— Малая, — лениво уронил я.

Голова гуляла, будто я только что прокатился на карусели с ведром водки в обнимку, но внутри этого азартного тумана мысли звенели натянутой струной. Алкоголь не выключил мозг, он просто снял с него тормоза и выдал пожизненный абонемент на легкую дерзость. В таком состоянии всё это пафосное заведение с его хрусталем, бархатом и накрахмаленными воротничками казалось не элитным игорным домом, а дешевым шапито, где главный дрессировщик — я, а вместо тигров — слегка заигравшиеся обманщики.

Палец менялы на донышке кубка мгновенно сделал ровно то, ради чего этого жулика вообще сюда приставили. Едва уловимое, почти нежное движение — так трепетно не ласкают даже любимых женщин в первую брачную ночь — и под серебром единичка покорно перевалилась на шестёрку. Двадцать два!

Мойша сыто, с откровенным облегчением выдохнул носом. В его глазах уже вспыхнул тот самый сучий огонек деляги, который мысленно пересчитывает моё золото и придумывает, на какую именно кхм… даму легкого поведения его спустить. Он готовился сгрести гору монеток и уже потянул серебряный кубок вверх.

И именно в этот момент я положил свою ладонь ему на запястье.

Мягко так. Абсолютно по-приятельски, с лёгкой панибратской размашистостью. Именно так кладут руку на плечо старому доброму корешу, с которым не виделись пять лет, а тут неожиданно встретились в кабаке и выжрали на двоих канистру пива. Вот только серебряный колпак под его побелевшими пальцами не сдвинулся даже на сотую долю волоса. Мой захват мёртво зафиксировал его руку над столом.

— Удваиваю, — небрежно роняя слова сквозь сытую ухмылку, произнёс я.

Азартный гул, стоявший в холле — этот вечный шепот, стук фишек и дыхание просаживающих состояния идиотов — моментально надломился и начал стремительно затихать. Какая-то дамочка неподалеку замерла с сигаретой у рта, а вышибала у стены подозрительно напряг свои бычьи трапеции.

— И меняю своё решение, — добавил я, наслаждаясь тем, как пьяный кураж смешивается с абсолютным, почти хирургическим контролем над ситуацией.

Я дал этой паузе как следует настояться. Пусть пропотеет. Пусть поймет, что его дешевый цирк с краплеными костями только что въехал на полном ходу в бетонную стену. Выждал пару секунд и с искренним удовольствием ощутил под своей ладонью, как под тонкой кожей крупье судорожно забилась какая-то мелкая жилка.

— Большая.

Тишина вокруг нашей ниши сделалась мгновенно густой и липкой, словно свежая патока. Толпа замерла, вытянув шеи, и где-то в самых задних рядах глазеющих кто-то от неожиданности и напряжения громко, на весь зал, икнул.

А у Мойши в глазках метнулся тот самый огонёк, который бывает, когда вставил ключ в замок зажигания, повернул, а вместо бодрого рыка двигателя услышал лишь дохлое, предсмертное «вж-вж-вж…».

Артефакт-то у афериста был исправен, скрытый магнит слушался своего хозяина, как вышколенная дворовая собака. Всё в его нехитром крысятнике работало идеально, кроме одной-единственной мелочи.

Он уже сходил.

Хитрая магическая дрянь в донышке кубка взводилась ровно на один щелчок за бросок. И чтобы запустить её по второму кругу, серебряный стакан нужно было снять со стола. Один бросок — один поворот грани. Дальше кости лежали ровно так, как их перевернул артефакт, и переиграть этот расклад не мог даже сам творец данного жульнического шедевра.

— Господин… — Мойша попытался выдать на лице улыбку, но получилось что-то среднее между визитом к стоматологу и тяжелым приступом геморроя. — Так ведь… не по правилам это. Ставка объявлена. Решение названо. Так не делается…

— Не по правилам? — Я с наигранным изумлением приподнял брови и влил в голос немного меди, заставив его прогреметь чуть громче, чем требовалось для тихой приватной беседы двух «джентльменов». — Ты же сам пару минут назад рассказывал, что «Всё для наших драгоценных гостей, абсолютно любой каприз за ваши деньги!». А у меня, знаешь ли, на чужую щедрость память фантастическая, особенно когда я слегка под градусом.

