Первый бес добрался до меня раньше, чем осела пыль вокруг.

Мелкий — в половину Святогора, с перекошенной мордой и рогами, загнутыми к затылку. Он кинулся сбоку, разинув пасть, и Крушитель встретил его в полете. Удар пришелся в грудь, и тварь сложилась пополам, улетев куда-то к стене каземата с хрустом, который я скорее почувствовал, чем услышал сквозь гул движителей под броней.

Металл гудел — тяжело, утробно, и огонь внутри жив-камня метался, отзываясь на каждое движение, на каждый удар сердца.

Второй бес рухнул сверху — это оказался тяжелее и крупнее. Святогор шагнул в сторону, пропуская тварь мимо, и я ударил навершием в затылок. Третий прыгнул на спину, вцепился когтями в бронированные пластины на плечах — его я перехватил через голову и швырнув об булыжник. Четвертый сунулся слева — пушка Пальцекрыла на левом руке волота плюнула плазмой, и от беса осталось мокрое пятно на мостовой и вонь горелого.

Мелочь. Годуновский мусор — недозрелые, кривые, с обрубками крыльев и лапами разной длины. Видимо, старик оставил в Тайге не всех, и теперь без жалости бросал на убой, пока настоящие бесы сидели на стенах и ждали приказа. Волот давил уродливые угловатые фигуры, не замедляясь — молот, кулак, пушка, снова молот. Крушитель разрывал, кромсал и ломал все на расстоянии в длину рукояти, и мостовая под ногами хлюпала от того, во что превращались бесы после знакомства с его весом и чарами.

Сверху мелькнула тень — огромная, стремительная. Лора прошла над двором, и сапфировый луч полоснул по крыше казармы, выжигая тварь, которая пыталась зайти мне в тыл. Крупную — раза в два больше мелких, с развернутыми крыльями и пастью, полной настоящего огня, а не жалких плевков. Луч разрезал ее надвое, и обе половины разлетелись по двору, дымясь.

Я не успел даже поблагодарить — два матерых беса сорвались с башни и ударили в птицу сверху. Лора крутанулась, сбросив одного крылом, второго перехватила когтями — и исчезла за стеной, утаскивая добычу куда-то к Ладоге.

Хорошо. Крупных она берет на себя, мелкие достанутся мне.

Святогор шел через двор, и я больше не считал. Удар — хруст — шаг. Удар — визг — размах. Тварь кинулась в ноги — пинок бронированным ботинком отправил ее в колодезный сруб, который развалился от удара. Две навалились разом — Крушитель описал дугу, и обе полетели в разные стороны. Пушка работала с короткими перерывами, выплевывая раскаленные заряды. Плазма оставляла на камне оплавленные отметины и превращала то, во что попадала, в дымящиеся куски мяса, из которых торчали остатки крыльев.

Дым от горящего флага тянулся через двор, мешаясь с тяжелой, тошнотворной вонью Хаоса. Основа ныла — не от усталости, от близости к тому, что здесь натворил Годунов. Весь камень вокруг, все стены пропитались чужой магией, и от нее першило в горле даже сквозь шлем волота.

Я пробился к каземату. Массивная дверь — бревна, обитые железом — была заперта, и пропускать меня дальше явно не собирались.

Маг — невысокий, плотный, в камуфляже с годуновским шевроном — держал Щит, и держал неплохо — плазма бы точно не справилась. За его спиной полдюжины бойцов со штуцерами целились в меня из-за перевернутого стола, и кто-то даже успел выстрелить. Пуля щелкнула по нагрудной пластине Святогора и ушла рикошетом в стену, выбив облачко каменной крошки.

Я перехватил Крушитель за середину рукояти — и метнул.

Молот пролетел двадцать шагов и пробил Щит, не заметив сопротивления. Едва заметная в темноте прозрачная полусфера лопнула. Маг успел раскрыть рот, но сказать ничего уже не смог. Удар отшвырнул его к стене и впечатал в камень с такой силой, что по кладке побежали трещины. Крушитель дрогнул, развернулся в воздухе и через мгновение лег обратно в ладонь, тут же снова наливаясь мощью магии из Основы.

