От бара до дальнего угла было шагов сорок, и уже на десятом я обзавёлся не особо приятной компанией.

— Господин… господин, погодите… — Мойша вынырнул из табачного дыма слева и засеменил рядом. — Господин, скажите мне, что вы не идёте к Оценщикам. Ну соврите, мне же спокойнее будет.

— Именно к ним я и собирался.

— Вот этого я и боялся.

Его лысина мелькнула прямо перед моим носом. Мойша забежал на полшага вперёд, развернулся и попятился спиной, снизу вверх заглядывая мне в глаза. В голове от настойки слегка плыло, но его перепуганный оскал я разглядел чётко.

— Господин, вот вам бесплатный совет: не ходите к этим людям. Туда своих-то через одного пускают. А чужого они при всём зале об пол вытрут и даже не вспотеют — это они умеют куда лучше, чем оценивать. Вам же вещь проверить какую-нибудь надо? Так я могу человека завтра привести. Он вам всего за пару золотых быстро всё оценит…

Настойка окончательно взяла своё, и ноги шли как по вате. Качки в стороны я гасил широким шагом, но Мойша со своей суетой всё равно нарезал круги перед глазами.

— Мойша.

— Ай?

— Свали, пожалуйста. У меня от твоего мельтешения в глазах троится.

Мойша встал посреди прохода как вкопанный, и обходить его пришлось как столб. Он смотрел на дальний угол, где за своими делами сидели оценщики, потом опомнился и снова меня догнал.

— Господин, — сказал он наконец, и голос его потерял всю привычную шелуху. — Вы там, во время игры, могли много чего рассказать…

Что именно — мы оба знали и без всяких уточнений. Если бы я прямо за столом раскрыл его махинации с «Кубком Судьбы», заведение взлетело бы на воздух. Тот же Бердышев, к примеру, с радостью нашёл бы отличный повод пустить в ход свой кастет и расквасить тут парочку физиономий.

— Мог.

— А вы не сказали.

— Не сказал, — согласился я, тяжеловато переставляя ноги по проходу.

— Вот… Значит, вам от меня надо что-то другое, — заторопился Мойша, ловко подстраиваясь под мой пьяный шаг.

На самом деле мне было попросту на него плевать. К подобным заведениям и местным азартным играм у меня всегда сохранялось чисто философское отношение. Люди приходят в такие места проигрывать деньги и наводить мосты. О том, что их тут в процессе немного обманывают, знают абсолютно все, просто доказать ничего не могут. А значит, они еще на входе сами у себя в голове на это согласились.

Так с какого перепугу я должен портить веселье всем окружающим? Свои деньги за вечер я получил? Получил. Пошумел немного и привлёк внимание, как и планировал с самого начала? Сто процентов. А раскрывать чужие махинации мне было совершенно ни к чему.

Только вот Мойша отчего-то решил, что остался мне смертельно должен. Ну и отлично. Я решил на досуге подумать, как именно можно использовать этого проныру в своих интересах.

Правда, долго ломать голову не пришлось, потому что Мойша сам выложил все карты.

— Господин Морн… вы не думайте, что я не умею быть благодарным, — быстро забормотал он, заглядывая мне в лицо. — Мойша умный человек, и, что самое главное, очень понятливый. Я прекрасно понимаю, что вам, как новому человеку в Жаровске, позарез нужны свои глаза и уши. Вы же хотите знать, кто и что из себя здесь представляет? Так я расскажу, мне совсем не сложно…

Я чуть прищурился и посмотрел на него с нескрываемым подозрением.

— И всё это просто за молчание?

Шулер аж взвился на месте, всплеснул руками и изобразил такое глубокое, почти смертельное оскорбление, на какое способны только опытные актёры.

— Да что вы такое говорите, господин! Мойша просто хочет быть полезным…

— Идёт, — сказал я, гася широким шагом очередную качку в сторону. — Тогда начинай отрабатывать свой долг прямо сейчас. Что ты знаешь про этих шестерых?

Мы остановились у массивной дубовой колонны, не дойдя до их компании десяти шагов. Мимо проплывал поднос с узкими фужерами, и я на ходу цапнул бокал местного шампанского. По идее, после водки Фёдора Ильича, полынной настойки, крепкого пива Бердышева и этой шипящей кислятины мой желудок должен был скрутиться в узел, а мозги окончательно поплыть. Но мысли в голове, вопреки всему, оставались на удивление ясными.

