрезал я. — Своеобразный — это когда на лезвие накладывают иллюзию благородного морозного инея, а эфес заставляют мягко светиться золотом в темноте. Бесполезно? Абсолютно. Зато красиво и сразу видно, что перед вами красуется богатый аристократ. А тут потратили кучу денег на то, чтобы кинжал сам запрыгивал в ножны. Это не «своеобразие», господа, это клиническая лень за очень большие деньги.

Я вальяжно двинулся дальше вдоль стойки, пошатываясь ровно настолько, чтобы это казалось глубочайшим аристократическим презрением к местной публике.

Вика за спиной, пытаясь держать строгую осанку «грозного дознавателя Серого Приказа», недовольно икнула на весь зал, тут же сделав вид, что это был царственный вздох. Тем временем Мира лениво, без единого лишнего движения, успела перехватить у Сизого какую-то золочёную щипчиковую хреновину для льда, которую гордый птиц явно вознамерился спереть.

Хаос был под контролем, а вот представление продолжалось.

— Так, теперь поговорим об этой мега-штуковине для суровых мужских забав… — я остановился у следующей подушки и с искренним сочувствием потыкал пальцем в тяжеленное, невзрачное лезвие. — Это топор работы некого Торвальда Гнилого, возраст — около двухсот тридцати лет. Магическое свойство — поджиг раны при пробитии доспеха. Оценён вашей гильдией в шестьсот золотых.

— И? — Коробьин чуть прищурился, и в его басовитом голосе проскользнула неожиданная настороженность.

— И… это не более чем красивая игрушка для коллекционеров, — пожал я плечами с ленивой хмельной улыбкой. — Рунический контур там почти выгорел, а в накопителе осталась от силы треть заряда. Когда заряд истончится до дна, при первом же мощном ударе по хорошему доспеху контур даст обратную отдачу. По металлу пойдут микротрещины, и при следующем зарубе топор тупо развалится на куски прямо в руках. Так что это не оружие, а скорее весьма неплохая инвестиция. Думаю, лет через двадцать его цена вырастет в несколько раз. Слышал, в последние годы работы Торвальда у ценителей становятся всё более популярны.

Не успел я поставить точку в своей речи, как из густого сигарного дыма у края стойки выскочил разряженный, как павлиний хвост, тип. Багровая рожа, перстень размером с грецкий орех, а физиономия перекошена от свалившегося счастья — мужик буквально вывалился из толпы, едва не сбив по дороге парочку людей.

— Вот! — взревел он, тыча в меня перстнем с каким-то мутным булыжником. — Я же говорил, что он дороже пяти сотен! Говорил! А вы мне не верили! Кто бы мог подумать, что именно Морн окажется самым честным Оценщиком Империи! Морн! Морн!

Он даже попытался заскандировать мою фамилию, выкинув вверх кулак, но осёкся на третьем повторе, так как люди смотрели на него как на законченного идиота.

Ага, проникся он ко мне любовью и уважением, как же! Держи карман шире. Мужику абсолютно плевать и на меня, и на мою репутацию. Ему просто до смерти хочется выжать из казино ещё пару сот золотых монет, вот он и вцепился в мои слова про инвестицию, пытаясь доказать местным, что его тут нагло обсчитали.

Сухонький оценщик замялся и потянулся сухими пальцами к топору, но Коробьин неожиданно хмыкнул и впервые за вечер посмотрел на меня с неким подобием уважения.

— Неплохо, — сухо уронил Коробьин, остужая возбуждённого хозяина топора одним коротким, ледяным взглядом. — Вынужден расстроить вас, уважаемый, но как правильно заметил этот… кхм… «самый честный Оценщик Империи», реальная стоимость этого оружия не превышает шести сотен золотых. К тому же вы сдаёте его в залог, что автоматически режет итоговую выплату на руки. Хотите выручить в разы больше? Без проблем: выкупайте свой топор прямо сейчас и ждите пару десятков лет. Вот тогда, вполне возможно, и заберёте свою кругленькую сумму.

Мужик так и застыл с открытым ртом, молча глотая обиду, внезапно просчитанные убытки и сигарный дым, а по залу под шелест рулеток и звон хрусталя прокатился волной одобрительный гул — местная публика явно кайфовала от бесплатного шоу.

— Дальше, — продолжил я обыденным тоном. — Сабля.

И вот именно здесь можно было по-настоящему поработать на публику.

Системное окно выкатило сухой расклад, и я просто зачитал факты вслух:

— Мастер Щукин, оружию шестьдесят четыре года. По свойствам — рассечение магической защиты. Четыре тысячи двести золотых, и это самый дорогой артефакт на этом столе.

