Дубовые створки разошлись без единого звука — и в лицо ударил свет. Хрусталь люстр, гул доброй сотни голосов, где-то справа шелестят карты. Вот оно, сердце «Золотого дома». Здесь прямо сейчас чьи-то состояния меняли хозяев, а заодно решалось, кто и в каком настроении придёт на завтрашний аукцион.

У дверей дежурил лакей в бархатном камзоле. На серебряном подносе — пузатые бокалы с чем-то золотистым и явно недешёвым. Велком-дринк для дорогих гостей, надо полагать.

— За успешный вечер! — я решил не мудрить.

Мы дружно стукнулись бокалами и одним махом опрокинули содержимое. Приятное тепло мгновенно прокатилось по пищеводу, окончательно разгладив мысли и добавив окружающему хаосу приятной мягкой расфокусировки.

И вот, ещё катая на языке богатое послевкусие, под густой аромат дорогих сигар мы сделали первые шаги по залу — где в первой же суконной нише обустроился местный разогревочный аттракцион.

Над головой суетившегося у столика сухонького, вертлявого мужичка вспыхнула плашка Оценки:

«Мойша, зазывала/аферист. Дар: отсутствует. Скрытая информация: является дальним родственником одного из владельцев заведения».

Ну понятно! Повсюду кумовство!

Перед ним на бархате покоился массивный узорчатый кубок из глухого серебра и полдюжины костяных кубиков, испещрённых рунами от единицы до шестёрки.

Это был старый добрый «Кубок Судьбы» — игра, на которой в Сечинских тавернах постоянно обувают заезжих гастролёров. Правила тут были проще некуда: ведущий виртуозно колотит кости в серебре, хлопает кубком о стол, а тебе остаётся лишь угадать руку — малая или большая. Выпало меньше двадцати одного — малая, больше — большая. Платят один к одному! А если под хмельным шофе в твоей голове неожиданно вспыхнет озарение и ты рискнёшь назвать точную сумму — заведение отсыплет восемь к одному.

Впрочем, весь фокус держался на одной крошечной оговорке. Если на стол выпадает ровно двадцать одно — то это считается «мёртвой руной». И в ту же секунду всё, что лежало на зелёном бархате, с лёгким шуршанием уплывает в карман заведения.

Почуяв тёплую, подгулявшую публику, крутильщик тут же включил весь свой базарный напор. Не снимая елейной ухмылочки, Мойша зачастил на весь холл, профессионально подсекая проходящих гостей:

— Налетаем, господа хорошие, разминаем удачу перед большими столами! Казино платит — Мойша раздаёт! Малая рука или большая — шансы пятьдесят на пятьдесят, куда уж честнее!

Подхватив с проплывавшего мимо подноса бокал всё той же золотистой настойки, я привалился плечом к мраморной колонне, чуть поведя головой от прилива хмельного тепла, и решил сперва немного понаблюдать за работой местных шулеров.

Первым, кто привлёк моё внимание в этой толпе, оказался краснолицый купец в распахнутом пиджаке — судя по виду, он был местным завсегдатаем, который в очередной раз понадеялся, что «сегодня точно повезёт». Он размашисто шлёпнул на зелёное сукно две тяжелые золотые фишки и рявкнул басом: «Большая!».

Мойша ловко подхватил серебряный колпак. Кости внутри загремели с сухим треском, совершили в воздухе виртуозную петлю и со звонким «хлоп» опустились на бархат. Зазывала выдержал театральную паузу, снайперски нагнетая интригу, а затем плавно поднял кубок. Двадцать шесть!

— И у нас большая рука! Выигрыш господину Забрыкину! — Мойша с артистичным поклоном отсчитал ровно столько же золота сверху и передал его купцу.

Тот довольно крякнул, крутанул пышный уст, сгреб фишки и, разумеется, остался за столом.

Дальше игра покатилась как по маслу — живо, азартно и чертовски увлекательно. Кто-то счастливо сгребал выигрыш, кто-то со вздохом спускал фишки, но в целом золото просто кочевало туда-сюда. Никакого наглого обмана — казино абсолютно честно давало людям почувствовать вкус легких денег, намертво подсаживая их на азарт и спокойно дожидаясь своего коронного часа. На манящий звон монет народ сбегался со всего холла, толпа вокруг стола густела с каждой секундой, а я подпирал колонну, потягивал настойку и с искренним весёлым удовольствием наблюдал за этим представлением.

