Но спросить, что именно он имел в виду, я не успел.

Дверь хлопнула, впустив внутрь приятную утреннюю прохладу и гвардейца в мокром плаще. С плаща капало на пол, и по этим каплям выходило, что с утра в Жаровске лил дождь.

— Вы какого лешего здесь расселись⁈ — гаркнул гвардеец с порога. — Через четверть часа начнётся первый день аукциона, а у нас до сих пор патрули у аукционного дома не налажены!

Десяток гарнизонных подпрыгнул разом, будто всех дёрнули за одну верёвку. Скамьи поехали назад, кружки стукнули о стол, ремни легли через плечо — и там, где полминуты назад сидели разморённые пивом мужики, уже никого не было.

— Сержант Семёнов! — продолжил гвардеец заметно мягче. — А вас ждут в городской ратуше. Там какие-то проблемы с грузом из Вьюжного. Разберитесь.

— А! — Семёнов махнул ладонью размером с лопату. — Вот дурья голова, мать твою, совсем забыл про этих недоумков. Сейчас разберёмся.

Он поднялся, и в следующее мгновение всю ораву вынесло на улицу. Дверь хлопнула ещё раз, теперь уже с той стороны, и в зале стало неожиданно тихо — только оседала на скамьях потревоженная пыль да покачивались на столе недопитые кружки. А потом снаружи, шагов через десять, донеслась строевая песня: сначала вразнобой, вразвалку, потом всё ровнее, пока голоса не сошлись в один и не начали удаляться в сторону аукционного дома.

Мдааа…

Сержант, который при куче свидетелей объявляет себя одним из будущих владельцев Жаровска, либо местный дурачок, на которого давно перестали обращать внимание, либо действительно имеющий вес в городе человек. И по реакции гарнизонных выходило скорее второе: уж больно уважительными, а местами и опасливыми были эмоции в их головах.

И вот такие связи мне бы сейчас очень пригодились.

Умеет всё-таки Сизый находить себе друзей и врагов. Сперва нарвался на крупный синдикат, связанный с работорговлей. Потом закорешился с представителем Великого Дома. Потом начал роман с сестрой одного из лучших секретных агентов сопредельного государства. И это уже не считая знакомства с наследницей престола.

Красавец просто. Ни одного полезного знакомства без приключений на свою голову.

Вот когда подрастёт и поумнеет — сделаю из него представителя моей дипломатической службы. Раз уж у парня талант влезать туда, куда нормального человека и на порог не пустят, пусть делает это с пользой.

Додумать мысль мне не дали — прямо перед моим носом на стол опустилась кружка.

За ней вторая, третья, четвёртая. Фёдор Ильич обошёл стол с подносом, расставляя рассол перед каждым из нас, а в довершение поставил миску перед моим фамильяром. Себастьян подошёл, обнюхал её с самым серьёзным видом — и деловито отодвинул лапой от себя. Мол, спасибо, но нет.

Я уже собирался спросить, какого чёрта вообще произошло ночью, но рассол пах так, что все заготовленные слова подождали своей очереди. Я взял кружку и сделал большой глоток.

Рассол оказался правильный: мутный, злой, с чесночным духом, от которого в голове сразу прояснилось. Первый глоток прошёл по горлу как наждак, второй — уже как лекарство. Я отставил кружку только на половине и вот тогда заметил, что Фёдор Ильич никуда не ушёл.

Он так и стоял у нашего стола с пустым подносом под мышкой. Стоял ровно, руки по швам, спина прямая — так стоят перед начальством, когда дурная весть уже наготове и остаётся только дождаться вопроса. Взгляд при этом упёрся в стену над моей головой.

Ну что ж. Раз человек ждёт вопроса, грех не спросить.

Причём спросить должен был именно я — как старший по аристократическому званию. Вика у нас по легенде обычный дознаватель Серого Приказа, а Мира с Сизым и вовсе химеры. Так что выбор невелик.