Если честно, добавлять про этот лот было попросту нечего. Редкий случай, когда перед тобой действительно мощная штука, которая в руках наследников Щукина превращается в настоящий ураган. Тут тебе и магическая сила, и лютая кузнечная работа, и историческая ценность. Три в одном, чистая победа.

Оставался последний клинок — тот самый, к которому сейчас ни в коем случае нельзя было привлекать лишнего внимания.

— И финальный аккорд, — я на шаг вернулся к безымянной железяке и уставился на неё сверху вниз. — С этой хренью я возился дольше, чем со всеми вашими «сокровищами» вместе взятыми. И знаете почему? Я просто искал подвох. У меня просто не укладывалось в голове, что в такое пафосное место кто-то притащил подобный металлолом. Я прямо-таки нутром чуял, что уважаемый Коробьин приготовил мне сюрприз с двойным дном.

Я сокрушённо развёл руками.

— Но хрен там плавал. Никаких магических свойств, никаких накопителей и никакой исторической ценности. Максимум четыре золотых, да и то если покупатель будет в стельку пьян и не станет торговаться. Зато надо отдать заведению должное: это единственная штука на стойке, чьей оценкой не пытались натянуть сову на глобус.

Народ в зале дружно заржал.

Идеально. Весь мой подозрительный интерес к безымянному клинку наглухо списан на лёгкую паранойю и превращён в удачное шоу. Градус внимания сбит. Публика схавала, оценщики сглотнули, а главное — Коробьин даже не чешется.

Он резко крутанулся к младшему помощнику, вкладывая в шёпот всё накопленное за вечер раздражение:

— Я же велел тебе убрать этот мусор! Ты оглох, что ли?

— Никак нет, господин Коробьин…

— В опись его. Списать к чертям, оформить как неликвидный залог и утром же отправь в аукционный магазин!

— Так ведь… — парень уже судорожно подхватил бархатную подушку, растерянно моргая. — Так ведь за него всего четыре золотых уплачено, кому он такой нужен на аукционе?

Коробьин подался вперёд, нависая над подчинённым, и зашипел так яростно, что у того едва фуражка с головы не слетела:

— Значит, придумай ему какую-нибудь красивую байку про проклятие старого мастера и залепи ценник в сорок золотых! Мне тебя, идиота, ещё и этому учить надо⁈

А я, благодаря отличному слуху, услышал каждое слово этого шедеврального инсайда и в очередной раз тихо охреневал от того, как бесстыже в этом местном «лакшери-сегменте» проворачиваются сделки.

Впрочем, грех было жаловаться — госпожа Удача только что улыбнулась мне во весь свой циничный рот. Ведь мужик, который из кожи вон лез, лишь бы зарыть меня лицом в грязь, своими собственными клешнями вытащил нужную мне реликвию из главного залогового фонда лучшего казино города. Да ещё и лично отправил её прямиком на пыльную полку рядового магазина при аукционе — без единого бдительного глаза, без лишних экспертиз и без мутных торгов. Мне даже задницу со стула поднимать не пришлось, всё обстряпалось само собой.

От такого расклада у меня внутри буквально всё пело, а рожа сама собой норовила расползтись в победной ухмылке. Я едва не заржал в голос, и сдержало меня только понимание, что надо держать лицо до последнего.

— Вы прошли испытание, Морн, — сквозь зубы выцедил Коробьин. Каждое слово давалось ему с такой судорожной болью, будто у него прямо сейчас изо рта выдирали здоровый коренной зуб без наркоза. — Оценка признана верной. Вы имеете полное право присоединиться к игре.

Зал моментально взорвался гвалтом и свистом. Народу в таких заведениях только дай повод поорать — а тут такой шикарный бесплатный цирк с размазыванием местного авторитета рожей по столу!

Из самой гущи толпы снова вынырнула краснорожая туша. Мужик восторженно взмахнул пухлыми клешнями и на весь зал с упоением зарядил уже знакомую овацию:

— Морн! Морн! Лучший Оценщик в городе!

Правда, доскандировать этот победный марш ему не дали. Из полумрака вылетела тяжёлая, как чугунный утюг, ладонь и с сочным хлёстким звуком приземлилась ему прямо в затылок.

— Да заткнись ты уже, придурок! — рявкнул кто-то из соседей, отвешивая ему добавку. — Никто тебе ничего доплачивать не будет!

Краснорожий обиженно заткнулся, судорожно потирая красную шею. Я тем временем сделал широкий, хозяйский шаг в сторону игрового стола. Я уже даже вальяжно занёс руку над свободным кожаным креслом, но прямо на полудвижении резко застыл, смерил всю эту надутую компанию максимально скучающим, пренебрежительным взглядом и громко фыркнул:

— Да не… Я передумал. Скучно тут у вас.