А потом хлипкий господин в пенсне, который до этого тихонько стоял с самого краю и не проронил ни слова, вдруг поправил стёклышко на носу, выложил на стол небольшую стопочку фишек, и ровным, сухим голосом выдал:

— Семнадцать.

Серебряный кубок взлетел вверх и… На сукне ровно семнадцать!

Толпа вокруг буквально взвыла от восторга. Мойша схватился за виски, картинно застонал на весь зал, причитая, что этак его сегодня пустят по миру, и с тяжелым вздохом выложил внушительную башенку игральных фишек, от вида которой у доброй половины зрителей мгновенно заблестели глаза. Господин в пенсне аккуратно сгрёб куш в глубокий карман с невозмутимым видом человека, которому просто улыбнулась удача, и скромно отступил обратно в тень.

Я прищурился, и Оценка тут же подсунула мне его реальную подноготную: Мишка-Сутулый, карманник.

Ха! Красиво, мать его!

Это же обычный дворовый воришка! Парня явно приволокли прямо с улицы, отмыли, втиснули в чужой сюртук и напялили на нос пенсне, которое он жутко боялся выронить. И весь его триумфальный выигрыш — просто рабочий спектакль: к утру все полученные монеты ровным строем вернутся в кассу заведения, а Мишке в лучшем случае перепадёт десяток серебряных на пирожки и пару кружек пива за старания.

Я лишь хмыкнул в бокал. Классика!

И ведь фокус филигранно сработал! Народ, своими глазами увидевший «живого счастливчика», полез к столу с удвоенной силой. Азартом накрыло всех: ставки мгновенно поползли вверх, а купец Забрыкин, окончательно разогретый чужой фантастической удачей, размашисто бухнул на сукно сразу несколько десятков игральных фишек. За ним тут же потянулись остальные.

Мойша выждал тот самый идеальный момент, ради которого и затевалась вся эта комедия. Пока на зелёном бархате росла сочная горка, крупье неутомимо балагурил, подначивал нерешительных глазеющих и всячески тянул время, подливая масла в огонь азарта. И только когда куш на столе стал по-настоящему жирным, а у игроков окончательно помутилось в головах, он наконец решительно взялся за кубок.

Зазывала встряхнул тяжелый колпак с особым, почти священным трепетом, заставив кости внутри выдать последнюю дробь. Сухой стук граней, хлёсткий, оглушительный хлопок о стол — и я с высоты своего роста отчётливо увидел, как палец крупье на донышке колпака едва заметно дрогнул, приводя в действие хитрый механизм.

После этого Мойша выдержал секундную паузу, чтобы собрать на себе взгляды всей затаившей дыхание толпы, и серебряный колпак плавно пополз вверх.

— Двадцать одно, — с искренним сожалением развёл руками Мойша. — Мёртвая руна, господа…

Толпа выдохнула единым ахом, и вся внушительная гора фишек с лёгким шуршанием уплыла в пользу заведения.

— Да что ж это делается! — Забрыкин побагровел и грохнул кулаком по краю стола. — Третий раз за вечер, Мойша! Третий! И всякий раз, заметь, когда на кону стоят большие деньги!

— Так ведь и наоборот бывало, ваша милость, — не моргнув, отозвался шулер. — Вон господин в пенсне четверть часа назад крупную сумму унёс, всё по-честному. Судьба, она женщина капризная, у неё расписания нет.

— Кости давай сюда.

Мойша с готовностью, даже с некоторой обидой на лице, выкатил все шесть костей на сукно. Забрыкин сгрёб их в горсть, перекатил, поднёс к свету, придирчиво осмотрел каждую грань, взвесил на ладони, даже понюхал зачем-то. Кость как кость: гладкая, тёплая, обычная. Купец покрутил их ещё немного, буркнул что-то себе под нос и вернул обратно.

— А не желает ли ваша милость отыграться? — тут же вкрадчиво подскочил Мойша, почувствовав запах палёной шерсти. — Ночь-то только началась, судьба — баба переменчивая!

Забрыкин, естественно, пожелал. Азарт уже намертво вцепился ему в горло. Купец сопел, судорожно сунул руку во внутренний карман, вытащил на свет свой последний пухлый кошелёк и с отчаянным размахом шлёпнул его прямо на сукно:

— Большая!

