Надо признать, что паузу мой фамильяр держал мастерски. Он так выразительно молчал, что даже мэтр этого театрального приёма, Станиславский, наверняка бы прослезился и лично бы высказал ему своё уважение.

Я же тем временем пытался разобраться с внутренними ощущениями.

За левым ухом кто-то очень неторопливо, с оттяжечкой так, забивал гвоздь прямо мне в череп. Удар, пауза, ещё удар. Больше всего на свете мне хотелось добраться до этого садюги и объяснить ему, что он неправ, вот только садюгой был вчерашний Артём, который явно перебрал с алкоголем. А с ним уже не поговоришь: он своё отгулял и растворился где-то к утру, оставив мне расплачиваться за его безрассудность. Так что оставалось только терпеть.

Зато выпитый рассол начинал потихоньку действовать, и местами мне даже стало немного легче. Правда, помогал он примерно как газетка в ливень: вроде и голову прикрыл, а всё равно промок до нитки.

Во рту стоял сушняк. Правый бок побаливал, но обо что я вчера так приложился, вспомнить не удалось. Шея так вовсе отказывалась поворачиваться.

Зато руки и ноги были целы. Для сегодняшнего утра — отличные новости.

«С чего прикажете начать, господин Морн? С ваших трогательных тостов? С борьбы на руках? Или сразу с письма вашему достопочтенному отцу?»

Твою же мать. Артёмка, ну ты совсем дурной? Нашёл время писать отцу письма. Нельзя было до утра подождать, что ли? Хотя нет, ночью мне это наверняка казалось отличной идеей. Мне ночью, судя по всему, вообще многое казалось отличной идеей.

— Давай с самого начала.

«Как скажете, господин Морн», — Себастьян выдержал паузу ровно такой длины, чтобы я успел напрячься. — «Или мне теперь называть вас будущим правителем всех земель, видимых и невидимых? Вчера вы предпочитали именно этот титул».

В ушах стоял звон, и от такой новости он сделался только настойчивее. Я зажмурился и шумно выдохнул.

— И где же это я вчера так начудил? Ладно, не отвечай. Давай по порядку, потому что иначе я эту ночь в одно целое точно не сложу.

Кот довольно хмыкнул, выждал ещё одну паузу — исключительно из любви к искусству — и начал рассказывать.

«Ну… начиналось всё вполне пристойно. Первый тост вы подняли за знакомство, второй за гвардию, третий за милых дам. А на пятом вошли в раж и объявили, что негоже бухать в таком количестве и пора дать пьянству бой. Но перед боем зачем-то предложили выпить. К слову, постояльцы ваш порыв полностью поддержали».

— Какой? Бороться с пьянством?

«Что?» — Кот непонимающе моргнул глазами, после чего мотнул головой. — «А-а-а… нет, конечно. Они просто решили нарезаться, а из всей вашей речи услышали только слово „выпить“ и приняли её за ещё один тост».

Кот замолчал, а я сидел и представлял себе эту картину во всех подробностях.

Ну а дальше Себастьян рассказал, что местные купцы каким-то чёртом докопались до Виктории, сомневаясь в том, что она действительно дознаватель Серого Приказа. Мол, на вид ей лет двадцать, и не бывает таких юных магов на такой ответственной и серьёзной должности.

Один из купцов вякнул, что раз она не служит, то и мундир носить ей нечего, а значит, пусть прямо тут его и снимает. Требование это было совершенно законное: чужую форму носить и правда не положено. Только доказательства работы в Сером Приказе пьяного торгаша волновали в последнюю очередь. Сейчас ему просто хотелось поглядеть на раздетую красивую девку, и приятели его за столом это отлично поняли и заржали.

Виктория, как я понял, тоже быстро сообразила, что к чему.

Я схватился за голову, пытаясь унять пульсирующую боль, и уже приготовился услышать, как Вика устроила в зале полный разгром магией гравитации, вбив шутника в пол вместе с его сомнениями и полностью похоронив нашу конспирацию. Но нет. Оказалось, что она просто решила побороться с мужиками на руках. Тут так называют армрестлинг.

«В общем, сначала она разобралась с тремя купцами,» — продолжал Себастьян, — «а потом посоревновалась ещё и с двумя гвардейцами из гарнизона. Причём второй прибежал сюда специально, так как очень увлекается этим видом соревнований и хотел посостязаться с достойным противником».

Вот обалдуй. Соревноваться в силе с человеком, который управляет гравитацией, — это изначально гиблое дело. И пусть воздействовать напрямую на противника Вика не могла, так как лупила своей магией только по площади, зато утяжелять собственное тело она умела прекрасно.

