В комнате стало очень тихо.

Снизу, из общего зала, доносился обычный кабацкий гул: кто-то требовал ещё пива, кто-то божился, что рассчитается завтра, кто-то затянул песню и был за это немедленно освистан. Видимо, Фёдор Ильич понял, что опасность посетителям больше не грозит, поэтому начал запускать гостей.

И правильно, кстати, сделал. Неработающая посреди дня таверна точно бы привлекла внимание городской гвардии, что нам это совершенно ни к чему.

Я постоял ещё немного, глядя в пустой проём, потом подошёл к столу и сел.

Кошель лежал там же, куда его бросил Всеволод. Я распустил шнурок и высыпал содержимое на столешницу — не потому, что мне срочно понадобилось знать сумму, а потому что рукам надо было чем-то заняться, пока голова раскладывала по полочкам последний час. Монеты выкатились тяжело, с тем самым звуком, ради которого люди вообще любят золото, и я принялся собирать их в столбики по десять.

Начнём со Всеволода.

Старик мне и правда понравился, и в первую очередь тем, что к жизни он подходит примерно так же, как я: смотрит, чего человек стоит на деле, а не чего он о себе рассказывает. Разница между нами одна — он куда категоричнее, а мне такая роскошь пока не по карману. Я в этом мире всего полгода и знаю до обидного мало, поэтому выслушиваю любое мнение, даже заведомо дурацкое: когда ты «приезжий» и «знаешь в городе две улицы», спорить с прохожим о дороге — последнее дело, даже если прохожий ведёт тебя явно не туда.

И нет, сам Всеволод разбирается во всём этом не лучше моего. Просто он прожил тут всю жизнь и давно выстроил себе картину мира, которую уже ничем не перепишешь. Меня это вполне устраивает: картина местами наверняка кривая, зато подход у старика правильный.

Но теперь мне хотя бы понятно, почему они с Родионом не ладят.

Дело даже не в характерах, хотя и в них тоже: двум таким… непростым людям под одной крышей тесно, тут и объяснять нечего. Главное тут другое — они по-разному смотрят на жизнь. Один думает о возвышении Дома и готов ради этого на многое, второго заботят собственные принципы и честь, и ради них он готов ровно на то же самое. Я на этой шкале болтаюсь где-то посередине, потому что гибкость всегда считал не пороком, а рабочим инструментом.

И всё-таки Феликса отдали учиться именно деду.

Это уже похоже на потепление между ними. Или, что вернее, на трезвый расчёт: Родион мужик умный и наверняка быстро прикинул, кто из всей родни сумеет вырастить из младшего будущего главу рода. Талант ведь у парня есть, да и боец он для своих лет весьма неплохой, но вот не хватает ему… твёрдости, что ли. Достаточно сказать, что прямо сейчас одна миловидная особа из рода Волковых вьёт из него верёвки, и Родиона такой расклад устраивать не может по определению.

Куда интереснее другое: почему дед так спокойно принял новость про Моррага.

Это же бог. Не жрец, не послушник и даже не какой-нибудь приблудный фанатик, а бог, который сначала пытался что-то втолковать мне, а потом взялся окучивать моего брата, подсовывая ему плюшки в виде крутой и очень редкой магии.

И всё же Всеволода это совершенно не обеспокоило. Он просто сказал Феликсу, что теперь они будут тренироваться втрое больше, и был таков.

Хотя, есть некоторая вероятность, что он в принципе так подходит к любой проблеме. Ну есть такой тип людей, который думает по следующему принципу: появилась задача — надо решать, если решение пока не пришло — надо тренироваться, глядишь, в процессе и придёт в голову дельная мысль.

Спорить с таким подходом я не стану, так как и сам работаю по плюс-минус такому же принципу. Но всё же настолько будничной реакции на встречу с богом я точно не ожидал.

Феликс, к слову, оказался не лучше. Вместо того чтобы испугаться, как положено нормальному человеку, он уже прикидывал, как освоит новый дар и станет первым парнем на деревне. С него станется и до тёмных жрецов дойти самому — за парой полезных советов.

Надеюсь, дед этот вариант предусмотрит и в нужный момент отвесит внуку смачный подзатыльник. Нам ещё фанатика в семье для полного счастья не хватало.

Так или иначе, до того, как заглушка выдохнется и наружу пойдёт родовое пламя, оставалось около трёх недель. Хотя пламя ли? Морраг сказал ясно: договор Морны заключали с обоими богами. Значит, в ком-то из потомков может проснуться и вторая половина сделки — пепел.

Пу-пу-пууу… Ну и что ты будешь со всем этим делать, Артём?

Взгляд неохотно зацепился за пекарню напротив — вернее, не за саму пекарню, а за её печь, которую отсюда, из окна, было отчётливо видно. Морраг ведь говорил, что позвать его несложно: нужно просто подойти к пеплу и произнести его истинное имя.