Народ ахнул от такой откровенной наглости, кто-то удивлённо хмыкнул, а я уже развернулся спиной к онемевшему от шока Коробьину и посмотрел через весь зал в сторону барной стойки.

— Сизый! — гаркнул я на весь зал. — Закажи мне чего-нибудь максимально крепкого! А то я рискую протрезветь!

Сизый за стойкой шмыгнул носом и смерил меня тем самым пацанским, ехидным прищуром, за которым у него обычно следует какой-нибудь грандиозный косяк.

— Сейчас всё организую, братан! — задорно огласил он на всё казино, даже не думая сбавлять тон.

От его вопля я лишь качнул головой и пошагал дальше по мягкому ковру. Не успел пройти и десятка шагов, как из густой тени между мраморными колоннами вынырнул Мойша. Я коротко поманил его пальцем и затормозил у самого края стойки, уводя разговор в уютный, прохладный полумрак.

— Слушай сюда, — тихо произнёс я. — Утром пойдешь в лавку при аукционном доме и купишь мне одну вещь.

— Так это… господин, зачем утра-то ждать? Скажите, что вам нужно, и Мойша сейчас же всё достанет.

— Купишь мне тот клинок, который я оценивал последним.

Мойша тут же осекся, и заготовленный монолог застрял у него где-то в горле. Он медленно, с аккуратностью человека, проверяющего, не пытаются ли его жестоко развести, наклонил сальную голову набок:

— Вы про ту бесполезную железяку, которая стоит четыре золотых?

— Именно про нее.

— Господин… — Мойша озадаченно пожевал губами, пытаясь подобрать правильные слова. — Я, конечно, человек простой, и в древних артефактах совершенно не разбираюсь. Но вы же сами изволили сказать, что это абсолютный мусор!

— Сказал, — согласился я, не меняя выражения лица.

— И при этом все равно хотите ее купить?

— Хочу.

Он воззрился на меня снизу вверх, затем растерянно перевел взгляд на полированный барьер стойки, снова на меня, и я почти физически услышал, как в этой лысой черепушке с треском закрутились ржавые костяшки. Мойша обладал быстрым, цепким умом, но эта соображалка всю жизнь работала исключительно в одну сторону: найти где у человека слабое место и хорошенько на этом заработать. А вот смысла отдавать золота за бесполезный кусок металла он точно не видел.

— Ну-у-у… хорошо, — протянул Мойша после паузы, и вся его напускная шелуха слетела в одно мгновение, уступив место сухому, деловому тону. — Только учтите, господин: это не аукционный лот, а рядовой товар. А значит, купить его получится только после открытия лавки, с первым лучом солнца.

— Вот и чудно, — с легким кивком отозвался я. — Значит, встанешь ни свет ни заря и сделаешь всё без накладок.

— А если они цену заломят? — лицо афериста перекосило от одной лишь мысли о столь вопиющей несправедливости.

— Значит, заплатишь столько, сколько затребуют, и принесешь клинок в «Серебряный Молот». Знаешь эту таверну?

Пройдоха растерянно качнул головой, впитывая вводные.

— Если меня там не будет, отдашь оружие хозяину, Фёдору Ильичу. — Я сделал небольшую паузу, добавляя взгляду нужной убедительности, и наставительно чеканя слова, закончил: — И Мойша… настоятельно советую держать язык за зубами. Ты меня понял? Клинок — абсолютная пустышка, и нужен мне исключительно из-за не совсем обычного способа обработки металла.

Здесь я, конечно, безбожно импровизировал. В верность и честность этого ушлепка я не верил ни на грош, но внутреннее чутье уверенно подсказывало: поручение он выполнит идеально. Мойша уже понял главное — там, где появляюсь я, обязательно пахнет солидным кушем, а потому этот клещ теперь вряд ли от меня отвалится вплоть до самого отъезда из города.

Но всё же стоило перестраховаться, поэтому я ещё раз отвел от оружия ненужные подозрения.

Я без сожаления отсчитал ему сорок золотых — якобы с запасом, «на всякий случай» — и не дал уйти. Стоило пройдохе развернуться, как я тут же придержал его за плечо:

— Кстати, насчет обработки металла. Сможешь навести кое-какие справки об этой штуке?

Мойша мгновенно замер, а в его глазах снова вспыхнул азартный огонек. Он уверенно кивнул:

— Что конкретно нужно узнать, господин?

— Кто приволок её в залог и когда. Кто ковал, где этот мастер обитает, чем дышит и кому задолжал. Уловил?

— Уловил, господин. — Он ненадолго задумался, пожевал губу и осторожно закинул удочку: — А можно один маленький вопрос?