В общем, не завидую я этому мужику, который решил посоревноваться с девчонкой, в которой в лучшем случае килограммов пятьдесят пять веса, причём внушительная часть этого веса умещается в её пышном бюсте, а через секунду выяснил, что пытается посоревноваться в силе с бизоном.

— Просто прекрасно…

— Хватит бубнить, Морн, — пробормотала Вика, не открывая глаз. — Дай поспать.

Я скосил глаза налево. Она уже снова спала, закинув мне руку на грудь, и лицо у неё было мирное и очень довольное. Будить её я не спешил, и вовсе не из благородства. Сначала мне нужно было выяснить, что здесь вообще стряслось, и только потом объясняться с человеком, который наверняка помнит эту ночь ещё хуже, чем я.

Спящая, впрочем, моих планов не разделяла. Она недовольно завозилась, буркнула что-то в подушку, перевернулась на другой бок и одним движением скинула с себя одеяло. Так и осталась лежать ко мне спиной, совершенно голая и совершенно довольная жизнью, да ещё и прогнулась в пояснице, будто нарочно выпятив свою аппетитную попку.

Я мысленно поаплодировал вчерашнему Артёму. Вот у кого точно был хороший вечер.

Себастьян посмотрел на голую Вику, потом на распахнутое окно, из которого тянуло утренним холодом, и покачал головой.

«Женщины… Как всегда: сначала засыпают голыми, а нам их потом лечить и выхаживать. Совсем себя не берегут, дурёхи».

Как всегда? То есть у него это не первый случай, а прямо статистика набралась. Интересно, при своих бывших хозяинах он вот так же качал головой над раскиданным одеялом.

Впрочем, сейчас меня это особо не волновало, поэтому я поднял одеяло и накрыл Вику до плеч. Вид, конечно, был ошеломительный, но, во-первых, я мужчина верный, а во-вторых, на неё и правда было холодно смотреть.

Хотя надо честно признать: с этими двумя красавицами рано или поздно придётся что-то решать. За последнюю неделю я уже несколько раз видел их полностью обнажёнными, и с каждым разом это давалось мне всё тяжелее и тяжелее.

И если с Мирой, положим, всё просто: она химера, и никакой близости между нами быть не может ни при каких обстоятельствах. А вот Вика — совсем другое дело. Двадцать лет, идеальная фигура, и в последнее время она оказывается рядом со мной куда чаще, чем того требуют служебные дела. И вот тут уже никакая логика не помогает: смотрю на неё и думаю вовсе не о насущных делах.

Держался я, надо сказать, героически. Но одно дело — мужик пятидесяти четырёх лет, который своё уже отгулял и давно научился отличать нужное от лишнего, и совсем другое — семнадцатилетнее тело, которое совершенно не разделяло моих взглядов на воздержание.

Впрочем, думать об этом с чугунной головой было делом безнадёжным, так что вопрос я отложил на будущее.

Я осторожно поднялся, но выяснилось, что это была самая простая часть задачи: с моей стороны кровати спала Мира, и обойти её никакой возможности не было. Пришлось перелезать.

Вот тут-то в дело и вступил её хвост. Он лениво прошёлся по моей ноге снизу вверх, добрался до бедра и двинулся дальше, явно имея на этот счёт собственные планы. Хозяйка хвоста при этом безмятежно спала.

— А ну брысь, — сказал я и легонько шлёпнул по нему ладонью.

Мира зашипела на меня — коротко, больше для порядка, чем всерьёз, — затем натянула одеяло на голову и через пару секунд заурчала. Кажется, ей всё понравилось. Извращенка.

Я спустил ноги на пол и попытался встать. Организм согласился не сразу и не то чтобы охотно. Доски под ступнями оказались ледяными, но холод этот я успел почувствовать разве что мгновение: родовое пламя тут же поддало жару изнутри, и ноги согрелись сами. Хоть что-то в этом теле сегодня исправно работало.

Половицы скрипнули на весь этаж, комната качнулась и встала обратно с опозданием: ей вчера, похоже, тоже наливали. Пришлось постоять и подождать, пока мир определится с горизонтом.

А когда горизонт нашёлся, я наконец разглядел стол. И первым, что бросилось в глаза, оказался мой сапог. Он стоял ровно посередине пустой столешницы, голенищем кверху, и поставили его туда явно нарочно, на самое видное место. Рядом честно пустовала бутылка из-под вина.

Зачем пьяному человеку ставить сапог на стол, я объяснить не мог даже примерно. Но раз уж вчерашний я его туда зачем-то водрузил, стоило проверить, не спрятал ли он в нём заодно и что-нибудь важное. Поэтому я подошёл и заглянул внутрь.

Как выяснилось, спрятал. На дне сапога лежала сложенная вчетверо бумага.