И бывший гвардеец, к его чести, прекрасно помнил, что мы тут слегка конспирируемся. За всё это время он ни разу не посмотрел в сторону наследницы престола — как будто её за столом и вовсе не было.

— Фёдор Ильич, — сказал я, — может, подскажете, каким образом нам всем разом отшибло память?

— Виноват, господин Морн. — Он кашлянул в кулак, и взгляд наконец опустился до уровня моего лба. — Дело в особой водке, которую мы вчера выпили.

— А что в ней такого?

— Оказалось, что настаивали её на чешуе высокоранговой твари из Мёртвых земель. Мне её полковник вручал, пятнадцать лет тому назад. Только вот… вручить-то он вручил, а вот рассказать про её… необычные свойства, похоже, запамятовал.

— На чешуе твари…? — ошалевшим голосом переспросила Вика.

Над столом повисла тишина. Нарушил её голос Себастьяна у меня в голове.

«То есть человек пятнадцать лет хранил в заначке серьёзный магический заряд — и в итоге разрядил его об вас, господин Морн. Отдаю должное: в этом человеке есть некая… армейская основательность».

Я мысленно ухмыльнулся, но лицом продолжал изображать сурового наследника Великого Рода.

— Так, — сказал я. — С этого места подробнее. Про какие необычные свойства речь?

— Эта особая водка снимает зажимы, господин Морн. У всякого мага на даре зажимы стоят, вроде предохранителя на арбалете. Так вот настойка их несколько… ослабляет.

— И зачем такое пить?

— А её не пьют, господин Морн. Ею лечат. — Он переступил с ноги на ногу. — Бывает, у боевого мага после контузии дар зажмёт намертво. Вроде и цел человек, а магией пользоваться практически не может. Вот таких в лазарете и отпаивали: ночь дар погуляет на свободе, каналы продышатся, а к утру человек снова что-то да может. Только делается это под присмотром лекаря, давая водку по ложечке и с обратной настойкой наготове.

Интересная у местных народная медицина — отпаивать боевых магов водочкой. Это так… по-нашему. Я даже немного проникся: другой мир, а подход всё тот же — если человеку плохо, ему надо налить.

Вот только это не давало ответа на главный вопрос.

— Ну хорошо… — сказал я, отставив кружку. — Допустим, сняла эта водка какие-то там зажимы. А память-то наша куда делась?

— Так это плата, господин Морн. — Фёдор Ильич развёл руками, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Дар за ночь нагулялся на свободе, а вы за это расплатились памятью. В лазарете оно так и задумано: контуженному ту ночь помнить как бы и незачем.

Логично. Обидно, немного, но в целом логично.

Фёдор Ильич щёлкнул пальцами, и из кухни тут же выскочил пацан с подносом, на котором стояли ещё четыре кружки и миска. И пахло от кружек, скажем так, далеко не цветами.

— Сам-то я, господин Морн, вчера рюмку всего выпил, — продолжил он, пока пацан быстро расставлял перед нами кружки. — Да и маг из меня, прямо скажем, никакой — ядро совсем небольшое. Оттого и помню всё. А как понял, что дело неладное, полез в футляр от подарка — и нашёл там записку от сослуживцев. Пятнадцать лет она пролежала, а я её и не разворачивал ни разу.

— И что в записке?

— Объяснение, что они мне вообще подарили. — Он кашлянул. — И рецепт настойки, которая полностью нейтрализует её действие.

Вот тут я поставил кружку с рассолом окончательно.

— То есть если мы выпьем эту дрянь, к нам всем вернется память о прошедшей ночи?

— Вернётся, господин Морн. Вся как есть.

Себастьян тем временем ещё раз подошёл к миске, обнюхал её — теперь уже основательно, с двух сторон, — нахмурился и отодвинул от себя лапой.

— Фёдор Ильич, — сказал я, — а принесите ему воды. И лосося, если есть.