Бойцы за столом повскакивали. Кто-то перезаряжал, кто-то тянулся к поясу — за клинком или револьвером, я не разглядел.

И не пришлось. Дверь каземата разлетелась изнутри — доски хрустнули, петли вырвало из стены, и в проеме мелькнуло бледно-голубое сияние боевого заклинания. Годуновские бойцы посыпались, как кегли: одного отбросило к моим ногам, другой врезался в перевернутый стол, третий просто упал и не поднялся. Ледяные осколки зазвенели по мостовой, рассыпаясь хрустальной крошкой.

Из темноты каземата мне навстречу шагнула знакомая фигура в расстегнутом мундире.

— Доброй ночи, ваше сиятельство, — Урусов стряхнул с пальцев ледяные искорки заклинания и изобразил что-то похожее на поклон. — Почему-то я так и знал, что это вы. Никому другому не хватило бы отваги забраться в это осиное гнездо.

Голос ровный, выправка никуда не делась — даже после пары суток в каменном мешке. Только скулы ходили желваками, и левая рука чуть подрагивала — то ли от холода собственного заклинания, то ли от чего-то другого. Урусов, в отличие от Орлова, не отличался ни отчаянным упрямством, ни желанием всегда стоять до последнего. Но офицером был неплохим — поэтому, наверное, и не стал геройствовать, когда с неба на крепость свалились бесы Годунова. Велел своим людям сложить оружие — зато теперь было кому это оружие подобрать.

Из каземата уже выходили люди — один за другим, молча, пригибаясь в низком проеме. Бледные, грязные, некоторые в одних рубахах, но живые. И первое, что они делали — хватали штуцера убитых годуновских бойцов, проверяли затворы и набивали патронами подсумки и карманы. Без приказа, без суеты — привычные к оружию руки делали привычное дело.

— Рад видеть вас в добром здравии, полковник, — сказал я. — Поможете мне как следует прибраться внутри?

Урусов на мгновение отвел глаза — туда, где у стены лежали тела в форме местного гарнизона. Не годуновские — свои. Те, кто не пережил день, когда старик Годунов захватил город.

— Думаю, внутри мы справимся сами. А вы лучше помогите вашим друзьям. — Он указал в сторону ворота. — Уверен, они уже спешат сюда.

Я почувствовал это раньше, чем полковник закончил фразу — даже сквозь пелену Хаоса, которая затягивала крепость, как туман. Телохранители императора влили в Ладогу столько маны, что заметил бы и человек, напрочь лишенный Дара. Холод лег на воду, и вода ответила, наращивая лед.

Мост. Может, и не долговечный — даже ночи в июне слишком теплые, чтобы озеро держало то, чему здесь быть не положено. Но достаточно крепкий, чтобы сюда могли пройти и проехать те, кто уже пробился сквозь город. Волоты, грузовики с пехотой — они уже добрались до острова, и бой кипел с той стороны стены.

На каменном гребне мелькали фигуры — люди Урусова, занимавшие позиции. Сверху прошла Лора, и сапфировый луч ударил где-то за башней — вопль беса захлебнулся и стих. Кто-то стрелял из бойницы, кто-то орал команды.

А мне оставалось только помочь тем, кто шел на приступ.

Святогор прошагал через двор, переступая тела и обломки. Ворота крепости — массивные, дубовые, обитые сталью — были закрыты и подперты изнутри бревном в обхват толщиной. Я поднял пушку Пальцекрыла, прицеливаясь в засов — но меня снова опередили.

Ворота разлетелись в щепки, будто в них угодил снаряд из гаубицы, а то и сразу несколько. Бревно переломилось пополам и отлетело к колодцу, а в проеме показался силуэт, от которого несло жаром и пороховой гарью.

Меншиков шел первым — как и положено тому, у кого самая толстая броня.

— В сторону, Игорь Данилович!