Но что если ради этого всё и затевалось? Если вся эта история с Феликсом случилась только для того, чтобы я стал сговорчивее и сам пришёл к нему с просьбой о помощи? Тогда выходит, что мне уже расписали роль, а я даже не заметил, когда успел её принять. А работать по чужому плану я не люблю до зубовного скрежета.

Ну и ладно. На любой хитроумный план у нас найдётся непредсказуемая и местами не вполне вменяемая импровизация. В конце концов, в команде есть Сизый, а этот пернатый способен превратить в хаос любую задумку. Включая божественную.

Но сначала стоило разложить задачи по важности. Ничего умнее я сейчас всё равно не придумаю.

Итак, завтра начинается аукцион, где мне предстоит купить неизвестный артефакт, который я почему-то должен узнать, едва увидев. На первый взгляд задача простая, но именно с такими вот поручениями обычно и случаются всякие внезапные неприятности.

Дальше нужно будет купить клинок, способный выдержать истинное пламя Морнов. Тут тоже вроде бы проще некуда, вот только такие вещи делают поштучно и под заказ, так что рассчитывать на подходящий лот я бы не стал. Да ещё и поручительство это… главное, чтобы Всеволод с ним не подкачал.

Просто прекрасно. Лёгкая прогулка, не более.

Я ссыпал монеты обратно в кошель, затянул шнурок и убрал его за пазуху. Потом оглядел комнату: лужа посреди пола, опрокинутая лавка, мокрое пятно на стене в полтора моих роста и дверь, лежащая в коридоре.

— Похоже, придётся оставить горничной хорошие чаевые, — сказал я вслух и пошёл вниз.

Внизу за стойкой стоял Фёдор Ильич с полотенцем через плечо и протирал бокал. Грохот у нас вышел приличный, дом старый, слышно в нём всё до последнего скрипа, но приказ трактирщик выполнил и на наш этаж соваться не стал. И лицо у него сейчас было спокойное, даже сонное, а значит, «предчувствие» сигнализировало о полном отсутствии опасности.

Меня это полностью устраивало: раз его дар молчит, то ни новых неприятностей пока не предвидится, и я могу спокойно поужинать.

Мои сидели в дальнем углу, у печи. Стол перед ними был пустой, если не считать кружек, а Сизый развернулся к кухонной двери всем корпусом и не сводил с неё глаз, из чего следовало, что ужин ещё не подавали и первым, о чём меня спросят, будет вовсе не подробности знакомства с родственником.

Я достал кошель и выложил перед трактирщиком горсть золота.

— Да что вы, господин! — всполошился Фёдор Ильич. — Я нем как рыба, могли бы и не платить. Я уж и постояльцам объявил: ремонт у нас на третьем этаже, работники промеж собой поспорили. Дело житейское.

Я невольно подметил, как быстро он сориентировался, придумав вполне годную и правдоподобную легенду.

— Это не за молчание, тут я в вас не сомневаюсь, — сказал я, и мужик от такой аттестации подобрался и стал выше ростом сантиметра на три. — Это за ремонт комнаты. Причём сделать надо всё в краткие сроки, потому что мне очень хочется спать, а делать это в комнате без двери довольно неуютно.

— Сделаем, — деловито кивнул трактирщик.

— И надо организовать ужин на пятерых. — Я покосился на соседний стол, где над блюдом исходила паром румяная курица. Последние сутки мы ели то, что не портится в седельной сумке, и желудок мой имел на этот счёт отдельное мнение, которое уже довольно настойчиво высказывал. — И это, пожалуй, даже важнее ремонта.

Фёдор Ильич выслушал меня, не изменившись в лице, и тут же щёлкнул пальцами. Из-за кухонной двери немедленно выскочил вихрастый мальчишка лет шестнадцати.

— Борька. Бегом к мастеру Шумиле. Скажи, что для него есть срочная работа.

— К Шумиле? — Борька наморщил лоб. — Это который?

— Ну этот. Которого жена в прошлую субботу из дому за пьянство выгнала.

— А-а-а. Этот.

Характеристика мастера меня, честно говоря, насторожила, и я молча поднял бровь. Трактирщик сразу поспешил объясниться:

— Не беспокойтесь, господин. Шумила мужик запойный, врать не буду, но работу сделает даже в том состоянии, когда иные своего имени вспомнить не могут. Руки у него золотые. Только беда одна…

— Слишком любит вино? — предположил я.

— Да какое вино⁈ — вздохнул мужик. — Жена у него — стерва. Оттого и пьёт, чтобы характер её выносить.

— А развестись он не пробовал?