Мойша прижался спиной к тёмному дереву колонны и заговорил быстрой скороговоркой, озираясь по сторонам. И, надо отдать жулику должное, говорил он исключительно по делу.

— Тот, что с массивным перстнем на большом пальце, — Коробьин, — зашептал Мойша. — Он у Оценщиков главный по всем переговорам и договорённостям. Ну и в этой игре тоже за главного. При нём остальные рта лишний раз не откроют без команды.

Я взглянул на этого Коробьина. Свет от люстры ударил по его перстню, и я ненадолго завис. Перстень у него на руке был размером с добротную дверную ручку. Носить такую дуру на большом пальце само по себе было попыткой показать окружающим свой вес и заявить права на лидерство.

Шулер тем временем продолжал выдавать расклады.

— Вон тот, с вытянутым постным лицом, — Пафнутьев.

Лицо у этого Пафнутьева действительно выглядело впечатляюще. Угрюмое, застывшее и настолько кислое, что им можно было без всяких угроз отпугивать людей. Человек явно привык смотреть на всех вокруг как на грязь под ногтями.

— Спеси в нём, как у личного оценщика императора. И учтите, господин, он с гильдейским головой чуть не каждую неделю чаи гоняет, так что с ним лишнего не ляпните… — Мойша поглядел на меня, перехватил мою кривую пьяную ухмылку, вздохнул и безнадёжно махнул рукой. — А, да кому я говорю. Вы же Морн… А у Великих Домов свои взгляды на жизнь…

Тут жулик был абсолютно прав.

— Молоденький, с самого краю, — продолжал зашептывать Мойша, — это типичный принеси-подай, мелкая шестёрка. Я его даже по имени не знаю. А вон тот, в глубоком кресле поодаль, — это сам Мозырь. Да-да, тот самый специалист ранга B. Сидит и дремлет. Впрочем, он тут всегда дремлет. Ума не приложу, зачем его вообще из дома вытащили.

Дремал старик, положим, исключительно для вида. Он сидел чуть в стороне, целиком утонув в протёртом кожаном кресле и зажав сухими пальцами тяжелый набалдашник трости. Взгляд его слепых мутных глаз упирался куда-то в потолок, чуть выше стеклянных подвесок люстры. За всё время он даже не моргнул. Старик просто выключился из окружающего шума и переваривал собственные мысли.

— Вы только учтите, господин, — Мойша понизил голос до едва слышного шелеста и оглянулся на седьмой пустой табурет. — К этой компании из местных никто подходить не смеет. У них тут свой закрытый круг. Подойдёте и испортите им веселье — проход на завтрашний аукцион вам заказан навсегда. Они вам такую бумажку на входе выпишут, что вас завтра из города выкинут.

— Пофигу, — выдохнул я, сделав глоток из бокала. — Пошли.

— Как «пошли»? — Мойша аккуратно сделал шаг назад. — Вы это… вы идите, господин, вам по статусу можно. А Мойша человек маленький, ему ещё в этом городе жить как-то надо.

— Трус ты, Мойша, — констатировал я, поворачиваясь к нему.

— Я не трус, господин Морн, — ничуть не обиделся шулер и угодливо улыбнулся. — Я просто отлично улавливаю момент. И сейчас настала самая лучшая минута, чтобы свалить отсюда.

С этими словами он задом, не поворачиваясь к оценщикам спиной, отгрёб к ближайшей дубовой колонне и растворился в табачном дыму.

Ну и пусть валит.

Оставшиеся до угла шаги я прошёл не спеша, оценивая их загон с хозяйской наглостью.

Угол оценщиков был обустроен предельно просто, без лишней эстетики. Вдоль стены тянулся длинный, узкий и высокий прилавок из тёмного твёрдого дерева, затянутый потёртым сукном. За ним на высоких табуретах спиной к стене и лицом к залу ровным рядом сидели шестеро «игроков». Причём вид у каждого был такой, будто они тут единогласно решают чужие судьбы на страшном суде.