— Лосося нет, господин Морн. Только тунец остался…

«Тунец», — прозвучало у меня в голове с таким вздохом, будто кот за эту секунду успел пожаловаться на свою тяжелую судьбинушку. — «Ну хорошо. Пусть будет тунец».

— Наливайте, Фёдор Ильич, — сказал я. — Где наша не пропадала.

«Довольно смелое утверждение, господин Морн,» — заметил Себастьян. — «И после сегодняшнего я бы десять раз подумал, прежде чем брать напитки из рук этого человека. Это ж надо додуматься — поить людей алкоголем с магическими свойствами. Совсем имперский гвардеец измельчал… вообще не соображает».

Я поднял кружку и уставился на её содержимое. Мутное, с зеленоватым отливом, густое на вид и совершенно не привлекательное.

«Ну, во-первых, он уже давно не гвардеец. А во-вторых, хватит ворчать. Что-то ты сегодня нервный какой-то».

«Что неудивительно, учитывая, что вы творили сегодня ночью…»

Я оглядел свой отряд. Отряд оглядел меня. Мира держала кружку двумя руками и смотрела в неё с научным интересом, Сизый — с откровенной опаской, а Вика уже занесла свою и явно ждала только команды.

— Ну что… — сказал я. — Вздрогнем!

Мы разом выпили.

На вкус оно оказалось хуже, чем на запах, а я до этой секунды не подозревал, что такое вообще возможно. Горло свело, глаза заслезились, и пару мгновений вообще ничего не происходило. Только Сизый мелко содрогался всем оперением.

А потом из-под рёбер поднялась тёплая плотная волна.

Зал качнуло. Кружка в руке, Фёдор Ильич у стола, свет из окна — всё это поплыло и отодвинулось куда-то далеко, а на его место полезли воспоминания о вчерашней ночи.

Гул в полсотни глоток. Столешница, ходящая ходуном. Чей-то счастливый рёв над всем этим: «Бра-а-ат-ааааа-н!»

Я поставил кружку. Очень аккуратно, потому что руки почему-то стали чужими.

— Твою же мать…

* * *

За десять часов до этого…

К полуночи «Серебряный молот» был забит под завязку: гарнизонные, купцы, приезжие со всей Империи. Кто-то спорил, кто-то пел, причём каждый своё, а за дальним столом уже минут двадцать выясняли, какой регион поставляет лучших лошадей. Судя по эмоциям, с которыми вёлся спор, совсем скоро всё это должно было перейти в драку.

Мы во всём этом участвовали как могли. Лично я вознамерился устроить небольшую революцию и дать бой повальному пьянству. К сожалению, пламенную речь мою восприняли как тост, и благое начинание погибло в зародыше.

Впрочем, самое интересное происходило не за нашим столом, а в углу. Там шла куда более серьёзная борьба.

За дубовым столом Вика укладывала на локоть уже пятого по счёту противника.

Началось всё с купца в лисьей шубе, который вслух усомнился, что барышня-дознаватель способна отличить эфес от обычной рукояти. Теперь этот купец тряс отдавленной ладонью где-то в третьем ряду зрителей и старался не встречаться с ней взглядом. Двое его товарищей и один гвардеец выбыли следом, один за другим, и всё это заняло не больше десяти минут времени.

Сейчас напротив Вики потел второй гвардеец. Здоровый детина с шеей борца и руками толщиной с её ногу. По лицу его было видно, что он уже понял, чем всё закончится. Но за спиной стояли сослуживцы, а при них сдаваться девчонке было никак нельзя. Вот он и держался.

Я смотрел на это с удовольствием знатока.

Со стороны всё это выглядело просто и даже скучно. Сидит девушка, держит чужую руку и чего-то ждёт. Ни рывков, ни натуги, ни красных пятен на щеках, ни того сосредоточенного оскала, с которым обычно тягаются на руках. Единственное, что её беспокоило, — это прядь, выбившаяся из-под ленты и лезущая в глаза. Время от времени Вика сдувала эту прядь с лица, и на этом весь её вклад в борьбу заканчивался.