— Нет.

— Ну и ладно, — совершенно без обиды кивнул Мойша. — Тогда я пошел.

И с этой фразой Мойша буквально растворился в пьяном шуме заведения, юркнув между пёстрых гостей боком и ловко, точно капля масла, проскользнувшая сквозь пальцы.

А дальше начался тот самый вечер, подробности которого в приличном обществе вспоминать как-то не принято. Сизый подошел к обещанию «всё организовать» с истинно птичьим размахом, так что не успел я толком оглядеться, как на стойке передо мной образовался пузатый бокал с мутно-янтарным пойлом.

Пахло это варево забористым спиртом, печным дымом и, кажется, лёгким отчаянием бармена, который уже немного представлял, чем всё это может закончиться. Я выпил залпом, после чего окружающий мир разом потерял резкие углы и стал намного добрее, а Коробьин на противоположном конце зала на пару секунд показался мне вполне себе адекватным Оценщиком.

При этом за игровые столы я принципиально не садился. Раз уж при всём зале громко отказался от местных забав, то приходилось держать марку до конца — пусть даже рулетка искусительно подмигивала мне своими красным и чёрным светом.

Зато мы отлично поладили с одним отставным капитаном, которому я абсолютно честно проиграл двенадцать серебряных монет в кости. В итоге мы уже обнимались как старые боевые товарищи и горячо сходились во мнении, что Империя несомненно катится в бездну, но мы двое ещё обязательно повоюем.

Все шло прекрасно, пока капитан внезапно не заявил, что кости — это тоскливая забава для людей с полным отсутствием фантазии. И вот именно на этом моменте я совершил свою главную роковую ошибку. Хмель ударил в голову, и мне немедленно захотелось наглядно продемонстрировать старому вояке, что такое настоящая, ничем не ограниченная фантазия.

Сразу внесу в протокол: саму игру придумал, разумеется, не я. Её изобрел какой-то безымянный гений из моего прошлого мира, а я лишь взял на себя скромную миссию донести эту благую весть до местных жителей.

Суть азартного безумия сводилась к элементарному. Брался хорошо запотевший бокал со льдом, по прохладному стеклу которого медленно ползли тяжёлые капли. Каждый выбирал себе по струйке, делал ставку и просто ждал: чья капля первой добиралась до деревянной подставки, тот и забирал весь банк. Никаких тебе меченых колод, хитрожопых крупье с масляными улыбками или подкрученных колёс — только чистая физика и голая, беспощадная воля богов.

Идея зашла местным настолько идеально, что уже через каких-то четверть часа у нашей стойки было не протолкнуться от двух десятков азартно орущих мужиков.

А ещё через полчаса бармен перестал наливать и начал принимать ставки, а меня каким-то чёртом отсадили подальше, потому что «господин Морн дышит на стекло в свою пользу». Заметили, сволочи…

Ещё через час у нас появились фавориты. И фаворитом, разумеется, оказался не какая-то отдельная капля — капли живут недолго и умирают безымянными, — а бокал. Точнее, старая царапина на стекле третьего бокала слева: капли скатывались по ней, как по накатанной колее, и приходили первыми трижды подряд, делая это с каким-то оскорбительным достоинством.

Царапину нарекли Гвардейцем. На Гвардейца ставили всей толпой, к Гвардейцу подходили посмотреть, у Гвардейца завелись собственные фанатики, утверждавшие, что он просто физически не способен проиграть.

И… само собой, что Гвардеец подвёл всех в самый ответственный момент. Капля сползла до половины, зацепилась за скол на грани, замерла — и медленно, издевательски испарилась на глазах у трёх десятков человек, поставивших на неё в общей сложности сотни полторы золотом.

Над баром пронёсся такой стон, какого не слышала ни одна рулетка этого заведения. Кто-то потребовал вернуть ставки на том основании, что бокал бракованный. Кто-то предложил бокал разбить. Бармен грудью заслонил Гвардейца и заявил, что это имущество заведения и он не даст его в обиду!

Я же поднял глаза и обнаружил, что половина игрового зала стоит спиной к столам.

Крупье с ледяными лицами напрасно метали карты в пустоту — их столы стремительно пустели. Колесо рулетки вертелось исключительно само для себя, потому что даже толстые купцы, ещё час назад сорившие золотом, теперь азартно пихались локтями у нашей барной стойки. Коробьин стоял у мраморной колонны, наблюдал за этим стихийным бедствием и медленно наливался густым цветом выдержанного вина. Ему отчаянно не нравилось, что весь зал забил на игру Оценщиков и переключился на меня, но сделать с этим он ничего не мог.

Иногда такие мелкие, наглые победы греют душу куда сильнее крупных стратегических успехов.

