Зрение вернулось не сразу.

Точнее, я не сразу понял, что уже очнулся — просто лежал в душной темноте доспеха, что казалась продолжением той черноты, в которую меня затянуло после взрыва. Снаружи уже наступило утро — в узкие прорези в шлеме Святогора тянулся мутный серый свет. Я попробовал пошевелиться. Пальцы отозвались — правая рука слушалась, хоть и плохо, левая не чувствовалась вообще.

Потом я сообразил: левой руки у Святогора больше нет. Чары волота перестали передавать сигнал от конечности, которую оторвал бес, и тело послушно решило, что ее вообще нет. Пришлось вспоминать, что моя собственная рука все еще при мне, и шевелить пальцами до тех пор, пока ощущение не вернулось — тупое, ватное, но настоящее.

Жив-камень в груди волота едва тлел. Того, что осталось от заряда, не хватило бы даже приподняться или избавиться от креплений на кирасе, чтобы вдохнуть как следует. Видимо, весь запас ушел на защитные чары в тот момент, когда рвануло — иначе я бы сейчас не шевелил пальцами, а лежал внутри раскаленного гроба из кресбулата и стали.

Мы победили. Я был в этом уверен — хотя бы потому, что еще дышал. Но победа пахла дымом, горелой плотью и горячим металлом, и запах проникал внутрь волота сквозь каждую щель. То ли механические внутренности машины, поврежденные в бою, то ли что-то снаружи — не разобрать.

— Ваше сиятельство! — Голос раздался будто издалека, негромкий и глухой за слоем брони. — Игорь Данилович… Живой!

Жихарь. Загремели замки на кирасе — кто-то возился с задвижками, подцепив снаружи тем, что нашлось под рукой. Потом шлем дрогнул, лязгнул металлом и пополз вверх, впуская воздух — насквозь пропахший гарью, но зато прохладный и чуть влажный. Утренний свет ударил в глаза, и я зажмурился, дожидаясь, пока радужные круги перестанут плавать перед лицом.

Жихарь стоял надо мной — вернее, над Святогором, который лежал на боку, увязнув среди закопченного металла и изуродованных тел. Ссадины на скуле, кровоподтек под глазом, рукав оторван по локоть — но живой. Только хмурый, не как обычно, и от этого мне почему-то становилось не по себе. Жихарь бывал веселым, бывал злым, бывал перепуганным до тряски в коленях — но таким, как сейчас, я его еще не видел.

Будто внутри что-то перегорело, и огонек, который обычно плясал в глазах, погас — не от страха, а от усталости, которая бывает после того, как страх кончился, а то, что осталось, оказалось куда хуже.

Я кое-как огляделся через прорези. Двор крепости выглядел так, будто по нему прошел ураган, а следом — пожар. Тела лежали повсюду — бесы вперемежку с людьми в форме и без, обломки камня, почерневшие от копоти и гильзы — столько, что от сияющих латунных искорок рябило в глазах. Чуть дальше у стены сидел Урусов — сначала показалось, что мертвый, но потом он шевельнулся, поднял голову и уставился перед собой пустым взглядом.

Меня даже не заметил — видимо, не до того уже было.

— Наши-то как — живые? — Я снова попробовал повернуть голову, выискивая среди мертвецов в форме и тяжелых доспехах из кресбулата знакомые лица. — Рамиль, Василий, Сокол?..

— Живы, чего им сделается, — Жихарь улыбнулся, но будто через силу — глаза так и остались серьезными. — Восемь человек убитых наших. И у солдат — еще два десятка. Ивану с Седым досталось крепко, но ничего, Полина Даниловна быстро на ноги поставит. — Он обернулся и махнул рукой. — Идите-ка все сюда! Надо его сиятельству помочь.

Первым подскочил Меншиков — уже без волота, разумеется, в рубашке с закатанными по локоть рукавами. Следом Рахметов, за ним еще человек семь солдат — бледных и грязных, половина в бинтах — видимо, Полина и служительницы из Храма уже добрались в крепость. Вместе им хватило сил вытянуть Святогора из-под убитых моим молотом бесов, перевалить на спину и добраться до задвижек. Крепления поддавались с трудом — металлические детали спеклись от жара и не хотели отпускать, но кто-то притащил ломик, и замки захрустели один за другим.