Кости привычно загремели внутри колпака, серебряный кубок с оглушительным «хлоп» опустился на стол, и Мойша ловко сдёрнул его вверх. Четырнадцать. Малая рука!

Пухлый кошелёк с лёгким шуршанием моментально уплыл в закрома заведения.

На краснолицей физиономии Забрыкина на секунду мелькнула дикая, отрезвляющая паника, но пьяный кураж и желание вернуть своё быстро взяли верх. Купец сопел, судорожно обшаривал собственные карманы, выгребая на зелёный бархат весь накопленный хлам: мелкие фишки и какие-то мятые расписки. Кое-как, буквально по закромам, наскрёб на ещё одну скромную ставку.

— Малая! — уже не рявкнул, а почти молитвенно выдохнул он.

Двенадцать! Мойша с артистичным поклоном отсчитал выигрыш, и Забрыкин тут же просиял. В его хмельной голове мгновенно вспыхнула сладкая иллюзия: вот она, карта повалила, сейчас всё отыграет, да ещё и с прибытком уйдёт! На этой волне эйфории он, даже не пересчитывая, двинул на бархат всё, что только что лежало перед ним.

— Большая!

Снова сухой стук костей, хлёсткий хлопок о стол, и серебро со свистом поползло вверх.

— Двадцать одно, — сокрушённо вздохнул Мойша, картинно скорчив сочувственную мину. — Мёртвая руна. Эх, что ж вам так не везёт-то, господин…

В ту же секунду весь хмель с купца как рукой сняло. Распахнутый пиджак у него как-то сам собой запахнулся, плечи мгновенно опали, и он тихо, бочком растворился в толпе, на ходу бубня ухмыляющемуся приятелю, что сегодня просто не его день. А освободившееся, ещё тёплое место у стола тут же занял следующий любитель лёгкой наживы.

Вот тут я и хмыкнул про себя второй раз — правда, от прежнего весёлого хмеля в голове уже мало что осталось.

Пятьдесят на пятьдесят, значит? Ну-ну.

Моя Оценка вскрыла весь этот эстрадный лохотрон без малейшего труда — но вовсе не потому, что умела глядеть сквозь серебро. Сам по себе кубок был для неё просто куском благородного металла. Зато в тот миг, когда под колпаком загремели кости, дар намертво вцепился в то, во что вцеплялся всегда, — в артефакт.

Магический «рентген» с ходу высветил всю подноготную: внутри костей гуляли тяжёлые ртутные сердечники, в грани аккуратно впаяли крупицы железа, а в само дно кубка встроили слабый артефакт на основе магнитной магии. Не игральный набор, а начинённый магией механизм. Никакой мистики, никакой слепой удачи. Судьбой здесь даже не пахло — кости всегда падали ровно так, как велел палец крупье на донышке.

Дальше вся картина этого спектакля складывалась сама собой. Пока крутильщик балагурил, его глаза судорожно стреляли по сукну, а мозг считал суммарные ставки быстрее любого счетовода. Набросали игроки всякой мелочёвки вразнобой — ради бога, кости падают честно, пусть публика потихоньку радуется и входит во вкус. Народ дружно насел на большую руку — получите малую. Ну а когда общий куш на столе разрастался до неприличия — привет, мёртвая руна, двадцать одно на доске, спасибо за внимание, все свободны!

А чтобы у публики не возникало дурных подозрений, заведение периодически устраивало аттракцион невиданной щедрости. Когда игроки слишком азартно наваливались на одну из рук, Мойша с сокрушённым видом давал ей выиграть. Толпа ахала, зазывала картинно хватался за сердце, а на сукно выкладывалась внушительная башенка фишек.

Вот только львиная доля этого триумфального выигрыша уплывала в глубокие карманы подставных игроков вроде Мишки-Сутулого. Такие засланные казачки постоянно дежурили у стола, меняя внешность подручными средствами, ставили вместе со всеми и отрабатывали хлеб заведения далеко не первый год.

Система была выстроена гениально. Заведение не могло проиграть в принципе. Оно лишь выбирало, с каким лицом сгребать чужие медяки: со скорбным — через мёртвую руну, или со слёзно-щедрым — через своего человека. В итоге обнищавшая публика отваливала от стола с пустыми карманами и абсолютно чистой совестью, свято уверенная в том, что ей сегодня просто немного не повезло.

Ну ладно… пора было навести тут небольшую, но качественную суету.