И именно в этот момент — светлый, глубоко идиллический и пропитанный алкогольной гармонией — прямо над залом раздался оглушительный громкий хлопок.

Вся толпа синхронно задрала головы вверх.

Под самым потолком, метрах в трёх над игровыми столами, величественно качалась гигантская трёхъярусная хрустальная люстра. А прямо на ней, мертво вцепившись когтями в бронзовый обод и победно распахнув крылья во всю ширь, гордо восседал Сизый.

— БРАТАНЫ! — проорал этот пернатый демон на всё казино, да так, что хрустальные подвески отозвались тонким, испуганным звоном. — СМОТРИТЕ, КАК Я МОГУ!

— Он же… вроде почти не пил? — растерянно пробормотал кто-то из купцов рядом со мной.

И это было абсолютной правдой — я лично запретил Сизому напиваться. Только вот ему это и не требовалось, ведь для абсолютного, искреннего счастья Сизому вполне хватало самого факта наличия публики.

Дальнейшее безумие по праву должно было войти в закрытую историю «Золотого дома». Пернатый оттолкнулся от бронзового обода, взмахнул крыльями и совершил то, что сам он, без сомнения, считал гордым полётом свободной птицы, а любой честный очевидец — банальным падением, слегка растянутым во времени за счёт судорожного махания.

Он спикировал прямо над карточным столом, смахнув две сочные башенки фишек, заложил крутой вираж вокруг мраморной колонны, чудом разминулся с пышной причёской какой-то дамы и, стремительно теряя высоту, ушёл на второй круг с восторженным воплем: «Я ЛЕЧУ, БРАТАНЫ!»

Зал взревел от полного восторга.

Не прошло и десяти секунд, как прямо в толпе у стойки начали наперебой принимать ставки: долетит этот пернатый снаряд обратно до люстры или не долетит, сядет нормально или эффектно впишется в стену. На «впишется» давали щедрые три к одному, но мой приятель-капитан орал и уверял всех, что точно «долетит».

И как ни странно, Сизый долетел. Он намертво вцепился когтями в обод, качнув всю многопудовую хрустальную махину так, что по залу прошёл тревожный перезвон, и с высоты торжествующе проорал:

— ЧТО, ВИДАЛИ⁈ ДУМАЛИ, МНЕ СЛАБО⁈

Снизу его тут же накрыло шквалом оваций. Капитан уже требовал свой выигрыш, а кто-то из захмелевших гостей громогласно заявлял, что готов выложить сотню золотых на второй заход. В это время Коробьин у колонны сменил выдержанное бордо на оттенок свежего утопленника и беспомощно хрипел, созывая охрану. Вот только двое здоровенных вышибал у дверей задрали головы и ржали вместе со всеми, абсолютно забив на свои служебные обязанности.

Одна лишь Мира вела себя как приличный человек. Точнее, химера.

Она с ленивой грацией вышла на середину зала, встала ровно под качающейся люстрой и молча подняла тонкую руку вверх:

— Слезай.

— Не-а! — гордо отозвались с потолка.

— Сизый.

— Я птица вольная! — гордо проорали с потолка. — Меня не приземлить какими-то подрезанными крыльями!

Мира даже аргументировать не стала. Она просто слегка прищурилась, сделала полшага вперёд и издала такой низкий, вибрирующий хищный рык — из самых глубин гепардьего нутра, — что хрустальные подвески на люстре зазвенели снова, но уже совсем по другой причине.

Настоящая хищница доходчиво намекала, что если вольная птица не спустится сама, то следующий полёт будет исключительно вниз головой и без участия крыльев.

Сизый судорожно сглотнул, прижал хохолок и тут же потерял весь свой гордый боевой задор.

Спускался он откровенно позорно: цепляясь когтями за хрустальные ярусы, боком, с выстраданным достоинством дохлого воробья — и всю дорогу обиженно бубнил, что это вообще-то запланированное управляемое снижение. Едва его массивные лапы коснулись пола, Мира с ленивой грацией шагнула навстречу, по-хозяйски приобняла пернатого бедолагу за шею и со сноровкой бывалой сиделки повела его к барной стойке.

Сизый упирался чисто символически и лишь смущённо перебирал лапами, продолжая бубнить под нос: «Да я просто разминался, чего сразу конвоировать-то…»

Под хохот и одобрительный гул зала они дошли до бара. На полированном дереве стойки к тому моменту уже успела образоваться скромная, но весьма выразительная выставка его трофеев, изъятых за вечер: щипчики для льда, три серебряные ложки, чья-то золочёная запонка и элегантная брошь в виде совы. Мира с совершенно невозмутимым лицом залезала рукой ему прямо под левое крыло, ловким профессиональным движением выудила оттуда четвёртую серебряную ложку и молча выложила её к остальной экспозиции.