Я выполз из Святогора и несколько мгновений лежал на камне, наслаждаясь холодом, который забирался под рубаху. Руки тряслись, в ушах звенело, а ноги казались чужими — будто я не провел в волоте несколько часов, а просидел в нем неделю, и тело за это время успело забыть, как стоять без почти полутонны кресбулата и стали вокруг.

Но потом я все же заставил себя подняться — не дело людям смотреть, как князь валяется на земле.

Не успел я выпрямиться, как за стеной громыхнула очередь. Не на острове — далеко, на том берегу Невы, а может, и дальше, уже в Тайге. Я невольно дернулся и покосился на небо, но Меншиков заулыбался — впервые за утро, и улыбка у него получилась недобрая.

— Ольгерд Святославович, — пояснил он. — Не сидится им с Аскольдом на месте. Пошли в Тайгу бесов добивать. Старик говорит — хочу поймать Годунова.

— Да его попробуй догони теперь. — Рахметов сплюнул на камни. — Ушел, зараза?

— Говорят, ушел, — Жихарь покосился на меня. — Ну, только если их сиятельства поймают.

Я молча кивнул. У Горчакова накопились личные счеты — столько, что он даже не стал искать меня после боя, а отправился за мост догонять то, что еще можно было спустить с небес картечницей и втоптать в мох бронированными сапогами Руевита. Орлов бы на его месте сделал то же самое — только Орлов уже ничего не мог сделать.

От этой мысли стало особенно паршиво, хотя вряд ли кто-нибудь заметил — лицо у меня и без того наверняка выглядело так, будто по нему бес потоптался.

Крепость понемногу оживала. Кто-то тащил бревна к разбитым воротам, кто-то тушил остатки огня — не торопясь, потому что все, чему суждено было сгореть, уже сгорело во время штурма, а древнему камню пламя не страшно. Солдаты Урусова занимали позиции на стенах, привычно проверяя оружие и поглядывая в небо.

В котором, к счастью, больше не мелькали уродливые крылатые силуэты и не хлестали крест-накрест смертоносные алые лучи. Люди вернули себе и город, и цитадель на острове.

Но цена была велика.

Я увидел птицу не сразу — и не сразу узнал. Так ее изуродовало — то ли когтями и магией бесов, то ли взрывом. Кресбулатовые крылья, которые еще несколько часов назад несли меня над Ладогой, теперь распластались по двору, смятые и перекрученные, намертво переплетенные с тем, что осталось от твари из сросшихся бесов. Я узнал машину только по очертаниям — по горбатой спине, по изгибу шеи, по остаткам пластин на груди и по огромной голове, где еще ночью горели синие глаза.

Теперь они погасли. Оба — и целый, и тот, что Лора когда-то починила сама, заварив рваную вмятину.

В небе машина казалась непобедимой. И даже здесь, на земле — поверженная, буквально разобранная на части — все еще внушала оторопь. Не знаю, успел ли кто-нибудь рассмотреть ее тогда, в темноте, когда она падала сверху, накрывая меня крыльями. Но сейчас вокруг уже собирались люди — стояли молча, на расстоянии, не решаясь подойти ближе. Они наверняка гадали, что это и откуда взялось, а может, даже не понимали, что перед ними.

Сейчас это была уже не птица. Просто огромная могила из кресбулата и стали, которую покинула жизнь.

— Она мне нравилась.

Лора сидела на том, что осталось от огромного металлического плеча. Ноги свешивались, спина прямая — та же безупречная осанка, тот же серебристый комбинезон. Только на мраморной щеке — пятно копоти. И я вдруг понял: это не для меня, и даже не попытка выглядеть уместно среди разрушений. А знак скорби, которую машина могла изобразить и понять.

Или которую понимала на самом деле — что я вообще знал о ее алгоритмах?

Люди вокруг не видели Лору. Для них я стоял один перед мертвой грудой металла — князь Костров, весь в саже и чужой крови — и глядел туда, куда, в общем-то, смотреть было незачем.

— Прости, — одними губами прошептал я. Так, чтобы остальные не услышали. — Ты не должна была…

— Иначе тварь прикончила бы тебя, князь. — Голос ровный, системный. Без колючих Галкиных ноток — будто Лора откатилась назад, к тем первым дням в бункере, когда еще была для меня лишь набором протоколов и директив. — Твой железный костюм крепкий, но его тоже можно сломать.

Она истолковала по-своему. Решила, что мне не по душе ее неповиновение — она не помчалась за Годуновым, а осталась здесь, пожертвовав своей самой ценной и могучей машиной, чтобы спасти мне жизнь.