По толпе зевак, успевших облепить наш стол, прокатился первый смешок. Хороший такой, сочный смешок, с откровенным гнильцой — и сочувствовал этот зал, что характерно, отнюдь не заведению. Здешняя публика обожала смотреть, как грабят грабителей.

— Так ведь…

— И заметь, я не прошу понизить ставку. — Я подвинул к центру стола всё, что передо мной лежало. — Я удваиваю. Или что, хочешь сказать, что ваше заведение не принимает такие ставки? В жизни не поверю.

Вот тут народ зашептался еще сильнее, смакуя нарастающий скандал.

— Артём! — Вика вцепилась в мой локоть с такой силой, будто собиралась вытащить меня отсюда силой. — Ты чего творишь вообще⁈ В одних трусах отсюда выйти хочешь⁈ Или ты от алкоголя окончательно забыл, зачем мы вообще сюда пришли⁈

— Не волнуйся, радость моя, — даже не оборачиваясь, лениво отозвался я, ощущая, как приятный хмель разгоняет кровь. — Я всего лишь пьяный, а не сумасшедший.

Мойша судорожно облизнул пересохшие губы. Взгляд его заметался по зелёному сукну, по серебряному кубку, по моей мёртвой хватке на его запястье — заученный сценарий рушился, а новый в его жульническую башку просто не помещался.

— Но кубок… господин… ведь бросок уже сделан! — выдавил он, пытаясь включить дурачка.

— И что? Кубок на месте. — Я улыбнулся ему искренней ухмылкой. — Ты его не поднимал. Числа я не видел. Так в чём проблема, родной?

И, подавшись через стол чуть вперёд, чтобы он мог оценить всю глубину моего пьяного куража, добавил тихим, панибратским шепотом прямо ему в лицо:

— Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Вот это был не просто ход — это был точный выстрел из крупного калибра прямо в его вороватое эго.

Потому что возразить-то он мог, отговорок у таких типов всегда вагон и маленькая тележка. Только любое его слово сейчас означало бы одно: крупье явно что-то мутит и ему жизненно важно, чтобы я озвучил свою ставку ДО поднятия кубка, а не ПОСЛЕ.

— А… — Голос менялы дал знатного петуха. Мойша судорожно ухватился за последнюю спасительную соломинку и выдавил: — А есть ли у господина такие деньги?

Я, не глядя, выгреб из-за пазухи тяжёлый кожаный кошель и с ленивой хмельной размашистостью уронил его прямо на стол.

— Золото подойдёт? — небрежно спросил я.

Вот тут в мутных глазках Мойши что-то дрогнуло. Утопающий аферист наконец нащупал дно — и оно, к его великой радости, оказалось твёрдым.

— Так ведь… — Он даже привстал из-за стойки, а голос мгновенно окреп и налился святой служебной скорбью. — Помилуйте, господин, за столом принимают исключительно фишки заведения! Это строжайшее правило! А во время розыгрыша от стола отходить нельзя: ставка-то сделана. Так что принять я могу только фишки.

Он скорбно развёл руками с видом человека, которого правила заведения душат сильнее, чем заглянувшего на огонек гостя.

Круг замыкался просто филигранно: разменять золото на фишки нельзя, потому что от стола отойти нельзя. А отойти нельзя, потому что бросок уже сделан. Идеальная крысиная арифметика, вылизанная до блеска поколениями таких же «честных» тружеников игорного бизнеса.

В трезвом уме от такой наглости можно было бы и за мечи взяться, но сейчас эта дешёвая ловушка казалась просто чертовски увлекательным аттракционом.

— Вика, — произнёс я, продолжая с улыбкой гипнотизировать Мойшу. — Доложи полторы тысячи. Верну через полчаса с процентом.