А я видел, как воздух над её предплечьем едва заметно плывёт, будто над нагретым камнем. Гравитация фонила ровно и тихо, без всплесков, и рука её с каждой секундой становилась тяжелее — словно кто-то по капле подливал ей в кости расплавленный свинец. Гвардеец упирался уже не в девичье запястье, а в наковальню, которая с каждым мгновением прибавляла в весе.

Детина багровел. Упирался ногами в пол, заваливал корпус, звал на подмогу спину, плечо и всех богов, каких успел вспомнить. Под рубахой на плече ходили напряжённые мышцы, по виску ползла капля пота, и он даже не пытался её смахнуть — вторая рука намертво вцепилась в край стола.

Только сейчас он упирался в добрых полсотни лишних килограммов, которые Вика подвешивала к собственному запястью. И как бы Кузьма ни старался, побороть он мог кого угодно, кроме законов природы. Шансов у него в этой борьбе не было никаких, о чём он, кажется, уже начинал догадываться.

Зрители тем временем разделились на два лагеря.

Первые поддерживали, как могли. Причём поддерживали громко, в полсотни глоток, так что от их поддержки закладывало уши.

— Дави её, Кузьма!

— Заканчивай уже! И пойдём пропивать выигрыш!

Вторые смотрели на багровую физиономию Кузьмы, на его вздувшуюся шею и трясущееся плечо и приходили к прямо противоположному выводу: здоровяк намеренно сливает поединок.

— Да он придуривается! — возмущался кто-то из купцов, и по голосу было слышно, что человек искренне оскорблён в лучших чувствах. — Здоровый как бык, а с обычной девкой справиться не может! Поддаётся, точно вам говорю!

Кузьма на это только хрипел. Он бы и рад был объяснить, что никому не поддаётся, а честно держится из последних сил, но на разговоры дыхания уже не хватало. Да и слушать его сейчас никто бы не стал.

А Вика тем временем свободной рукой подтянула к себе кружку с пивом.

Зал сначала притих, не понимая, к чему всё идёт, а потом сообразил — и над столами поднялся ровный, набирающий силу гул, к которому очень быстро присоединились даже те, кто минуту назад обвинял Кузьму во всех смертных грехах:

— Пей! Пей! Пей!

Под этот гул она и пила: не торопясь, размеренно, глядя поверх кружки прямо в глаза противнику. Кузьма смотрел в ответ, и с каждым её глотком на его лице всё яснее проступало понимание собственного положения. А зал заводился сильнее: кто-то отбивал ладонью по столешнице, кто-то считал глотки вслух и сбивался со счёта.

На последнем глотке Вика поставила кружку на стол — и тем же движением положила Кузьму.

Просто, без затей, одним движением. Рука гвардейца впечаталась в столешницу так, что доски этого не выдержали. Раздался сухой треск, столешница переломилась пополам, ножки разъехались в стороны, и всё это рухнуло на пол — вместе с Кузьмой, кружками и двумя болельщиками, которые подошли слишком близко.

Зал взорвался. Заорали, кажется, все разом, включая тех, кто до этого спорил про лошадей и вообще ничего не видел.

Вика так и осталась сидеть на своём месте — единственная, кого вся эта катастрофа обошла стороной. Она невозмутимо оглядела обломки, гвардейцев и двух болельщиков, барахтающихся среди кружек, а потом виновато развела руками.

— Я… ик… не специально… просто столы у вас какие-то… ик… хлипкие…

После этих слов зал захохотал так, что задрожали ставни.

Пострадавших, если не считать сломанного стола и купеческой веры в мужское превосходство, не оказалось. Сам Кузьма сидел на полу, тряс кистью и смотрел на собственную руку с искренним недоумением человека, который, похоже, впервые в жизни проиграл.