Это оказалась записка, которую я зачем-то написал сам себе. Почерк был пьян в дым: буквы шатались, наваливались друг на друга и держались вместе исключительно за компанию, чтобы никто не упал в одиночку. Отдельные слова заваливались под откос и уходили со строки вниз, к самому краю листа.

Зато список был пронумерован от первого пункта до последнего, ни одной цифры не пропущено и ни одна не повторена. Что бы вчерашний я ни соображал к тому часу, а писать он сел не абы как, а по порядку.

«Мойша с торговых рядов будет отчаянно пытаться выяснить, как ты понял, что его проверяющий артефакт — всего лишь фикция. Не ведись и не соглашайся работать с ним ни за какие деньги. Я тут поспрашивал: говорят, жучила он почище многих и имеет много контактов за Уралом».

Кто такой Мойша, я не знал совершенно. Впрочем, спасибо тебе за информацию, бухой Артём, она мне ещё, возможно, пригодится.

«Пернатого в клуб больше не водить. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Слышишь меня? Никогда! А расписку, которую он оттуда приволок, НЕ РВАТЬ, она нам ещё пригодится».

Ни про какой клуб, ни про какую расписку я тоже ничего не помнил. Зато ничуть не удивился тому, что Сизый успел где-то громко пошуметь. Причём пошуметь так, что я самолично закрыл ему доступ в это заведение.

«Ты отправил письмо отцу, где наконец высказал всё, что думаешь о нём и его методах воспитания. Причём сделал это подробно и в красках. Не парься по этому поводу — ещё более ссыльным наследником Родион тебя всё равно не сделает. Зато мне было приятно».

А вот этот пункт был полностью прекрасен. Написал и написал. Надо бы только узнать, о чём именно и упомянул ли я вообще о Феликсе…

«В лавке при аукционном доме есть ящик с уценкой. Там лежит ядро-заготовка для артефактного меча, которая тебе очень приглянулась. Владельцы не понимают её силы, поэтому с удовольствием продадут по дешёвке. Постарайся смотаться туда утром, пока никто не успел её забрать».

Даже спрашивать не буду, почему я не купил ночью то, что мне так понравилось. Вероятно, пьяный Артём здраво рассудил, что попросту потеряет эту вещицу где-нибудь по дороге. Впрочем, что за ядро-заготовка и что в ней такого особенного, я тоже не помнил.

«И самое важное — не поднимай сапог! Он тут для дела!»

Последнюю строчку я перечитал несколько раз. Для какого такого дела может стоять на столе сапог, вчерашний я объяснить не потрудился, а самому мне в голову не приходило ни одного разумного объяснения. Ну стоит и стоит. Обыкновенный сапог, мой собственный, ничего в нём особенного нет.

А так как доверия к пьяному и не совсем адекватному автору записки у меня после всего прочитанного не осталось совершенно, я взял и поднял сапог.

Под ним лежала плоская серая нашлёпка. Размером она была примерно с монету и формой на монету же походила, только серая, шершавая на вид и явно не металлическая. Лежала эта штука ровно посередине того места, где секунду назад стояло голенище, и лежала так аккуратно, что случайно попасть туда никак не могла: её туда положили. Я наклонился поближе, чтобы рассмотреть находку как следует, и даже успел подумать, какого, собственно, хрена.

БАХ!

Взрыва как такового не было, зато хлопок вышел такой, что заложило уши. Нашлёпка выплюнула сноп искр, подскочила на столе и погасла, оставив после себя маленькое чёрное пятно и запах палёного.

Сизый вскочил моментально, не размыкая век, заорал на всю комнату «шухер, пацаны, я не при делах!», рванул с места и с полного разбега влетел в стену. Стена выдержала. Сизый сполз по ней вниз и остался сидеть на полу, по-прежнему обнимая подушку и, кажется, всё ещё не проснувшись.

— Всё нормально… — сообщил он куда-то в потолок. — Я так и планировал…

Следующей отозвалась Вика. Глаз она так и не открыла, только уткнулась поглубже в подушку и заговорила оттуда ровным голосом человека, который держится на самой грани:

— Морн… Я сегодня точно кого-нибудь убью. А так как на Миру моих сил не хватит, а с Сизым хотя бы весело, остаётся только твоя кандидатура…

Мира отреагировала иначе. Она подскочила на кровати, мгновенно оказавшись на четвереньках, зрачки вытянулись в щёлки, шерсть на хвосте встала дыбом. Секунду она искала, кого рвать, а потом увидела меня, сапог в моей руке и дымящееся пятно на столе — и всё поняла.

— Артём… — выдохнула она. — Ты это специально, да⁈

— Представь себе, нет.

Я стоял посреди этого праздника с сапогом в руке и наконец сообразил, что за дело имел в виду вчерашний я. Хлопушка предназначалась вовсе не мне. Это было неким подобием сигнализации, которую я каким-то образом поставил.