За спиной наступила такая тишина, что стало слышно, как в её кулаке сухо хрустнули фишки.

— Нет.

— Радость моя…

— Нет! — Она шагнула вбок, чтобы оказаться со мной нос к носу, и в её глазах вспыхнул праведный гнев. — Артём, ты пьян до состояния паркового столба! Мы сюда пришли по делу, а ты на ровном месте решил развлечься и помериться гордыней с местным жуликом! Ты хочешь, чтобы я отдала тебе наш общий бюджет⁈

— Я бы назвал это грамотной инвестицией, — с ленивым изяществом уточнил я.

— Нет! Хоть кто-то из нас должен сохранить трезвую голову и наши деньги, чтобы мы не вылетели отсюда с треском прямо посреди… кхм… нашего дела, — отрезала она и спрятала кулак с фишками за спину, будто я собирался вырвать их силой.

Толпа вокруг разочарованно и разозлённо загудела. Игорный зал искренне ненавидел таких вот «разумных женщин». Сюда приходят смотреть, как люди остаются без трусов или взлетают на самую вершину, а не слушают нудную лекцию об экономии бюджета.

А вот Мойша прям расцвёл.

— Вот видите, господин… — сладко запел крупье. — Увы, нет нужной суммы — нет изменённого решения. Так что… как вы там сначала сказали? Малая? Сейчас проверим…

— Пожалуй, я добавлю фишек этому дерзкому юноше.

Голос пришёл откуда-то из третьего ряда зевак — низкий, сухой, привыкший к тому, что после его первой же фразы окружающие мгновенно закрывают рты.

Пьяное похихикивание толпы срезало будто бритвой. Передние обернулись, разглядели говорившего — и попятились, наступая на ноги тем, кто стоял сзади; задние ругались, затем так же оборачивались и пятились следом.

Мужик был из тех, кого в приличном обществе уважительно описывают выражением «солидный и очень опасный». Тяжёлый, широкий в кости, в дорогом качественном костюме, который он носил с неповоротливой угрюмостью. Он не торопясь подошёл к нашему столу, запустил массивную пятерню в карман, выудил оттуда увесистую стопку фишек и поставил её на стол аккуратной башенкой.

Почуяв новую фигуру на доске, я мазнул даром по его фигуре.

«Игнат Бердышев, купец 2-й гильдии, владелец сети артефактных мастерских. Уровень угрозы: умеренный. Скрытая информация — в левом кармане кастет».

Интересные тут купцы ходят по увеселительным заведениям — сразу с кастетом в кармане. У нас в Сечи это обычное дело, там без оружия даже в туалет не ходят, но Жаровск-то считается цивилизованным городом. У этого-то какая отмазка?

Впрочем, глубоко копать я не стал — алкоголь в голове шумел и требовал действий, да и ситуация играла мне на руку. Помог решить вопрос с недостающими фишками? Отлично.

Судя по одежде и привычке вести себя как хозяин жизни, этот Бердышев завтра гарантированно окажется в VIP-ложе аукциона. А это мой прямой билет к победе в споре. Так что выгода очевидна: пусть купец спасет ситуацию и искренне посчитает себя моим благодетелем.

Мойша тем временем молча хлопал глазами. На пару секунд я даже проникся к нему сочувствием: крупье ведь только что филигранно защищался регламентом, выстраивал идеальную юридическую глухую оборону, а тут припёрся Бердышев и просто переехал всю его красивую логику как бульдозер.

И если обычному залётному дворянчику Мойша мог бы ссать в уши до самого утра — про правила заведения, честь сукна и священные инструкции, — то переходить дорогу местному крупному (во всех возможных смыслах) купцу было смертельно опасно. Отказать Бердышеву — это уже не выполнение должностных обязанностей, это быстрый и уверенный путь к выбитым зубам и вылету с работы.

Бердышев наконец снизошёл до моего присутствия и повернул голову в мою сторону. Взгляд у него был тяжёлый, придирчивый и давящий.