Веселье, впрочем, на этом не закончилось, потому что над толпой поднялся Фёдор Ильич.

Точнее, сначала он попытался подняться с лавки, как положено человеку, который собирается сказать что-то важное. Но выяснилось, что ноги его уже плохо держат. Тогда двое гвардейцев усадили его обратно, переглянулись, подхватили лавку с двух концов и подняли её вместе с ветераном.

Так он и оказался над залом. Сидящий, прямой, как древко, с пустыми руками, а под ним двое гвардейцев с красными от натуги лицами.

— Господа! — Голос у него оказался неожиданно звучный. — Я двадцать один год носил мундир. Двадцать один год, господа! И за эти годы твёрдо усвоил одну простую вещь, которую вам сейчас и доложу. Настоящего воина уважают не за то, как он выглядит. И не за то, что он в плечах широк, как ворота!

Зал одобрительно грохнул, хотя, судя по лицам, добрая половина ещё не поняла, к чему он клонит, и хлопала просто за компанию.

— Человека уважают за то, что он может! — Фёдора Ильича повело в сторону, гвардейцы качнулись следом и смогли его удержать. — Вот за это и уважают! А теперь смотрите сюда. Сидела здесь барышня. Дознаватель из Серого Приказа, между прочим. И некоторые из вас, — палец его поплыл над головами, выискивая виноватого, и половина зала на всякий случай сделала вид, что это не про них, — некоторые из вас позволили себе усомниться в её профессионализме. Вслух! Мол, девка молодая, чего с неё взять!

— Позор! — с готовностью отозвался кто-то у стены.

— Позор! — подхватил зал, которому было уже совершенно всё равно, за что кричать и за что пить.

— А барышня после этого положила пятерых матёрых мужиков… — Фёдор Ильич выдержал паузу, чтобы цифра дошла до самых упрямых. — И заметьте, господа, последним проиграл Кузьма! А он у нас, — ветеран кивнул вниз, туда, где пострадавший всё ещё сидел на полу, — железные прутья голыми руками гнёт!

Кузьма скорбно кивнул, подтверждая правоту ветерана.

Снизу Фёдору Ильичу подали кружку. Он принял её, не глядя, промочил горло, вернул обратно — и закончил уже тише, безо всякого крика, но с таким достоинством, что слышно было в самом дальнем углу:

— Я за свою жизнь много людей из Серого Приказа повидал, — продолжил Фёдор Ильич. — Неприятные люди, чего уж тут говорить…

— Да уроды они! — тут же откликнулся кто-то из зала.

— Кровопийцы! — поддержали с другого конца. — Слово им не так скажи — сразу в подвале окажешься!

— Тихо, тихо. — Ветеран поднял ладонь, и шум послушно улёгся. — Разошлись, смотри на них. Так вот. Хочу сказать, что теперь я вижу: есть среди них и нормальные люди! Наши! От народа!

Вика в это время очень внимательно поправляла одежду. Разглядывала каждый шов, будто в жизни не видела ничего интереснее. Уши у неё горели так, что от них можно было прикуривать.

Оно и понятно. Назвать наследницу престола человеком от народа — это, конечно, верх глупости. Но легенда есть легенда, и терпеть её приходилось молча.

И вот тут не выдержал купец в лисьей шубе.

Тот самый, с которого всё началось. Тот, кто первым усомнился в способностях Вики, а потом за один вечер расстался с огромной суммой, упорно ставя против наследницы. Он тяжело поднялся, опершись костяшками о столешницу, и лисий воротник встопорщился у него на плечах.

— Своих, значит? — Он смотрел на Фёдора Ильича, но говорил так, чтобы слышал весь зал. — Ты, служивый, не торопись их к своим записывать. Что барышня сильная — я не спорю. Проиграл ей честно, деньги отдал при всех, обиды не держу. Только этого мало.

Он развернулся ко мне.