Правила этой угадайки были предельно простыми. Каждый из присутствующих выставлял на сукно какую-то свою редкую штуковину — из тех, что остальные в глаза не видели. Выложил, накрыл холстом и молчишь, пока остальные гадают. Прочие по очереди пытаются прочитать предмет своим Даром и говорят вслух, с чем именно имеют дело.

Когда все выскажутся, хозяин вещи сдёргивает лоскут и объявляет, кто попал в точку, а кто с треском провалился. Ни ставок, ни денежного банка, ни видимого выигрыша. Смысл казался исключительно спортивным: один получает год почёта и уважения среди своих, а неудачник получает год попрёков, насмешек и гордое звание худшего оценщика Жаровска.

Впрочем, я был абсолютно уверен, что весь этот цирк служил лишь удобной ширмой. Настоящие ставки тут делались совсем на другом уровне, просто о них никому из посторонних не рассказывали. Сам факт владения этой тайной наполнял местных знатоков такой спесью, будто они держали за яйца весь город.

Сейчас как раз шёл очередной круг их закрытой забавы.

Пафнутьев с важным видом положил сухую узловатую ладонь на чужую серебряную табакерку. Прижал, закрыл глаза и замер с таким глубокомысленным выражением лица, словно пытался на ощупь угадать, сколько именно грамм серебра в неё пожалел ювелир.

Остальные пятеро сидели без движения и молчали целую минуту. Бесконечно… долгую… минуту… Я даже ради чистого интереса начал считать про себя: раз-Пафнутьев, два-Пафнутьев… На сорока мысли от выпитого слегка вильнули в сторону, я сбился, плюнул на точность, начал заново с единицы и успел дойти до двадцати, прежде чем наступила развязка. Словом, Пафнутьев как-то слишком сильно тупил для такого уважаемого специалиста.

Наконец Пафнутьев открыл глаза и заговорил. Выдавал слова сухо, отрывисто, на их внутреннем оценщиковском жаргоне, понятном только своим. Соседи слушали его с молитвенным почтением, подавшись вперёд всем корпусом. В конце концов Пафнутьев был среди них старшим и самым авторитетным, и его слово обычно весило больше, чем мнение остальных пяти вместе взятых.

Пафнутьев закончил свою речь и с неторопливым достоинством убрал руку. Хозяин табакерки молча взял её со стола, перевернул, показал всем присутствующим скрытое клеймо на донышке и с тонкой, едва заметной ухмылкой сунул вещь обратно в карман.

Открыто смеяться над старшим никто из оценщиков, разумеется, не рискнул. Лица у всех мгновенно сделались постными и сочувственными, но в глазах вспыхнуло такое ядовитое, ликующее злорадство, что никакой переводчик мне не потребовался. Пафнутьев только что сел в лужу. И судя по тому, как коллеги торопливо прятали взгляды, припоминать ему эту неудачную попытку будут весь следующий год.

Правда, тихо и за глаза, потому что в лицо ему это точно никто не скажет.

Один лишь молоденький оценщик не удержал лицо и хихикнул, да ещё и громче, чем следовало из банального приличия. Открытого выговора не последовало, никто из мэтров даже не обернулся на его конфуз, но воздух вокруг парня мгновенно заледенел. Новичок тут же испугался собственной ненормальной смелости, сжался и вжал голову в плечи так суетливо, что его левое плечо практически подпёрло ухо.

Вот, значит, как у вас тут всё устроено.

Со стороны их занятие выглядело невероятно уныло. Но на деле за этим деревом шла жесткая, бескомпромиссная грызня за статус, в которой одна-единственная неверно названная деталь стоила авторитетному человеку целого года тихих насмешек за спиной.

И мне до зуда в кулаках, до глубокого внутреннего чеса захотелось прямо сейчас влезть в этот их тесный, самодовольный, наглухо закрытый круг и устроить там хороший, шумный погром.

Идти до прилавка оставалось всего шагов пять. За эти пять шагов я успел на ходу сочинить и со вкусом забраковать три разных вступительных фразы. Первая вышла слишком длинной и занудной, вторая получилась обидной, но совершенно непонятной для местных умов, а третья оказалась до того хороша и ядовита, что я решил приберечь её для какого-нибудь случая покрупнее. В итоге остановился на четвёртой, которую докручивал уже на последнем шаге.