— Ты только губу не раскатывай, парень, — веско, с паузами пробасил купец, начисто игнорируя мою самую доброжелательную и хмельную ухмылку. — Я даю эти фишки не ради твоей наглой морды. Ты мне никто. Я просто хочу своими глазами увидеть, как эта вороватая контора хоть раз отдаст деньги, а не загребёт их в свою мошну. Двадцать лет сюда заглядываю — и хоть бы раз с прибылью ушёл. А тут такая удача…

— Абсолютно здравый подход, — хмыкнул я. — Только не про походы в такие заведения. Вы бы завязывали с этим, что ли? Если вас двадцать лет подряд с завидным постоянством обувают на деньги, то пора бы немного задуматься.

Окружающие мгновенно затихли, поджав губы в предвкушении скандала. Моё пьяное воображение даже дорисовало хруст пожираемого попкорна — уж больно увлекательным для присутствующих получался этот бесплатный цирк.

Мира тем временем приложила рукав к лицу и медленно покачала головой, а по губам Вики можно было отчётливо прочитать: «Ой дураааак…»

Один Сизый отчаянно пытался забраться на ближайшую колонну, чтобы хоть как-то рассмотреть происходящее. К сожалению, его полутораметровый рост совершенно не позволял разглядеть всё в подробностях, а в передние ряды химеру отчаянно и грубо не пускали.

Бердышев долго молчал, внимательно оценивая меня с ног до головы. Он будто прикидывал, стоит ли прямо сейчас достать кастет и проучить нахального мальчишку, или всё-таки подождать.

А потом… внезапно захохотал. Тяжело так, басом и абсолютно без веселья в глазах. От этого раскатистого хохота стоявшие рядом вздрагивали сильнее, чем от его молчания. Только в задних рядах кто-то нервно поддержал смех — исключительно из чувства вежливости и самосохранения.

— Узнаю породу, — отсмеявшись, выдохнул он и вытер уголок глаза. — Долбаные Морны…

И впервые в его голосе послышались намёки на какое-то уважение.

Толпа мгновенно завелась и загудела. Оно и понятно: последние месяцы мою скромную персону обсуждают во всех уголках Империи. Ссыльный Морн, наводящий шороху везде, где только появится, теперь объявился в Жаровске! Для местной публики эта фамилия звучала как прямое обещание: в ближайшие дни в городе будет чертовски весело.

Среди этого нарастающего шума Мойша окончательно потерял спесь. Понимая, что ситуация выскочила у него из-под контроля, крупье затравленно стрельнул глазами поверх моего плеча, ища спасения у настоящего хозяина вечера.

Получив молчаливое высочайшее соизволение, крупье сглотнул.

— Всё для наших гостей, — глухо выдавил Мойша, смиряясь с неизбежным.

Пальцы его дрогнули, и он медленно потянул серебряный кубок вверх.

Двадцать два. Большая рука.

Зал просто сошёл с ума. Взревело так, что хрустальные подвески на люстрах отозвались тонким, жалобным дребезгом. Кто-то от избытка чувств полез на стул, кого-то с этого стула тут же сгоряча снесли, а какой-то разодетый крендель в переднем ряду визжал от восторга не хуже юной дамы.

И ведь ни один человек в этом холле так и не понял, что сейчас произошло на самом деле.

Пьяный Морн сорвал крупный куш — вот и всё, что они увидели. Дикое везение, беспросветная дурь и фамильная наглость. Прекрасное, исчерпывающее объяснение, над которым толпе даже думать не надо.

Я стоял посреди этого раскатистого рёва, ловил чужие завистливые восторги и ощущал себя, пожалуй, единственным трезвым человеком среди трёх сотен пьяных. Что, конечно, было абсолютной ерундой: пьянее меня в этом заведении сейчас никого не было. По крайней мере, мне так казалось.

Мойша отсчитывал мой выигрыш с таким выражением лица, словно я прямо здесь, при сотне свидетелей, с особым цинизмом снимал с него последние штаны. Каждая фишка, уходящая в мою сторону, давалась ему с физической болью — палец крупье судорожно дёргался, а в глазах стояла такая тоска, будто он провожал в последний путь любимую тёщу.