Годуновский волот протиснулся в ворота, снося остатки створок наплечниками доспеха. Его кирасу уже успели покрыть шрамы от лучей бесов — борозды и подпалины вперемежку с вмятинами от когтей. Левую пушку снесло, из обрубка торчали оплавленные провода и искрящие обломки, но правая работала и уже вовсю вращалась, разбрасывая оставшихся во дворе бесов.

За Меншиковым в ворота шагнул Руевит. Двухметровый клинок сверкнул, стряхивая крылатую тушу — бес еще дергался, цепляясь когтями за сталь, но Горчаков довернул руку, и тварь сползла на камни. Следом протиснулся Тринадцатый — без единого выстрела, потому что стрелять было уже нечем. Картечница молчала, и Сокол работал тем, что осталось — кулаками. Первый удар смял беса, как тряпичную куклу, а второй вбил в стену.

Последними вошли двое гвардейских — золоченая броня в копоти, в руках тяжелые мечи. Они добивали то немногое, что еще шевелилось — методично, без лишних движений.

— Что ж, — сказал я, когда хрип и скрежет во дворе стихли, — здесь мы, полагаю, закончили. Пора нанести визит его сиятельству Борису Федоровичу.

Я шел не на шум — его хватало везде. Святогор с грохотом и лязгом шагал туда, где гуще всего фонил Хаос. Основа корежилась от близости к этой дряни, и чем глубже в крепость, тем плотнее становился этот фон, и двор будто сужался, хотя стены стояли на месте.

Волот свернул за угол, по пути раздавив еще двоих бескрылых бесов — и я увидел ее.

Тварь заполняла проход между казармой и арсеналом целиком, от стены до стены. Та самая громадина, которая отправила на тот свет Орлова и разнесла пару улиц в Орешке. Не знаю, как Годунов сумел перетащить ее в крепость через Ладогу — но оставлять такое уродство в городе определенно не стоило.

Она не ползла — перетекала, перебирая по камням десятком конечностей, которые росли из тела где попало и без всякого замысла. Хаос сплавил бесов в один ком и забыл придать ему форму — или не посчитал нужным. Несколько пастей раскрылись разом, и алые лучи ударили, кромсая стены, булыжник и все, что оказалось на пути.

Перед тварью с грохотом свалился гвардейский волот. Луч прошил кирасу насквозь, войдя под левую руку и выйдя через спину.

Крушитель полыхнул так, что камни под ногами побелели от жара.

— Бей! — рявкнул Меншиков, и пушка на плече его волота снова завыла, вколачивая в тварь снаряд за снарядом.

Руевит ударил огромным клинком — зачарованная сталь вошла в бок твари и увязла. Горчаков рванул, высвобождая оружие, и из раны хлынула черная жижа. Тринадцатый налетел с фланга, обрушив оба кулака на ближайшую голову, и та с влажным хрустом сплющилась. Но две другие тут же плюнули лучами, и Сокол едва успел подставить вместо кирасы толстую броню наплечника. Гвардейские машины рубили то, до чего дотягивались — конечности, крылья, бока… Пылающие аспектом Огня клинки поднимались и опускались, но плоть принимала удары, будто и вовсе их не замечая.

Крушитель опустился на очередную голову — Матерь знает какую по счету. Череп хрустнул, глаза погасли, однако пасть рядом тут же раскрылась шире, и луч Хаоса ударил меня в грудь. Святогор устоял — чары приняли удар — но его отбросило на несколько шагов, протащив подошвами бронированных ботинок по мостовой. Пушка Пальцекрыла плюнула в ответ, прожигая дыру в боку твари — без толку.

Мы давили все вместе — волоты, Одаренные, обычные люди с клинками и штыками на штуцерах. Тварь пятилась, но не умирала. Впитывала удары, как губка впитывает воду, и отвечала лучами, от которых камень под ногами плавился, а кресбулат на кирасах металлических великанов начинал светиться в темноте алым.

А потом я увидел их.

Краем глаза, между взмахами молота — движение на стене. Несколько фигур торопливо поднимались по лестнице, не оглядываясь и не прикрывая друг друга. Уходили в спешке, и только одна из них — высокая, худая, в чем-то темном — на мгновение остановилась на гребне стены, обернувшись.