— Это как — развестись? — Фёдор Ильич посмотрел на меня так, будто я предложил ему снести дом из-за скрипучей половицы. — Так любит же.

Спорить с этой логикой я не стал, потому что смысла в этом не было никакого. В прошлой жизни я не раз пробовал вправлять мозги таким вот Шумилам, которые нездоровую зависимость называли любовью, и заканчивалось всё одинаково. К своей ненаглядной он возвращался в тот же вечер, а вот в зале появляться переставал, потому что дома ему объясняли, что нечего тренироваться у этого дебила, который чужие семьи разрушает.

Женщины…

Трактирщик тем временем уже разворачивался к кухне.

— Матрёну ко мне, и с ней двоих, — распорядился он куда-то в сторону прохода. — Вёдра, ветошь, щётка. К приходу мастера чтоб пол был сухой, а не как в прошлый раз. Дверь берите из чулана, ту, что от восьмой комнаты, она в проём станет. И на кухню передайте: гуся, который со вчерашнего дня в леднике, — в печь немедленно, с мочёными яблоками. Щи на грудинке, пироги с налимом, рыжики, капусту, сметану. И чтоб не тянули там.

Голос он при этом не повысил, но прислуга разбежалась так, будто он накричал на них, да ещё и пинка дал в придачу.

Я уже открыл было рот, чтобы сказать, что мы прекрасно обойдёмся обычными кашей с мясом, хлебом и кувшином вина. Потом посмотрел на своих и передумал. За последнюю неделю моя компания заслужила нормальный ужин с хорошей выпивкой, и лишать их этого небольшого праздника жизни я точно не собирался.

Так что я оставил золото на стойке и неторопливо пошёл к своей компании. Идти было шагов двадцать, и по дороге я наконец рассмотрел зал как следует.

Потолки в «Серебряном молоте» держали на крашеных балках, окна были застеклены все до единого, лампы висели под жестяными колпаками, чтобы копоть шла в потолок, а не на гостей. Столы стояли под скатертями, лестница наверх была застелена дорожкой, у стойки на доске висели ключи с бирками. Прислуга ходила молча и быстро. Если перевести это на язык прошлой жизни, заведение Фёдора Ильича тянуло на крепкие четыре звезды: не дворец, конечно, но постояльца тут не обворуют, не отравят и разбудят во столько, во сколько он попросил.

Публика здесь подобралась соответствующая.

За длинным столом у окна ужинали трое. Ели торопливо, вина не заказали, а между тарелками у них лежал сложенный вчетверо лист, в который все трое по очереди тыкали пальцами и вполголоса ругались о какой-то там пробе. Оценка выдала мне про всех троих одно и то же: боевого дара нет, зато у каждого в навыках имеется клеймение и работа с металлом.

Ну понятно… Ювелиры.

Ближе к печи ужинал приезжий мастер в добротном костюме. Под ногами у него стоял окованный ящик, и ногу с этого ящика мастер не убирал даже когда тянулся за хлебом. Значит, привёз на торги что-то дорогое и расставаться с этим не собирается даже на время ужина. За соседним столиком сидели двое его охранников. Вроде старались не палиться, но постоянно смотрели то на хозяина, то скользили взглядами по залу в поиске возможной опасности.

В общем, так себе тактика. Если он хотел привлечь к себе внимание разных мутных личностей, то наверняка это уже сделал.

Дальше расположилась шумная и уже изрядно выпившая компания купцов. Эти торговались друг с другом прямо за столом, били по рукам и тут же начинали новый спор. У окна расселся десяток солдат городского гарнизона — судя по всему, только сменившихся с поста. За ними чинно ужинали двое чиновников в форменных сюртуках, а у самой стойки спокойно выпивали несколько извозчиков, отдыхающих после рабочей смены.

В общем, город жил своей обычной жизнью и, как понимаю, потихоньку готовился к открытию ежегодного аукциона.

Через четверть часа Фёдор Ильич вышел из кухни с подносом, следом за ним Борька со вторым, и стол перед нами начал заполняться.

Первыми принесли щи на говяжьей грудинке, до того густые, что ложка в них стояла. Следом Борька приволок гуся с мочёными яблоками, разобранного на куски прямо в противне, и запах пошёл такой, что за соседним столом перестали разговаривать. Потом пироги, с налимом и с потрохами, солёные рыжики, капуста с брусникой, горячий чёрный хлеб и миска сметаны, которую впору было резать ножом.

Мои держались по-разному. Вика сидела с идеально прямой спиной и всем видом показывала, что суета вокруг гуся её не касается, но, когда Борька снял с чугунка крышку и ей в лицо ударило паром, она совершенно неаристократично сглотнула. Мира не притворялась вовсе: уши у неё встали торчком, а хвост под лавкой замер намертво.