Полторы тысячи чистой прибыли сверху. Четыре с половиной тысячи красовались прямо посередине стола. Красота. Алкоголь внутри меня победно взмыл к самому темечку, заставив мир вокруг слегка качнуться и заиграть совершенно дивными, сочными красками.

Я сгреб эту сногсшибательную кучу к себе, заставив фишки со звонким веером раскатиться по зеленому сукну, затем ловко отделил ту самую аккуратную башенку, которую купец только что достал из своего кармана, и не спеша отсчитал сверху еще тысячу.

Слегка щелкнув по золотому столбику пальцем, я отправил его в скольжение через весь стол прямо к локтям купца.

— Ваши деньги, уважаемый. С процентом за веру в общее дело, — весело произнёс я.

Бердышев медленно, словно тяжёлая осадная башня, опустил свой насупленный взгляд на гору фишек, подкатившуюся к его рукам. Потом так же неторопливо поднял глаза на меня. В его зрачках читалась глубокая, почти философская работа мысли.

— Ты дурак или прикидываешься?

На секунду я даже задумался.

— Пожалуй… по настроению, — с ленивым изяществом уронил я.

— Ну и юмор у тебя, парень, — буркнул Бердышев. — И всё же, убери. Я эти полторы тысячи отдал за хорошее зрелище. И, видит бог истинное пламя, я его получил. Так что я доволен. Более чем.

— Тогда с меня выпивка, — тут же подхватил я пьяную волну, разводя руками и едва не зацепив локтем проплывавшего мимо официанта.

— Вот это другой разговор! — крякнул купец. — Нальёшь мне чего покрепче, а заодно, раз уж мы так душевненько сошлись, расскажешь — какого хаоса ссыльному Морну вообще понадобилось в нашем славном Жаровске.

Пока Бердышев разворачивался в сторону барной стойки, атмосфера вокруг нашего стола окончательно разрядилась. Толпа зевак со вздохом разочарования начала расползаться по залу, а моя «команда сопровождения» моментально включила свои привычные модели поведения.

— Я осмотрюсь, — уронила Мира откуда-то из-за плеча, после чего профессионально растворилась в толпе.

А у нашего стола осталась Вика, которую от происходящего едва не разрывало на части. Наша «дознавательница» смотрела на солидный выигрыш с выражением глубочайшей жизненной несправедливости на лице: её искренне бесило, что я снова сыграл на грани фола, наплевал на все её разумные доводы и в итоге опять выкрутился — да ещё и с огромной прибылью.

Она посмотрела на фишки, потом на меня, потом на купца. Возвела глаза к люстре, к хрусталю, к самим небесам, явно спрашивая у них, почему этому пьяному дураку всё сходит с рук.

— Да делайте вы что хотите! — обречённо и зло махнула она рукой.

После чего с абсолютной, невозмутимой наглостью сгребла из моей кучи целую горсть золотых фишек.

— А я пойду и напьюсь! — отрезала Вика и, одарив меня свирепым взглядом, гордо поплыла к бару тратить мои же деньги.

Впрочем, дойти до стойки в гордом одиночестве ей не грозило. Там уже вовсю разворачивался отдельный, эпический по своим масштабам балаган, эпицентром которого выступала наша пернатая катастрофа.

— Братааааан!!! — перекрывая гул заведения, донеслось от дальней стены. — Тут столько всего наливают! Двадцать бутылок разных! Давай сюда!

Сизый стоял на барном табурете в полный свой полутораметровый рост, восторженно махал руками над головами испуганных посетителей и был совершенно счастлив. Бармен за его спиной стоял с мрачным видом и явно не знал, как справиться с этой ситуацией.

Я сгрёб оставшийся выигрыш, безжалостно утрамбовал фишки по карманам и переглянулся с Бердышевым. Размениваться на мелкие игры больше не имело смысла — кураж требовал продолжения, и мы не спеша поплелись к барной стойке, где Вика уже вовсю осваивала мои золотые.