— Оно само туда упало, — трагично буркнул Сизый, отводя круглый птичий глаз в сторону.

Кто же мог знать, что под воздействием алкоголя в этом пернатом недоразумении пробуждается неуправляемый клептоман. Впрочем, удивляться не приходилось: градус в его крови творил настоящие чудеса, превращая и без того хаотичный разум химеры в ходячую катастрофу.

Но посмеяться над этим как следует мы просто не успели, потому что ровно в ту секунду, когда четвёртая ложка со звоном легла на полированное дерево, всё веселье в зале как-то резко и бесповоротно кончилось.

Всё это время я отчаянно держал в фокусе Сизого с его выкрутасами. Я держал в голове стекающие по бокалу капли, пьяные откровения отставного капитана, наливающегося бордовым соком Коробьина и, главное, непреложную необходимость не сболтнуть лишнего про найденный клинок.

А вот про Вику я совершенно забыл, логично предполагая, что она уже взрослая девочка и будет себя хорошо вести.

Ага… если бы всё было так просто.

Вика действительно честно продержалась в образе грозного дознавателя Серого Приказа целых полчаса. А потом ее предательски сдал первый же бокал местного игристого, пригубленный якобы «исключительно ради маскировки». И следующий час она с абсолютно непроницаемым лицом дотошно объясняла бармену, почему он неправильно мешает коктейли, а бедняга с полной серьезностью обещал немедленно все исправить, параллельно и очень щедро подливая ей новую «маскировку».

А затем наше императорское высочество изволило переместиться за игровой стол.

Я обнаружил это катастрофическое событие в тот самый момент, когда в дальнем конце зала — именно там, где крутились самые высокие ставки, — внезапно сделалось противоестественно тихо, а секундой позже синхронно ахнули человек сорок. Я мгновенно проскочил сквозь плотные спины зевак и увидал картину, от которой у меня в одну секунду прояснилось сознание.

Вика восседала за столом с абсолютно каменной физиономией, сохраняя безупречно армейскую выправку. Вот только корсет ее платья под воздействием градуса как-то «случайно» расстегнулся на пару лишних пуговиц, а сама она то и дело как бы невзначай подавалась вперед.

Пышная грудь, открывавшаяся в глубоком декольте при каждом её наклоне, действовала на мужиков убойнее любой ментальной магии. Крупье откровенно сбивался, толстый купец слева от нее гипнотизировал взглядом совсем не свой расклад, а сосед справа судорожно сглатывал, забыв, за чем вообще сюда пришел.

Секретный прием столичного дознавателя работал безотказно: пока зал дружно таращился в её глубокий вырез и терял остатки сообразительности, Вика с холодной грацией сгребала с центра стола монументальные башни из золоченых фишек.

— Сколько? — тихо и предчувствуя недоброе, шепнул я ближайшему зеваке.

— Десять тысяч… — благоговейно выдохнул тот, даже не оборачиваясь. — Пришла с обычной тысячей, а за час подняла банк в десять раз! Она же везучая как сами боги, за последние двадцать минут вообще ни единого проигрыша!

А дальше я имел сомнительное удовольствие наблюдать самое старое представление в истории, знакомое каждому, кто хоть раз видел, как человека со всеми потрохами сжирает лудомания и азарт.

Ведь стоит хмельному игроку поймать кураж, как он мгновенно теряет землю под ногами, и Вика не стала исключением. Ей окончательно перестало хватать аккуратных побед, да и играть осторожно в её представлении было забавой для трусов. Мозг, подогретый игристым, настойчиво шептал, что прямо сейчас обязательно придёт ТА САМАЯ карта, поэтому играть понемногу она больше не хотела.

И эти монументальные башни из золочёных фишек, которые она так усердно копила целый час, поехали обратным ходом в сторону крупье.

Восемь тысяч… Шесть тысяч… Три тысячи…

— Вика. Заканчивай игру… — ровно проговорил я, сделав шаг к её креслу и сходу оценивая масштаб катастрофы.

— Отстань, Артём, — вычеканила она с каменным лицом, наклоняясь над столом еще ниже в последней бесплодной попытке сбить крупье с толку. — У меня система.

— У тебя нет системы, — качнул головой я, навалившись на спинку её стула. — У тебя внутри водка, настойка, полбутылки игристого и абсолютное отсутствие тормозов.

Вика мои слова попросту проигнорировала. Одним быстрым, пьяным и абсолютно уверенным движением она смахнула остаток фишек на центр стола. Я даже за руку её схватить не успел, как крупье, заставив себя смотреть строго на карты, сноровисто запустил очередную раздачу.