Я подошёл вплотную, набрал полные лёгкие воздуха и… ничего не сказал, потому что меня попросту не заметили.

Сделали они это демонстративно, слаженно и с тем особым мастерством, которое нарабатывается годами. Шестеро продолжали переговариваться между собой, будто меня тут вообще не существовало.

Тогда я нагнулся и отчетливо постучал костяшкой указательного пальца по прилавку. Один раз, негромко, но так, чтобы звук пробил их чинный шёпот.

— Кон не закончен, — проговорил Коробьин, даже не соизволив повернуть головы в мою сторону или оторвать взгляд от стола. — Подождите.

Он выдержал ровно ту паузу, которая требовалась по правилам хорошего тона, и небрежно добавил:

— Или не ждите… Нам, в принципе, всё равно.

Остальные пятеро слаженно и нагло заухмылялись. Сработано было красиво. Меня ведь никто не выгонял, мне просто любезно предложили убраться самому.

Ну что же, мы люди не гордые. Мы подождём.

Тем временем хозяин очередного предмета сдёрнул холст с тяжелого серебряного медальона, и у них пошёл новый кон.

Сначала всё двинулось по привычной схеме, но уже к третьему кругу их чинная беседа превратилась в настоящий академический балаган. Двое мастеров наглухо упёрлись в датировку. Коробьин по манере шлифовки грани уверенно ставил на сороковые годы, а его сухонький сосед брызгал слюной и доказывал, что это очевидно шестидесятые прошлого века, и только полный слепец этого не замечает.

Оба гоняли по кругу одни и те же заученные доводы, заходя на пятый вираж, как карусель, которую забыли остановить. В процессе они наизусть, целыми абзацами цитировали архивные реестры Палаты, пытаясь задавить друг друга знаниями.

Самое смешное было в другом. Пока эти двое сотрясали воздух, у меня в голове словно щелкнул невидимый тумблер и Оценка включилась сама, намертво зацепившись за серебряную безделушку.

Предмет в моих глазах мгновенно подсветился, выдавая полезную информацию:

«Медальон памятный, мастерская Орехова, серебро 84 пробы. Возраст: двести двадцать лет. Сила: слабая защита от ментальной магии, рунический контур почти выгорел. Реставрация петли, кустарная замена штифта. Реальная цена — сто сорок золотых.»

Да уж… это были не сороковые и уж точно не шестидесятые прошлого века. Оба «великих академика» пролетели, причём с треском.

Ну а когда они зашли на очередной круг их глубокомысленной ахинеи, мне их стало по-человечески жалко.

— Этой безделушке двести двадцать лет, — как бы невзначай протянул я.

Коробьин медленно повернул ко мне свою постную физиономию:

— Что, простите?

— Этому артефакту двести двадцать лет, — повторил я с той особой, наглой снисходительностью, которая доступна только слегка нетрезвым людям. — Мастерская Орехова, проба восемьдесят четвёртая. Рунический контур под завязку выгорел, толку от него теперь как от козла молока. Петлю на обороте чинили, штифт меняли кустарно, на коленке. Реальная цена этой хреновине — сто сорок золотых, но так как силы в нём осталось немного, то продать вы его сможете исключительно коллекционерам.

Объяснять, откуда у меня взялись эти подробности, я не стал. Нафиг мне это надо? Пусть теперь сами ломают свои умные головы.

Сухонький оценщик на мгновение так и застыл с полуоткрытым ртом, затем машинально протянул сухую узловатую руку, перевернул медальон и поднёс его практически к самому носу. Разглядывал долго, сопя от напряжения и совсем забыв дышать. На лбу у него даже проступила мелкая испарина. Затем, всё так же не отрывая взгляда от серебряной петли, он просто отвёл вторую руку в сторону и раскрыл ладонь. Коробьин понял этот жест без слов и вложил в его пальцы свою лучшую ювелирную лупу.

— Штифт-то и правда… — тихо пробормотал сухонький куда-то в поверхность стола, почти касаясь медальона носом. — На коленке сделан…

— Я это и сам вижу, — мгновенно отрезал Коробьин. — Вы мне про пробу объясните, юноша. Откуда вы про пробу-то узнали? На этой вещице клейма нет, оно стёрто ещё до вашего рождения.