Следующий час я провёл в режиме созерцательного угара: цедил из тяжелого стакана какую-то приторную дрянь со вкусом жжёного сахара, ощущал, как алкоголь мягко разглаживает извилины, и слушал Игната Бердышева. Купец разворачивал передо мной потроха Жаровска с той же упрямой, злой обстоятельностью, с какой деревенский мужик расковыривает на дворе телегу, показывая соседу, где именно та сгнила.

Начал он, разумеется, с гильдии. Точнее — с гильдейского двора, куда всякий заказ на именную работу в обязательном порядке заносится в большую книгу, а десятая часть цены тут же перекочевывала в гильдейский карман. И обойти эту систему было нереально, потому что мастер без патента в Жаровске — не мастер, а просто мужик.

И вот отсюда, доходчиво объяснил Бердышев, и выходило, что местные главы гильдий артефакторов и кузнецов в этом городе имели куда больше веса, чем комендант.

Это, кстати, до боли напоминало мне положение дел в Сечи. С Гнедичем там тоже особо никто не считался: совсем уж пустым местом комендант, конечно, не был и подпортить кровь мог кому угодно, но настоящей властью его в городе никто не считал. В Жаровске, судя по хмурому ворчанию Игната, всё строилось по той же схеме — силовой ресурс безвольно прогибался под денежный.

Покончив с местной иерархией, купец перешёл на личности и с явным наслаждением проехался по сынку гильдейского главы, некоему Эрасту. Игнат назвал его «породистой тварью, ничего самолично не добившейся в жизни». Он его так жёстко и ёмко охарактеризовал, что сразу становилось понятно: этот молодой мажор успел где-то перейти Бердышеву дорогу.

От личных обид разговор естественным образом перетёк к делам, и следующей по списку шла Оценочная палата — контора, которая штампует заключения о подлинности и истинной силе артефактов. Причём спорить с итоговой оценкой бессмысленно: лучшие оценщики города работают именно в палате, и последнее слово всегда за ними.

Вот тут я подобрался и навострил уши.

Потому что как работают оценщики, я не имел ни малейшего понятия. У меня-то всё просто: посмотрел — увидел. А вот на что способен такой же дар в чужих руках и каким образом эти люди зарабатывают им на хлеб, оставалось для меня полной загадкой.

Благо Бердышев охотно объяснил, что к чему, так как очень часто пересекался с ними по работе.

Людей с Оценкой в городе хватало, просто в основном это были маги с даром уровня «E» или «D». С таким рангом много не увидишь, потолок — это определить базовую подлинность предмета и прикинуть его примерную цену.

Настоящей силой в палате были двое специалистов рангом «B», что для Жаровска уже высшая лига. Старик Мозырь, который хоть и слепнет уже и в трех шагах путает людей, но вот вещи продолжает видеть насквозь. И некая дама, которая никогда не появляется на людях и чьё имя мало кто знает. Их Оценка пробивала предмет до самого основания. Они видели истинную суть вещи, ее скрытые свойства, наложенную магию, древнюю историю и даже иногда информацию о бывших владельцах.

Для остальных дар был скорее приятным подспорьем, не более. Работали они головой и памятью: при палате держали огромную библиотеку, куда десятилетиями заносили каждый сколько-нибудь известный артефакт, и оценщики знали эти записи наизусть. Школу определяли по манере шлифовки, мастера — по мелким привычкам в отделке, а век — по тому, как рисовали руну в позапрошлом столетии в столице и как её в те же годы клали за Уралом.

Это была нудная, но добросовестная работа, за которую отлично платили.

Оценщики работали честно, и не по доброте душевной, а потому что иначе в их деле было не выжить. На заключениях палаты держалась вся торговля Жаровска: купец платил за вещь ровно столько, сколько было написано. И стоило оценщику хоть раз попасться на лжи, и уже завтра его подпись не будет стоить ни гроша.

Именно поэтому они действовали куда хитрее.