— Я в Жаровске тридцать лет торгую, парень, и знаю, что говорю. Сегодня вы тут герои, весь трактир вами восхищается. А завтра выйдете на площадь — и там вы просто приезжие, которых никто не знает. Здесь не на силу смотрят, а на статус. Смотрят, кто ты такой: с кем ты уже работал, кто за тебя поручится, кто может сказать, что ты своё слово держишь. А про тебя в этом городе никто ничего сказать не может — просто ссыльный наследник некогда Великого Дома, не более. И пока так, ты хоть золотом обвешайся, серьёзных дел с тобой никто вести не будет!

Последние слова он договаривал уже в полной тишине.

Вика подняла голову, и я понял, что дело плохо. Взгляд у неё был мутноватый, но очень целеустремлённый, ладонь уже легла на край стола, а вставать ей сегодня категорически не следовало. Причём дело было даже не в том, что она нетвёрдо держалась на ногах. Дело было в том, что после пяти рюмок и нескольких кружек пива она вполне могла проболтаться о своём происхождении. А это было бы очень некстати.

— Да я тебя… ик… сейчас…

— Сиди, — сказал я и положил ладонь ей на плечо.

И самое интересное, что села. Не сразу, секунду посопротивлявшись из принципа, но села — и тут же принялась сверлить купца взглядом, обещающим долгую и содержательную беседу при следующей встрече.

Значит, отвечать на эту предъяву предстояло мне. И надо сказать, чувствовал я себя в тот момент прекрасно. Голова работала быстро и ясно, усталости не было совсем, а страха или сомнений — тем более. Я оглядывал зал и понимал про каждого в нём куда больше, чем следовало бы: Оценка не выключалась ни на секунду и почему-то выдавала гораздо больше информации, чем обычно.

Купца она просветила без всякой моей просьбы, стоило только на него посмотреть.

И вот тут стало по-настоящему интересно.

Злился он громко, на публику, а под этой злостью лежало совсем другое чувство — восторг человека, который наконец-то дорвался до больших денег. Завтра его ждал первый в жизни по-настоящему крупный заказ на поставку металла в Жаровск. И достался он ему не за качество товара и не за честную цену, а за правильные знакомства и вовремя занесённые деньги.

Теперь хотя бы понятно, чего он бычит весь вечер.

Человек последние дни ходил и чувствовал себя богом, потому что впервые в жизни стал в городе кем-то важным. А тут в трактир заявились какие-то приезжие, и весь зал восхищается ими, а на него никто и не смотрит. Вот его и задело. Потому он и полез объяснять нам, кто в Жаровске чего стоит, и говорил при этом заметно громче, чем требовалось.

Ну а раз его задело, значит, слабое место найдено.

Я поставил кружку на стол, улыбнулся и посмотрел купцу прямо в глаза.

— Ну хорошо, — сказал я. — Допустим, ты прав. Допустим, моё имя в Жаровске ничего не значит, и тут за меня никто не замолвит словечка. Тогда… раз уж ты давно живёшь в этом городе и знаешь, как оно всё устроено, — давай поспорим? Ставлю на то, что к утру моё имя тут будет значить больше твоего.

Слово «спорим» в трактире слышат сквозь любой шум. Зал начал стягиваться к нам ещё до того, как я договорил: кто-то развернулся вместе со стулом, кто-то поднялся с места, а кто-то полез на лавку, чтобы лучше видеть.

Купец прищурился и не спешил отвечать. Он явно пытался понять, в чём подвох.

— Не пойдёт, — сказал он наконец. — Так спорить нельзя, парень, потому что мерить нечем. Наболтать про человека можно что угодно, за одну ночь целые баллады сочинят за хорошие деньги, а к обеду о тебе все забудут. Так что слухи и разговоры я в расчёт не беру. Настоящее влияние — это когда тебя зовут туда, куда чужих не пускают, и никто при этом бровью не ведёт. Вот тебе и мерка. Завтра открывается аукцион, первые люди города будут сидеть в своих ложах, и каждая такая ложа — это показатель статуса. Если кто-нибудь из них до начала торгов сам, по своей воле, пришлёт за тобой и позовёт к себе — считай, ты выиграл. И я это прилюдно признаю.