По ряду оценщиков мгновенно прошла волна снисходительных ухмылок. Соседи переглянулись с той особой цеховой спесью, с какой старые опытные коты смотрят на наглого дворового котёнка, пытающегося прибиться к их компании. Сухонький мэтр сдержанно хмыкнул себе под нос, а молоденький подмастерье вовсе прыснул, но тут же осекся под строгими взглядами старших. Пускать какого-то залётного аристократа в свою компанию «мегаэкспертов» никто из них, разумеется, не собирался.

Коробьин лишь жёлчно сжал губы, окончательно бледнея от злости.

— Камень мне принесите, — отрезал он, обращаясь к кому-то за спиной. — И кислоту тоже.

Сухонький тут же засуетился, полез куда-то под стойку, вытащил обшарпанный футляр и выложил на зелёное сукно плоский брусок чёрного пробирного камня вместе с двумя стеклянными пузырьками.

Коробьин молча цапнул медальон, развернул его к свету и отыскал на самом краю ушка место, где серебро и без того было изрядно потёрто. С сильным нажимом он провел этим местом по камню. На чёрном сланце осталась четкая белёсая полоса — металлический след от медальона.

Сухонький вытащил из пузырька притёртую пробку и осторожно капнул кислотой прямо на этот белесый след.

Дальше все шестеро экспертов намертво застыли и молча уставились на камень. Проверка была простой как дрова. Если серебро низкого качества или поддельное, медь в его составе под ядреной кислотой моментально вспыхивает грязным, темным пятном. Чем хуже проба, тем быстрее и чернее реакция.

Но эта полоса даже не подумала темнеть. Капля кислоты секунду постояла на следе, чуть помутнела по самому краю и замерла. Именно так ведет себя только чистое, высокое серебро.

За стойкой повисла звенящая, почти молитвенная тишина. Шестеро мудрых мэтров стояли не шелохнувшись и не рискуя поднять на меня глаза. Все они упрямо гипнотизировали чёрный брусок с капелькой кислоты, будто искренне надеялись, что законы химии прямо сейчас передумают и полоса на камне волшебным образом почернеет.

— Действительно восемьдесят четвёртая… — пролепетал наконец сухонький оценщик, тяжело оседая обратно на свой табурет.

Коробьин стоял неподвижно, но над его крахмальным воротником медленно, густо наливалась красным соком шея. Багровая краска поднималась снизу вверх, ровно и неторопливо, словно тяжёлое вино в узком стеклянном стакане.

— Вы явно как-то подсмотрели, — процедил он сквозь зубы, так и не рискуя поднять на меня прямого взгляда. — Наверняка кто-то из подмастерьев по глупости ляпнул, что именно сегодня собираются выкладывать на проверку, а вы уши и распустили.

— Да что за бред… ⁈

— Да-да, подсмотрели! — окончательно взвился Коробьин, выпрямляясь и злобно поводя узкими плечами. — Чудес на свете не бывает, юноша! Вот так сходу различить пробу на старом артефакте может только Оценщик не ниже ранга С! А у вас, господин Морн, если мне не изменяет память, обычный ранг Е! И не надо так на меня смотреть. В этом городе уже все давно в курсе, что вы изволили прибыть в Жаровск. Половина местных купцов даже приготовила свои лучшие артефакты вам на просмотр. Представитель Великого Дома, как-никак. Пусть и ссыльный.

Ого. Вот это да.

Я даже ненадолго завис, переваривая услышанное. А даже и не думал, что за эти несколько месяцев моя Оценка так резко махнула в уровне. Или это местная водочка на меня так благотворно подействовала? Если мой Дар открывается во всей красоте только под хорошим хмелем, то я вполне готов ходить слегка подбуханным хоть до конца своих дней.

На что только не пойдёшь ради того, чтобы стать лучшим.

— Раз так, тогда давайте мне какую-нибудь другую вещь на проверку, — легко пожал я плечами. — Что угодно доставайте. Любую безделушку.

— Да кто вы вообще такой, чтобы мы на тебя своё время тратили? — взвился Коробьин, брызгая слюной.