Чего уж там, я и правда был не в восторге. И тогда, и даже сейчас. Но теперь понимал, что Лора просчитала все куда лучше меня самого. Реши она выполнить мою волю — старикашка наверняка бы не ушел. Даже с новообретенным аспектом ему вряд ли хватило бы сил выдержать жар сапфирового луча или удар кресбулатовой пасти размером чуть меньше внедорожника.

Вот только я бы этого уже не увидел. Судя по количеству тел, тварей было достаточно, чтобы одна выдохнула луч Святогору под броню. Или выпустила мне кишки, вскрыв кирасу, как консервную банку.

— Я тебе должен. — Я сделал шаг к тому, что осталось от птицы, и остановился. — Ты спасла мне жизнь. Но почему?

Вряд ли я так уж важен. Директивы требовали беречь устройства и выполнять задачу, а не разменивать самую мощную машину на бестолкового князя, которому приспичило лезть на рожон и чуть ли не в одиночку схватиться со всем рогато-крылатым годуновским воинством.

— Машина — всего лишь машина.

Слова звучали разумно — так, как и должны звучат слова той, кто состоит из набора символов неизвестного никому языка Древних. Но в голосе Лоры звучала тоска. Настоящая, тихая — почти человеческая. Не знаю, могла она и правда почувствовать хоть что-то, а не просто старательно изображать, но если могла — момент был… соответствующий.

Сегодня погиб не просто автоматон. Не один из бессчетных Пауков или Гончих, наполнявших Тайгу тысячу с лишним лет, а уникальная машина. Единственная в своем роде, буквально воплотившая собой мощь технологий и магии давным-давно ушедших в небытие хозяев. Настолько могучая и прочная, что она казалась почти вечной и неуязвимой.

Казалась — но все-таки не была.

Лора сидела в десятке шагов и молчала. Как на похоронах, где близкие уже выговорились, и остается только ждать, пока не станет хоть немного легче.

— Зачем? — тихо спросил я. — Зачем ты это сделала?

На меня уже косились — то ли потому, что князь разговаривал с пустотой, то ли просто ждали распоряжений. Но мне почему-то очень хотелось услышать ответ. Одно дело — расчет тактической системы, которая вычислила вероятность выживания пользователя и подставила под удар самый ценный модуль. Совсем другое — то, что я почувствовал за мгновение до взрыва.

Лора не ответила.

Подняла руку и приложила палец к губам — точно как Галка, когда я в Тайге топал слишком громко и распугивал все живое. Жест, который означал одновременно «молчи» и «не сейчас» — и еще что-то третье, для чего у машины не было слов.

Перед тем, как раствориться, Лора указала взглядом куда-то мне за спину.

Туда, где по двору крепости шагала знакомая фигура.

— Вот! Вот он — наш герой! — Голос разнесся над крепостью, прокатившись эхом по закопченным стенам. — Тот, кого уже завтра по праву назовут спасителем отечества!

Император шел через двор. Уверенно, расправив плечи и не глядя под ноги, хоть там теперь и лежали не паркетные плитки дворцовых залов, а мертвые бесы и выбитые из стен камни. Камуфляж сидел ладно — видимо, его величество переоделся еще в Гром-камне, прежде чем отправиться сюда.

Работал на публику, как всегда. Но как следует подготовиться не успел — то ли новость застала в постели, то ли в кресле у камина, где он коротал ночь, пока мы с бесами крушили друг другу кости. Поэтому выходило топорно, грубовато, без привычного блеска, которым император умел обставлять каждое свое появление.

Свиту из генералов, придворных и вездесущих газетчиков с блокнотами и камерами это, впрочем, устраивало. Ледяной мост наверняка уже успел растаять к утру, они прибыли с первым паромом — и теперь расползались по крепости, как тараканы.

— Рад видеть вас в добром здравии, друг мой! — Его величество подошел вплотную. — Уверен, вас уже успели поздравить с победой, но позвольте сделать это еще раз — от всей души!

Он протянул руку, и я пожал ее. Чужие пальцы чуть подрагивали — и уж точно не от холода. Император видел, что здесь творилось. Видел тела, видел обгоревшие стены и развороченную мостовую, видел все то, что случилось, пока он отсиживался на крепкими стенами Гром-камня почти в полусотне километров отсюда. Видел, какую цену нам пришлось заплатить, чтобы вернуть Орешек под власть короны. Держался, как мог, и у него почти получалось — только руки выдавали.