А вот выпить нам не принесли ничего. Стол ломился так, что доски под ним постанывали, а посуда перед каждым стояла пустая. На забывчивость это не походило — уж больно расторопной была прислуга. А значит, хозяин что-то придумал, и я решил подождать и посмотреть, что именно, — торопиться нам всё равно было некуда.

Ждать пришлось недолго. Из кухни вышел Фёдор Ильич и направился прямо к нам, держа обеими руками бутылку и прижимая её к животу, как прижимают спящего ребёнка. Тёмное стекло литра на полтора, сверху сургучная печать, никакой бирки.

— Вы уж извините, господин, что вина не подал, — сказал он и поставил бутылку передо мной. — К такой еде больше водочка подходит. Причём не наша, а столичная, двойной перегонки. Пятнадцать лет её держу. Подарили, когда со службы ушёл, и всё ждал повода открыть. Пить мне тут не с кем, а чужим наливать жалко — вот и стоит. Уже и не выпивка, а имущество какое-то. Почту за честь, если вы её сегодня со мной попробуете.

Можно было бы, конечно, и отказаться — завтра всё-таки важный день. Но чем-то мне этот мужик понравился. Правильный какой-то, верный. Так что я решил: ничего страшного не случится, если мы выпьем по одной рюмочке.

И решение это вышло, надо сказать, весьма опрометчивым.

Утро началось с того, что кто-то вбил мне в затылок гвоздь. Гвоздя, как выяснилось секундой позже, не было — был лишь свет из незакрытых ставен и мой собственный череп, в котором при каждом ударе сердца что-то отзывалось глухим низким звоном, как в пустой бочке, по которой стукнули сапогом.

Открывать глаза было ошибкой, но я всё равно это сделал. Беспечный дурак…

Первое, что я понял — это то, что нахожусь в своей комнате. Уже неплохо. Значит, до кровати меня всё-таки донесли, а не оставили там, где отказали ноги.

Дальше картина пошла сложнее.

Справа от меня по подушке разметались золотистые волосы. Мира спала на животе, вытянувшись во всю длину кровати, одеяло сползло у неё к пояснице, и от поясницы до плеч была видна голая спина в рыжих пятнах. Хвост лежал у меня поперёк колен и мерно подрагивал кончиком — даже во сне эта девочка не могла окончательно перестать что-нибудь делать.

Одежды на ней, само собой, не было.

Слева, лицом ко мне, спала Вика. Одеяло держалось на ней исключительно на честном слове. Одну руку она закинула мне на грудь, вторую подложила под щёку, и на лице у неё застыло абсолютное умиротворение.

Сам я лежал между ними полностью одетым. Рубаха, штаны, пояс с ножнами и… один сапог. Второй обнаружился на столе, рядом с пустой бутылкой, и в этой композиции меня тревожил именно сапог: бутылка на столе — вещь понятная и честно заслуженная, а сапог туда надо было ещё донести, снять и поставить, и всё это с каким-то замыслом, который я теперь никогда не узнаю.

В свои пятьдесят четыре я уже хорошо понимал, что мужчина, уснувший одетым и в одном сапоге между двумя раздетыми женщинами, минувшей ночью занимался чем угодно, но только не тем, о чём подумает всякий, кому эту сцену перескажут.

Я закрыл глаза и попробовал вспомнить хоть что-нибудь.

Память выдала мне ровно два кадра. Первый: Фёдор Ильич стоит на лавке и что-то говорит про честь мундира. Второй: Сизый объясняет, что в его роду все умели летать, и просит расступиться. Между этими кадрами помещалось часов пять, и о том, чем они были заполнены, память сообщать отказывалась наотрез.

Сам Сизый лежал тут же, на полу у окна, на спине, широко раскинув крылья и обнимая обеими руками подушку. С подушки свисала вышитая наволочка не из этой комнаты. Осталось только понять, чью это постель он по дороге раскулачил.

«Господин Морн…»

Я повернул голову, о чём немедленно пожалел, и увидел на тумбочке у кровати Себастьяна. Кот сидел ровно, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня сверху вниз с высоты своих сорока сантиметров и долгого жизненного опыта.

«Я, признаться, всякое повидал на своём веку,» — сказал он, покачав головой, — «но то, что вы сделали с этим городом за одну ночь, пожалуй, выше моего понимания».

Рядом с ним, на той же тумбочке, стояла кружка с рассолом. Кто-то поставил её так, чтобы мне не пришлось вставать, и накрыл сверху блюдцем, чтобы не выдохлась. За всё утро это была единственная вещь, которая прямо говорила: в этом доме меня всё-таки любят и уважают.

Я приподнялся на локте, стараясь не потревожить девушек, взял кружку и выпил всё до дна. Стало полегче и даже захотелось немного жить.

— Рассказывай.