Тут Бердышев велел бармену налить ещё, устроился на стойке поудобнее и принялся объяснять, как это устроено. Видно было, что объясняет он не в первый раз и что тема эта у него давно наболела.

Начиналось всё с того, что абсолютно точной оценки в природе не существует.

Ходовую вещь палата описывала одинаково у любого оценщика: тип артефакта, вложенная магия, ёмкость накопителя, сколько зарядов держит, сколько проработает до истощения, цена от и до, разброс в пару процентов. Заработать тут было сложно.

А вот с коллекционными редкостями всё было принципиально иначе, ведь заключение на такую вещь состояло из трёх строк, и каждая из них решала судьбу цены.

Первая строка — год изготовления.

Определяли его по манере работы: как собран артефакт, как сведён магический шов, насколько ровно уложены слои. Мастера учились у мастеров, приёмы передавались от учителя к ученику и менялись медленно, десятилетиями, так что вещь можно привязать разве что к полосе лет в тридцать-пятьдесят — где-то между концом одного столетия и началом следующего. И честный оценщик в этой полосе имеет полное право сомневаться, потому что точнее по одной манере не скажет никто.

А цена за эти тридцать лет могла подскочить чуть ли не вдвое — если как раз в них уложилось что-нибудь вроде последнего поколения мастеров, работавших ещё по старой школе.

Вторая строка — школа и мастер.

Именных артефактов до нас дошло мало. Клейма за столетия стираются, а ученики повторяют за учителем всё: ту же схему плетения, тот же порядок сборки, ту же привычку выводить контур чуть шире, чем нужно. И порой отличить работу учителя от работы толкового ученика помочь могло только наработанное за свою жизнь чутьё.

И вот здесь оценщик мог составить заключение двумя разными способами.

Мог написать прямо: «работа мастера такого-то». Это было серьезное заявление, за которое отвечали репутацией, и позволить его себе мог только тот, кто действительно узнал стиль работы.

А мог написать обтекаемо: «работа школы такой-то, близкой к такому-то мастеру». Звучало похоже, но на деле не значило ничего. Под такую формулировку одинаково подходили и сам мастер, и его ученик, и ученик ученика, но придраться к бумаге было невозможно, ведь вещь и правда вышла из той самой школы.

Цена могла отличаться вчетверо.

Третья строка — сила. И вот тут начиналась настоящая вольница.

Древние артефакты почти всегда попадали на торги уже пустыми. Плетение за три сотни лет выгорало, накопитель рассыхался, и в руках у покупателя оказывалась красивая мёртвая железка, которая на любые проверки отзывалась одинаково вяло. Померить, сколько в ней было мощи при жизни, попросту нечем — меряют-то оставшийся след, а его едва хватало, чтобы отличить угасший боевой клинок от угасшей побрякушки для отпугивания моли.

Раз сама вещь молчала, приходилось собирать другие доказательства. По рисунку плетения — под какую задачу артефакт делали изначально. По уцелевшим отметинам — что он творил, пока активно применялся: был атакующим, держал щит или лечил хозяина. И по родословной: кому принадлежал, через чьи руки прошёл, в каких описях всплывал.

Вот только проделать всю эту работу мог один-единственный человек в цепочке — сам оценщик.

Вот из этих трёх щелей и складывался весь заработок.

От оценщика не требовалось лгать. Ему требовалось всего лишь выбрать между двумя одинаково честными формулировками. Написать «предположительно вторая половина века» вместо «начало» — и цена выросла вдвое. Написать «школа, близкая к…» вместо прямого имени — и вещь рухнула вчетверо, и её тихо забрал тот, кто знал, что там на самом деле. Ни единого слова, за которое можно ухватиться. Просто у одного оценщика вышло так, а у другого вышло бы иначе, и оба по-своему правы.

Оставалось решить главное: с кем такое можно проделать, а с кем нельзя.

И решалось это накануне торгов, на предпоказе.

Лоты выкладывали в зале, желающие ходили, щупали предметы и записывались на аукцион. Но люди из палаты в этот день смотрели вовсе не на товары. Все вещи они уже изучили вдоль и поперёк. Они внимательно следили за тем, кто и над каким лотом замер.