Я допил остатки довольно приятной местной настойки. Поставленный на пролетавший мимо поднос хрустальный бокал мягко звякнул, а сам я решительно шагнул к бархатному столу. Толпа вокруг ниши расступалась сама собой: дорогой камзол, лёгкая хмельная вальяжность и абсолютная уверенность в походке делали своё дело.

— Мойша, дорогой, давай-ка немного оживим эту богадельню, — весело уронил я, опершись локтем о край стола.

Из кошелька на зелёное сукно размашисто легли мешочек, полный тяжёлых золотых фишек. По рядам глазеющих прошёл уважительный, полузавистливый шёпот: с такой большой суммой в эту игру точно никто не заходил.

— Пятьсот фишек. Но будем играть по моим правилам. Ты трясёшь, ставишь кубок на стол — и вот когда он уже стоит и ты готов его поднимать, я называю руку. Не раньше. А чтобы тебе не было обидно за такую вольность, ставлю два против одного: угадаю — ты платишь мне половину ставки, промахнусь — забираешь всё. Согласись, заманчиво?

В хитроумных глазках Мойши мгновенно закрутился внутренний арифмометр. И мне даже «Оценка» не требовалась, чтобы в деталях прочитать каждую мысль, побежавшую по его воображаемым счётам.

Логика-то получалась на редкость заманчивая. Молодой пацан, явно из богатой семьи, ставил пятьсот фишек, а выиграть в случае успеха мог только двести пятьдесят — то есть рисковал ровно вдвое больше, чем рассчитывал получить. И за что же полагалась такая невиданная щедрость? Всего лишь за право назвать руку после хлопка кубка о стол!

И ведь для Мойши в этом не крылось абсолютно никакой угрозы. Какая, к черту, разница, когда именно гость озвучит своё решение — до хлопка или после? Пока серебряный колпак не пошёл вверх, кости внутри полностью оставались в его власти. Одно едва заметное движение пальца по донышку, один лёгкий щелчок — и ртутные сердечники послушно перевернут грани ровно за миг до того, как открылась бы правда.

Так что гость мог называть руку хоть до хлопка, хоть после, да хоть шёпотом на ухо крупье — всё равно последнее слово неизменно оставалось за магнитом. Скажет барин «большая» — палец ловко сделает малую, и золото уплывёт в кассу.

То есть столичный хлыщ на свежую голову или сгоряча выторговал себе привилегию, не стоившую и ломаного медяка, да ещё и щедро приплатил за неё двойным риском для собственного кошелька.

Я буквально слышал, как в его затуманенном жадностью мозгу отчаянно щёлкают костяшки. За подобные условия не то что согласиться — свечку в ближайшем храме поставить было не жалко, лишь бы богатая рыба с дуру не сорвалась с крючка!

И крупье, разумеется, решил её не срывать.

— Всё для наших гостей! — Мойша поклонился с таким глубоким подобострастием, что чуть не мазнул своими пышными бакенбардами по зелёному сукну, — абсолютно любой каприз!

Кости загремели внутри тяжёлого колпака, и серебряный кубок с оглушительным «хлоп» опустился на зелёный бархат. Мойша выдержал эффектную театральную паузу, с артистичным трепетом держа пальцы на верхнем ободке:

— Прошу, господин! Называйте!

Под стаканом сейчас лежало ровно двадцать восемь.

И тут стоило отдать отдельное должное иронии судьбы, ведь подглядывать мне отчаянно помогало само жульё.

Будь на столе самый обычный стакан с обычными костями, моя «Оценка» упёрлась бы в глухую серебряную стенку — ну кубок, ну драгметалл, ну накрыл что-то внутри. Но ртутные сердечники, железные крупицы, аккуратно впаянные в грани, и сложный магнит в донышке составляли единый механизм, хитроумное устройство для обмана.

А вот абсолютно любые артефакты «Оценка» всегда разбирала до последнего винтика. Мой собственный дар услужливо разворачивал передо мной всю схему целиком: он показывал вес, наклон и точное положение каждой отдельной грани под колпаком.

Вот и получалось, что Мойша сам, своими собственными руками, превратил этот кубок в абсолютно открытую книгу — мне оставалось только читать.

— Большая, — лениво вздохнув, произнёс я.

Палец на донышке едва заметно дёрнулся, но… на этот раз шулер не стал использовать магнит.

— Двадцать восемь! — Мойша плавно поднял колпак, и в его вкрадчивом голосе стало чуть меньше мёда, чем секунду назад. — Большая рука… Поздравляю вас, господин!