— Знаю, вы заплатили немалую цену. — Голос зазвучал чуть тише. — Матерью клянусь, корона не забудет ни ваш подвиг, ни подвиг ваших людей.

Император выдержал паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы публика вокруг сообразила, что следует делать. Камеры щелкали, перья скрипели по блокнотам. Журналисты уже вовсю строчили заголовки — наверняка что-то вроде «Спаситель отечества», «Князь Костров освободил Орешек» или «Его величество Николай Александрович лично поздравил героя». К вечеру газеты разнесут новости по всей стране — а уже через неделю-другую их забудут. И меня, и Орлова, и тех, кто лежал сейчас во дворе крепости, с головой укрытый шинелями.

— Но всему свое время, — продолжил император, улыбаясь. — Сегодня Орешек освобожден. Вы ведь не станете возражать против небольшого праздника? Или, может быть…

— Праздника, ваше величество?

Дар вышел волной — я даже не пытался его сдержать. Воздух вокруг загустел, и ближайший журналист, коротышка в мятом пиджаке, отпрянул на пару шагов, едва не наступив на крыло мертвого беса.

— Не кажется ли вам, что сейчас не время веселиться? — Я обвел рукой двор — тела, обломки, закопченные стены с выбоинами от лучей Хаоса. — Вы видите все это? Слишком многие погибли. И слишком многое еще предстоит сделать.

Император нахмурился. Улыбка ушла, и под ней обнаружилось хорошо знакомое лицо человека, который привык командовать — и не привык, когда ему указывают на то, что он не желает видеть. Камеры продолжали щелкать — газетчики явно уже почуяли, что пахнет чем-то повкуснее статей об очередной победе русского оружия.

— Вот как? — Голос императора стал холодным и ровным, как лед на Ладоге, который столичные маги наморозили ночью. — Если вам, Игорь Данилович, не по душе праздник — что тогда? Что вы намерены делать?

— Догнать Годунова. — Я сложил руки на груди. — Свернуть ему шею, прежде чем он успеет наплодить новых тварей — крылатых, сросшихся или еще Матерь знает каких. А потом дойти до самого севера Тайги и уничтожить дрянь, которая превращает людей в эту мерзость. Чего бы мне это ни стоило.

Камеры перестали щелкать. Кто-то из генералов открыл рот… и тут же закрыл — видимо, сообразил, что умнее будет не лезть.

А я ждал. Ждал, что его величество возразит — скажет про ценность Тайги, про армию херувимов, про великие планы, от которых вся Европа с османами заодно упадет на колени. И если бы он начал, я… Нет, не ударил, конечно. Но схватил бы за грудки и вытряс всю ту чушь, которую он нес мне в Гром-камне — про добровольцев, про лаборатории и про болтовню выживших из ума старух. Не стесняясь ни камер, ни придворных, ни двух Магистров в штатском, которые стояли чуть поодаль и смотрели на меня так, как смотрят на заряженное оружие.

Но император то ли почуял, что не стоит, то ли решил как обычно выкрутиться без лишних споров. Не выносить сор из избы его величество умел как никто другой.

— Что ж… Ценю вашу честность. И еще больше ценю ваше мужество, — проговорил он.

И смолк. Пауза затянулась, и в глазах напротив мелькнуло то, чего я никак не ожидал. Не гнев, не расчет. Что-то похожее на настоящее беспокойство — которое, впрочем, не мешало императору думать о том, как все это будет выглядеть в утренних газетах.

— Но вы ведь понимаете, что путь на север слишком опасен, — продолжил он наконец. — Даже для такого человека, как князь Костров. Боюсь, вы не вернетесь.

— Плевать. Не такая уж и большая потеря для короны, — усмехнулся я, разворачиваясь на пятках.

Газетчики запишут каждое слово и каждый жест. И то, как князь Костров встал спиной к императору посреди крепостного двора, заваленного трупами, будет помнить вся страна. Телохранители-Магистры напряглись, и что кто-то из генералов сейчас наверняка поперхнулся воздухом.

Мне было все равно.

— Собирайте людей. Всех, кто еще может сражаться. — Я шагнул к Рахметову с Меншиковым, застывшим чуть в стороне ледяными статуями. — Выдвигаемся завтра — как только волоты будут готовы.