— Согласен, — моментально ответил я. — А если не позовёт никто, я уеду из Жаровска, после первого дня торгов. И больше ты меня здесь не увидишь. Идёт?

— Идёт.

Он усмехнулся, довольный тем, как всё повернулось, и начал разворачиваться к своим. Видимо, не терпелось похвалиться, как он ловко развёл заезжего мальчишку.

— Это ещё не всё… — сказал я.

Купец обернулся.

— Мы не обговорили, что я получу в случае твоего проигрыша…

Усмешка сползла с его лица.

— И чего ты хочешь?

— Твой завтрашний заказ на металл, — сказал я. — Если выиграю, ты откажешься от него в пользу моего Торгового Дома.

В зале стало тихо. Настолько, что слышно было, как в дальнем углу кто-то опустил кружку на стол.

А ведь идея пришла мне в голову буквально секунду назад, и я в очередной раз удивился тому, насколько светло сегодня работала голова. Потому что я совершенно точно помнил: Торговый Дом Жилина, доставшийся мне от золотого змея, металлом тоже занимался. Направление было не основное, второстепенное, но люди там сидели знающие и связи какие-никакие имелись.

А теперь прикинем, что это значит в городе артефакторов и кузнецов, где металл нужен всем и всегда. Такой заказ — это баснословные деньги. А если его потом ещё и продлить, то станет вообще хорошо.

Ну а денюжку я люблю.

— Откуда ты… — выдохнул купец, и голос у него сел. — Ты, парень, часом не головой ударился? Ты хоть представляешь, какие там деньги крутятся?

— Представляю. Поэтому и предлагаю кое-что равноценное. — Я выдержал паузу, чтобы услышали все до последнего стола. — Если проиграю, ты получаешь заказ на такие же поставки в Сечь. Тот же металл, только объёмы поменьше. Но ты ведь уверен в своей победе. Так чего тебе бояться?

Он открыл рот. Потом закрыл. И посмотрел на меня уже совсем другими глазами — так смотрят не на пьяного мальчишку, а на человека, с которым придётся считаться.

Разницу между заказами он, конечно, понимал не хуже меня. Жаровск с его кузнями возьмёт втрое против Сечи и попросит ещё, это здесь любому торговцу известно. Вот только сейчас купец об этом не думал. Он уже видел себя победителем, а раз так, то и смотрел не на то, что может потерять, а на то, что вот-вот получит.

По залу пошёл шум.

— Не соглашайся! — крикнули из-за дальнего стола. — Это же Морн! Пусть ссыльный, но всё равно Морн! С такими не спорят, дороже выйдет!

— Верно говорит! Ты подумай сперва, а потом уже по рукам бей!

— Да он просто трусит! — перекрыл всех чей-то пьяный голос. — Тридцать лет торгует, а как до настоящего дела дошло — сразу в кусты!

Вот последняя подначка всё и решила.

Купец побагровел. Медленно обвёл взглядом зал, задержался на том углу, откуда крикнули про кусты, и постоял так пару секунд, будто запоминая лицо обидчика. А потом с силой хлопнул ладонью по столешнице.

— Идёт! — рявкнул он. — При всех говорю: идёт! И пусть каждый в этом зале потом вспомнит, кто трусил, а кто нет!

Мы сцепили ладони, и кто-то тут же разбил наши руки под общий рёв, от которого качнулись лампы под потолком.

Вика смотрела на меня поверх голов, и взгляд у неё был красноречивый: только что, мол, влез в очередную историю, а мы даже суток в этом городе не пробыли. Я ей подмигнул. Всё под контролем.

По крайней мере, так мне казалось на тот момент…