Зал ахнул снова, но на этот раз глухо и с откровенным сочувствием. Вика вчистую проигралась.

И вот когда её последнюю фишку крупье с грешным облегчением сгреб лопаточкой в общую кучу, а стоящий рядом распорядитель с масляной улыбкой уже потянулся за ведомостью — мол, такому солидному чину под расписку мы с радостью дадим в долг сколько угодно, — моё терпение окончательно лопнуло.

Я не стал дожидаться, пока она возьмёт в руки перо. Просто шагнул вплотную, бесцеремонно сгрёб грозного дознавателя Серого Приказа поперёк талии и вынес её из-за стола под мышкой, как дорогую, но отчаянно брыкающуюся куклу.

— Морн! Я приказываю! — орала она, молотя каблуками по воздуху. — Ещё одну раздачу! Всего одну!

— Ага. Одну. Обязательно, — буркнул я, пробираясь сквозь хохочущую толпу. — Как-нибудь в следующий раз, и строго под моим присмотром.

Она активно сопротивлялась всю дорогу до бара, но едва я усадил её на высокий табурет, как Вика резко обмякла, обняла себя за плечи и уставилась в полированную стойку совершенно остекленевшим взглядом. Алкогольный задор мгновенно испарился, уступив место тяжелейшему похмельному осознанию.

Я молча пододвинул к ней пузатый бокал с прохладной водой. Вика посмотрела на воду как на глубокое личное оскорбление, пару секунд со скрежетом посчитала что-то в уме, стремительно побледнела и жалобно произнесла:

— Десять тысяч… Я спустила десять тысяч золотых…

— Тысячу, — мягко поправил я её, опираясь локтем о стойку. — Ты проиграла всего тысячу своих личных сбережений. А всё остальное было чужое, просто оно у тебя немного погостило и вернулось к хозяевам.

Она переваривала эту несложную математику, бессмысленно разглядывая капли на моём бокале.

— А ощущение всё равно такое, будто тысяча сто… — протянула она с глубокой тоской. — Боги, до чего же обидно…

А потом грозный дознаватель Серого Приказа неожиданно шмыгнула носом, качнулась вперёд, уткнулась лбом мне куда-то в район ключицы и отчаянно вцепилась в мою рубаху обеими руками.

— Морн… — глухо донеслось откуда-то из района моей груди. — Какая же я дура.

Я замер с поднятым бокалом в руке, абсолютно не понимая, что в таких ситуациях вообще полагается делать.

И дело было даже не в самих объятиях. Дело было в том, что я впервые за всё время нашего знакомства не видел перед собой ни звучной фамилии, ни высокого титула, ни безумно стервозного характера — словом, всей той непробиваемой брони, которую в неё вколачивали с самого детства. Передо мной сидела обычная девчонка чуть за двадцать, которую едва ли не впервые в жизни выпустили погулять без строгой опеки и надзора.

Она перебрала с алкоголем, наделала глупостей, спустила сбережения и теперь тихо ревела в чужую рубаху от жгучего стыда — проявляя все те человеческие слабости, которые ей по родовому гербу иметь категорически не полагалось.

И почему-то именно в этот момент она стала мне гораздо симпатичнее, чем за все предыдущие недели совместного путешествия.

— Дура, — вполне искренне согласился я. — Но иногда полезно выпускать пар таким вот образом.

— Ты должен был меня остановить раньше… — жалобно возразила ткань моей рубахи.

— Я тебя и остановил. Лично вынес под мышкой прямо из-за стола. Ты, между прочим, отчаянно брыкалась, молотила ногами и грозила мне трибуналом.

— Я не брыкалась, — пробормотала она.

— Тут ползала свидетелей, которые видели это своими глазами.

— Они всё врут!

Так мы и просидели какое-то время. Постепенно её дыхание выровнялось, а тело навалилось на меня всем весом. Когда она окончательно заснула, я осторожно переложил её на барную стойку, подсунув под щёку свёрнутый плащ, а Мира молча и понимающе накрыла ее сверху своей курткой.

Ну ничего. Пусть поспит немного, в конце концов я и сам уже собирался ехать домой.

Часы где-то в глубине заведения давно пробили четыре часа утра. Публика вокруг окончательно захмелела и расслабилась, а история «самого честного Оценщика Империи» успела обрасти такими подробностями, которых там отродясь не водилось. К этому часу в ней уже фигурировали проклятый дедовский топор, украденное наследство и даже чей-то незаконнорождённый сын.