Его тут же наперебой поддержали остальные мэтры. Поднялся волнистый, возмущённый гул. Оценщики стали брезгливо переглядываться и демонстративно отворачиваться обратно к своему столу, всем видом демонстрируя, что разговор окончен и какому-то хмельному ссыльному мальчишке здесь делать больше нечего.

— В самом деле, припёрся неизвестно кто и учит настоящих мастеров! — проворчал сухонький, брезгливо поджимая губы.

— Своих дел по горло, а мы тут с каждым встречным возиться должны! — подхватил сосед и демонстративно отвернулся к окну.

А потом за их спинами тяжело скрипнуло кресло.

Звук был негромкий, но все разговоры за стойкой мгновенно срезало. Шестеро экспертов обернулись как по команде. На их лицах читался настоящий испуг, потому что старый Мозырь без крайней нужды со своего места не вставал вообще никогда.

Поднимался он тяжело и неторопливо: сначала подобрал под себя ноги, потом навалился обеими узловатыми руками на набалдашник трости, выдавил себя вверх — и только после этого двинулся к прилавку.

Шёл медленно, зато оценщики освободили ему дорогу задолго до того, как он до них добрался.

Остановился он вплотную, так что я мог бы пересчитать волоски у него в бровях. Ноги сами просились назад на полшага, но не позволил себе этого сделать. Старик вскинул голову и уставился мне в лицо.

Разглядывал долго, прищурившись и поводя седой головой, будто наводил резкость.

— Обычные артефакты — это ерунда… — протянул он наконец скрипучим голосом. — Оцени-ка лучше мою вещицу…

Он легко стянул с указательного пальца массивный перстень.

И вот тут началось самое интересное…

Сухонький оценщик дернулся так, будто ему под ноги бросили взведенную гранату. Он с грохотом выронил на пол какую-то мелкую металлическую хрень, сипло выдавил: «Мозырь Наумыч, да вы что…» — и тут же захлебнулся собственным воздухом, так и не договорив.

Коробьин вылупился на темный металл с таким видом, словно старик без предупреждения оттяпал себе палец и вывалил эту кровавую культю прямо на стол. Остальные четверо экспертов мгновенно вытянулись в струнку и онемели. За столом установилась мёртвая тишина.

Что за артефакт мне подсунули, я не знал. Зато перепуганные рожи оценщиков читались без всякого дара: похоже, мне подсунули задачку со звёздочкой.

Тем временем старик сухоньким пальцем подтолкнул металл ближе к моему краю.

— Ну давай… смотри.

Перстень выглядел уродливо. Тяжёлый, тёмный, с плоским щитком без камня и герба, от которого осталась лишь стёртая оспина.

Я наклонился над столом и въелся взглядом в это серебро.

Оно прочиталось сразу, буквально с первого же касания моим Даром. Металл паршивый, с дешёвой примесью, работа явно не столичная, а какой-то глухой провинциальной мастерской. Век с небольшим, от силы полтораста лет от роду. Герб сбит чьим-то тяжёлым ударом. Самая обычная, заурядная родовая железяка, каких по сундукам в любой губернии валяется сотнями.

И вот этот легкий ответ меня сразу насторожил.

Человек такого масштаба, как Мозырь, не стал бы вставать с кресла, чтобы подсунуть ссыльному парню рядовую дворянскую безделушку. В перстне явно сидела глубокая маскировка, которая выдавала его за дешевку, и старик проверял, смогу ли я пробить этот блок.

Я сбросил поверхностный фокус и въелся в металл на полную катушку.

Чтобы пробить эту глухую маскировку, одной Оценки уже не хватало. Пришлось подключать силу крови. В груди мгновенно отозвалось родовое пламя Морнов. Оно вспыхнуло, качнуло силу вверх и мощно запитало мой Дар. Жар подскочил к глазам, раскручивая Оценку до предельной мощности.

Сухонький оценщик за прилавком перехватил мой изменённый взгляд, отшатнулся от неожиданности и с треском осел мимо табурета.

Но я на него даже не посмотрел. Все мои силы уходили на то, чтобы дальше продавливать информацию о перстне.

Под таким двойным напором внешняя защита кольца наконец лопнула. Маскировка осыпалась, и мне в голову резко ударила настоящая, скрытая суть этой вещи.

Твою же мать… Старик, ты вообще понимаешь, что ты мне сейчас подсунул???