Если над редкостью останавливался серьёзный человек, заключение вылизывали до последней запятой. Соврать такому означало подписать себе смертный приговор — этот и в бумагах разберётся, и людей найдёт, и спросит так, что отвечать замучаешься.

А вот если над той же вещью замирал какой-нибудь богатенький лошок — румяный, восторженный, при деньгах и без единого знакомства в городе, — расклад менялся полностью.

Такой в жизни не поймёт, что именно он купил. Да и разбираться не станет: увезёт домой, поставит на почётное место в коллекции и будет хвалиться перед гостями до конца своих дней. А если однажды всё-таки понесёт вещь на продажу и услышит настоящую цену, то и тогда на палату не подумает. Виноваты будут все, кроме неё: рынок просел, покупатель попался жадный, времена нынче не те. Бумага-то у него на руках, а остальное не имело значения.

Скандалы, конечно, периодически вспыхивали — попадались и упрямые, и дотошные, и просто везучие. Но, насколько я понял из слов купца, власти Жаровска умели быстро заминать подобные неприятные инциденты.

Оно и понятно. Торговля артефактами кормила весь город.

— Слуууушай, — протянул я. — А как бы мне пересечься с этими оценщиками?

— Да вон они, — Бердышев пьяно мотнул подбородком в дальний угол зала, где под жёлтым артефактным светильником толклись человек шесть. — Каждый год перед торгами сюда приходят и весь вечер играют в свою дурацкую игру. Скучные, до самого зубного скрежета.

Я пригляделся.

В углу вместо игрового стола стояла узкая высокая стойка, доходившая шестерым в сером до груди. На покатой столешнице в ряд лежали разрозненные вещицы. Тяжёлый перстень, потемневшая от времени табакерка, какой-то мелкий продолговатый предмет и ещё пара невнятных безделушек.

Один из мужиков накрыл предмет ладонью и замер. Второй мгновенно заговорил, отчеканивая слова, а остальные внимательно слушали и вразнобой кивали или качали головами. Потом ладонь медленно убралась, и по всей группе прошёл короткий сухой смешок.

— И во что они там играют? — спросил я, не отводя взгляда от стойки.

— Меряются, — фыркнул Бердышев. — Раз в год перед торгами собираются и меряются, кто из них лучший. Каждый приносит что-нибудь своё, из личного, чего остальные в глаза не видели. Выкладывает — и молчит. А прочие должны сказать, что это такое.

— И всё?

— И всё. Ни ставок, ни выигрыша, ничего. — Купец пожал плечами с искренним недоумением человека, который в жизни ничего не делал бесплатно. — Кто угадал точнее — тому весь год честь и хвала. Кто сел в лужу — тому весь год напоминают. Вот и вся забава.

— А чужих пускают?

— Чужих? — Он повернулся ко мне всей тушей. — Парень, туда своих-то не всех пускают.

Сизый на соседнем табурете до этой секунды честно пытался выпить всё, до чего дотягивался. Услышав разговор, он немедленно развернул к нам голову и сразу предложил решение.

— Братан, а чего они такие важные стоят? Может им просто вмазать, чтобы не были такими высокомерными?

Тут нужно было отдать должное бармену. Он мгновенно оценил опасный момент и молча поставил прямо перед Сизым очередную кружку пива, отвлекая боевой порыв.

Пока Сизый переключался на наживку, я продолжал смотреть в дальний угол и чувствовал, как внутри привычно закручивается азартный моторчик. Ведь эти шестеро всю жизнь свободно владели даром, за который меня, по сути, вышвырнули из столицы. И некоторые из них в Оценке наверняка были разы сильнее меня.

Это была редкая возможность помериться силами с настоящими мастерами.

От этой мысли я одним махом допил настойку, стукнул тяжелым стаканом о стойку и слез с табурета.

— Ты куда это собрался? — Купец удивленно приподнял бровь.

— Как это куда? Пойду знакомиться с коллегами.