Мойша объявился ровно в тот момент, когда я уже всерьёз прикидывал, доберусь ли до кровати на своих двоих или меня придётся волочь вслед за Викой. Он возник так же бесшумно, как и исчез, только теперь в его глазах горел откровенный азарт хищника, выследившего крупную добычу.

— Узнал, господин, — выдохнул он, наклоняясь к самому моему уху. — Всё узнал. Только вы вряд ли обрадуетесь.

— Начинай, — буркнул я, окончательно отставляя бокал в сторону.

— Несколько дней назад клинок заложил один кузнец, — Мойша понизил голос до едва различимого шёпота и воровато оглянулся. — Совсем молодой парень, лет двадцать, ну от силы двадцать два. Он даже не играл. Просто заложил свою железяку, забрал четыре золотых и свалил в закат.

— Мастер? — переспросил я, нахмурившись.

— Ай, господин, какой из него мастер! — Мойша страдальчески сморщился, будто случайно надкусил тухлую рыбину. — В Жаровске его так никто и не зовёт. В городе его знают как… ну, есть у нас для таких одно емкое слово, да при представителе Великого Дома произносить неприлично. В общем, неудачник он полный. Заказов берёт мало, сроки вечно срывает, а с покупателями ругается с порога — да так, что те потом за три улицы его кузницу обходят, лишь бы снова не пересекаться. Один гильдейский купец ему за месяц вперёд всю сумму выложил, так этот идиот деньги назад швырнул и проорал, что не станет ковать «эту дешёвую бесполезную дрянь».

Мойшу от одного воспоминания о таком кощунстве аж передёрнуло всей тушкой.

— Гордый слишком, — с глубоким прискорбием подытожил он. — А гордость, господин мой, она в кошельке проедает дыру быстрее любого горнового огня.

— И именно поэтому он тащит свою работу в подпольное казино за четыре золотых? — подытожил я.

— Так больше-то ему никто не даёт! — всплеснул руками Мойша. — Клейма гильдейского нет, узоров рунических нет, никакой внешней красоты. Кому в нашем городе нужна тупая голая полоса железа? Ему тут ещё по-божески отсыпали, исключительно из уважения к памяти покойного отца-мастера.

Сон как рукой сдуло. Я почему-то прям физически ощущал, насколько важно мне найти этого чудаковатого кузнеца.

— Где он сейчас?

— Так работает, где ж ему быть. — Мойша пожал плечами. — Он всегда по ночам работает, господин. Днём его почти и не видит никто. Кузня у нижних ворот, слева от воротной башни, там сарай такой кособокий. Хотите — свожу с утра, только я вам сразу скажу: он вас пошлёт. Он всех посылает.

Я аккуратно отставил пустой стакан подальше от края стойки и с глубоким вдохом почувствовал, как лёгкий алкогольный хмель стремительно отступает куда-то на задний план, уступая место чистой, холодной и звенящей ясности.

Отыскать в этом забытом богами Жаровске парня, способного выковать такие заготовку для мощнейшего артефактного оружия — это даже не иголка в стоге сена. Это шанс один на миллион. И не воспользоваться таким шансом было бы смертельной глупостью.

— Мира, — я осторожно коснулся плеча гепарды, не сводя взгляда с притихшего Мойши. — Сгребай нашу горе-игроманку и вези домой. Ключи от её комнаты найдешь в левом кармане моего плаща. Уложишь, накроешь чем-нибудь тёплым и закроешь снаружи на два оборота, чтобы она спросонья не пошла отыгрывать оставшиеся личные сбережения.

Мира лишь молча кивнула, даже не подумав задавать лишних вопросов. С привычной грацией и сноровкой бывалого охранника она легко подхватила обмякшую Вику под локоть, аккуратно направляя её к выходу, пока та лишь сдавленно пробормотала что-то неопределённое про разочарованного Громобоя и явно крапленые карты.

Затем я перевёл тяжелый взгляд на Сизого, который всё ещё стоял у стойки и с непередаваемой трагичностью в круглых птичьих глазах гипнотизировал изъятые у него ложки.

— А ты переставай тащить всё подряд, и дуй за мной, — я ткнул пальцем в сторону двери. — Нам надо проветриться.

— Куда это в самую темень-то⁈ — тут же обиженно проскрипел птиц. — Там же на улице сырость, сквозняки и ни малейшего намёка на нормальную еду!

— Зато есть отличный шанс, что с тебя окончательно слетит этот хмельной дурман, — резко парировал я.

После этого я окончательно повернулся к Мойше. Перекупщик всё это время угодливо протирал сухие ладони и посматривал на меня с той самой лисьей хитринкой человека, который уже подсчитывает свою комиссионную долю, но всё ещё колебался, стоит ли подрываться с места прямо сейчас.

— Мы идём прямо сейчас. Показывай дорогу…