Мойша добавил к моей ставке двести пятьдесят фишек. Теперь на сукне лежало семьсот пятьдесят. Убыток его пока ничуть не печалил: ну повезло молодому, бывает. Пусть распробует сладкий вкус халявы и окончательно войдёт в раж — такие азартные гости, загоревшись, оставляли потом заведению втрое больше.

Но я даже не подумал убрать со стола хоть одну фишку. Все золотые фишки так и остались красиво блестеть там, где лежали.

Второй бросок. Под колпаком — пятнадцать.

— Малая.

— М-малая… — Мойша с трудом поднял кубок и посмотрел на выпавшие кости с глубокой личной обидой, словно на отбившихся от рук детей.

Отсчитывая триста семьдесят пять фишек, он уже не улыбался — он наглядно потел. На сукне выросла внушительная гора золотых фишек, и по всему залу прошёл азартный гул: со всех концов холла сюда уже сбегался народ, а за моей спиной шёпотом наводили справки и принимали сумасшедшие ставки на исход этой невероятной дуэли.

— Артём… — Мира возникла у плеча мягко и бесшумно, как умела только она. Её голосок звучал бархатно, но изящные пальчики сжались на моём локте вполне себе стальной хваткой. — Дорогой. Тебя уже очень давно заждались за большими столами.

С другого бока ко мне вплотную прижалась Вика. Её сочная грудь мягко, но вполне ощутимо обжигала моё предплечье через ткань рубашки, а шелковистый шёпот у самого уха кружил голову не хуже крепкого алкоголя. Изображая строгую служебную суровость, она незаметно и умоляюще дёргала меня за рукав:

— Артём… пойдём отсюда, пока не проигрался…

— Одну минуту, дамы.

Я накрыл ладонью всю сочную, оглушительно блестящую пирамиду и одним размашистым движением подвинул её к самому центру сукна. А затем добавил ещё один небольшой мешочек.

Полторы тысячи золотых фишек. Вика за моей спиной тихо, но обречённо застонала.

А вот Мойша даже не дрогнул.

И правильно — чего ему было дрожать? Оба моих предыдущих «выигрыша» он отдал мне сам, абсолютно спокойно и строго по заранее намеченному плану, как бывалый рыбак стравливает леску крупной рыбе.

Обычная рутинная работа: прикорм, подсадка, грамотный разогрев азартного клиента. Пьяный столичный подросток должен был свято поверить в свою счастливую звезду, взвинтить ставку до небес… и вот она, эта гигантская ставка, уже сочно блестела в самом центре зелёного сукна. Всё шло ровно так, как задумывалось заведением.

Шулер бросил короткий, буквально в четверть секунды, взгляд куда-то поверх моего плеча. Моя «Оценка» тут же услужливо ткнула меня носом в нужную точку: у дальней мраморной колонны, лениво покачивая бокалом с тёмным вином, стоял немолодой господин с внешностью скучающего рантье. И этот господин едва заметно опустил веки, давая молчаливое добро.

Сигнал получен. Пора подсекать.

И Мойша подсёк. Кубок он тряс с особым, почти священным трепетом, заставляя кости выбивать внутри дробную, азартную трель. А затем впечатал серебро в стол с такой отчаянной силой, что тяжелые фишки на сукне ощутимо подпрыгнули.

В холле мгновенно стало тихо. Толпа вокруг ниши, казалось, перестала дышать, вытянув шеи. Замерли даже дамы у меня за спиной. В воздухе повисло звенящее напряжение: на кону стояло чьё-то годовое жалованье, и все это понимали.

Мойша выдержал длинную, мучительную паузу, вцепившись в серебро пальцами, и выжидающе уставился на меня. Ни ужаса, ни молитвы в его глазках не было — там сидело сытое, терпеливое спокойствие паука, под которым муха уже увязла всеми шестью лапками.

Под кубком лежало ровно семнадцать. И я не мог не восхититься: позиция была собрана ювелирно. Скажу «малая» — его палец перевернёт единицу на шестёрку, станет двадцать два, большая рука, простите, господин. Скажу «большая» — кости просто останутся лежать как лежат.

Шансов не было. Никаких. У любого другого человека в этом зале.

Я улыбнулся своей самой пьяной, самой беспечной ухмылкой, не спеша встретил выжидающий взгляд крупье и…