Мысль, если разобраться, была здравая. В комнате спали четверо мертвецки пьяных людей, дверь запиралась чисто символически, а по этажу всю ночь бродил кто попало. И вот тут вчерашний я, видимо, рассудил так: любой, кто войдёт сюда без спроса, первым делом упрётся взглядом в единственную странную вещь в комнате — сапог, стоящий посреди пустого стола. А раз упрётся, то и потянется проверить, что с этим сапогом не так.

Ну а дальше хлопок, искры и незваный гость оказывается с глазу на глаз с четырьмя разбуженными созданиями, каждое из которых умеет убивать, а вдобавок ещё и мучается похмельем.

Одного вчерашний я не предусмотрел. Того, что первым дураком, который потянется к сапогу, окажусь я сам.

— Морн, — сказала Вика в подушку. — Ты чего там делаешь?

— Думаю, — честно ответил я.

Ответ её не устроил, поэтому она всё-таки подняла голову. Дальше всё пошло быстро. Сначала Вика увидела чужую комнату. Потом обнаружила, что одеяло на ней держится на честном слове. Потом нашла глазами меня, и лицо у неё сделалось совершенно каменное. Ещё через секунду она сидела, замотанная в это одеяло по самый подбородок, а уши у неё горели так, что можно было прикуривать.

— Артём! — произнесла она ледяным голосом. — Немедленно объясни, какого чёрта я делаю у тебя в постели!

— До недавнего времени — спала. А сейчас сидишь и ругаешься.

— Я возникаю⁈ — Вика села рывком, не выпуская одеяла. — А раздел меня кто?

— Понятия не имею. Но точно не я.

— Это ещё почему?

— Потому что я сам проснулся одетым и в одном сапоге. Люди, которые кого-то раздевают, обычно начинают с себя.

Аргумент подействовал, хотя лучше ей от него не стало.

— И что, ты вообще ничего не помнишь о прошлой ночи?

— Абсолютно, — честно ответил я.

Она уже было открыла рот, чтобы высказать всё, что думает о людях, которые напиваются до беспамятства, но тут же закрыла его обратно. Затем наморщила лоб. А потом, видимо, сообразила, что и сама ничерта не помнит.

— Со мной такого никогда не было, — сказала она уже совсем другим голосом. — Вообще никогда.

— И со мной, — отозвалась Мира.

Она сидела на краю кровати и разглядывала собственное плечо с таким видом, будто видела его впервые в жизни. Пепельная полоса, которая раньше шла у неё по шее и заканчивалась под ключицей, теперь поднялась выше и уходила на плечо — заметно дальше, чем вчера.

— Это она так за вечер разрослась? — спросил я.

— Видимо, да. — Она провела по полосе пальцами и опустила руку. — И не болит совершенно… да и в целом, — Мира зажмурилась, сверяясь с ощущениями, — я чувствую себя намного лучше. Словно впервые за долгое время выспалась.

Вика тем временем осторожно поёрзала под одеялом и скривилась.

— У меня, между прочим, попа болит. Вот объясни мне, Морн, почему у меня болит попа?

— Не смотри на меня так — лично я тебя по заднице точно не бил, хотя иногда очень хочется. Лучше попытайся вспомнить, что ты вчера делала.

Вика нахмурилась и вместо ответа потянулась за одеждой, которая валялась с другой стороны кровати.

Единственным, кого происходящее совершенно не тревожило, оказался Сизый. Он всё ещё сидел под стеной с подушкой в обнимку и наконец соизволил приоткрыть один глаз.

— А чего вы разволновались-то? — искренне удивился он. — Ну не помним и не помним. Зато все живые. Знаете, сколько раз я просыпался, когда не все живые? Вот это, братан, повод для беспокойства. А тут — красота.

Спорить с этой логикой было решительно нечем, но легче мне от неё не стало. Четыре человека, одна ночь и ни одного целого воспоминания на всех. Плюс к тому у одной за ночь выросла пепельная метка, а у второй болит задница, что вообще довольно… кхм… необычно.

Значит, надо пойти вниз и попытаться поговорить с Фёдором Ильичом. Может, хоть он что-то помнит…

Я подобрал второй сапог, натянул его и взялся за дверь. И только тут сообразил, что дверь-то новая: гладко оструганная, нарядная, петли блестят. Значит, Шумила всё-таки успел её поставить за вечер, как нам и обещали. Молодцы. Отлично работают.

Вот только легче мне от этого не стало. Дверь дверью, но какого чёрта четверо взрослых людей улеглись спать в одной комнате, когда у каждого была своя, я по-прежнему не понимал.

Я вышел в коридор, огляделся и с минуту молча изучал открывшуюся картину.

— Мдаааа… — протянул я. — Ну теперь хотя бы всё встало на свои места.