Далеко. Темно, и лица не разглядеть — только силуэт на фоне ночного неба, тонкий, как игла. Но я знал, кто это — знал еще до того, как Основа отозвалась на чужой аспект. Хаос, которым несло от Годунова, был другого сорта — не тупая звериная мощь бесов, а что-то другое. Сосредоточенное, холодное… почти разумное.

— Проклятье! — Крушитель с хрустом снес очередную уродливую конечность. — Это Годунов. Уходит!

— Давайте за ним, ваше сиятельство! — Голос Сокола раздался из-под побитой и обожженной брони Тринадцатого. — Здесь мы справимся!

Я не стал переспрашивать. Жив-камень в груди полыхнул, разом сжигая четверть заряда, и Святогор рванул вперед — мимо твари, под огромной конечностью, которая попыталась сгрести меня, но не успела. Я увернулся, сбил плечом мелкого беса, бросившегося наперерез — тот отлетел к стене с мокрым хрустом. Второй повис на правой руке — я стряхнул его и побежал дальше. Бронированные ботинки грохотали по булыжнику, движители выли на пределе, и до лестницы оставалось шагов тридцать.

Двадцать.

Десять.

Годунов стоял на стене. Лица я не видел — темнота и расстояние скрадывали черты — но чувствовал его взгляд. И волю, способную поднять и швырнуть в бой все, что еще могло драться.

Бесы бросились со всех сторон. Не мелочь — те, что покрупнее. Двое ударили сбоку, третий сверху, четвертый вцепился в ногу. Когти скрежетали по броне Святогора, алые лучи Хаоса лупили в упор — в грудь, в плечо, по шлему. Жив-камень пульсировал все быстрее, а чары стонали, едва удерживая чужую мощь. Я отбивался молотом, кулаками, пинками, ломая и отшвыривая искалеченных тварей. Но они лезли и лезли, и на каждого убитого беса приходилось двое новых.

А Годунов все так же стоял на стене и смотрел. И я видел, как за его спиной — медленно, будто нехотя — раскрываются крылья. Не перепончатые, не костяные. Чистый Хаос — клубящаяся тьма, которая пожирала лунный свет и звезды за ней. Крылья выросли, расправились — и тонкий силуэт на стене перестал быть человеком.

— Лора! — Я сбросил беса с плеча и проломил череп другому навершием молота. — Слышишь меня⁈ Не дай ему уйти!

Пауза. Короткая — в удар сердца. Но я ее заметил.

— Нет. — Голос раздался прямо в моей голове. — Тебе помощь нужнее.

— К черту! — Я сломал шею бесу, который пытался прогрызть наплечник. — Сам справлюсь. Достань эту тварь, сейчас же!

— Стой на месте, князь. Я иду к тебе.

— Нет! — Крушитель проломил грудную клетку очередной твари и снова взметнулся, облепленный чем-то черным и дымящимся. — Это приказ, Лора!

— Запрос не выполнен.

Стандартная формула. Машинная — из тех, что Лора выдавала в первые дни, когда еще была для меня лишь набором протоколов и директив. Но голос — голос в моей голове принадлежал не машине. Обиженный, злой и упрямый, как у Галки в те дни, когда она куда лучше меня знала, что следует делать.

Ну — или думала, что знала.

Силуэт на стене качнулся, крылья Хаоса ударили по воздуху — и Годунов оторвался от камня. Поднялся — легко, безо всякого усилия, будто темнота вокруг подхватила его и понесла. И исчез в ночном небе, растворившись в густой дрожащей дымке, которая вилась над крепостью.

Ушел.

Додумать я не успел. Бес слева рванул на себя левую руку Святогора — ту, на которой крепилась пушка. Хватка у твари оказалась крепкой: когти вошли в сочленение, протиснувшись между пластинами брони, и дернули. Металл заскрежетал, чары вспыхнули, пытаясь удержать — и не удержали. Огромная конечность волота оторвалась чуть выше локтя, и пушка вместе с ней полетела на камни.

Боль была почти физической — будто от моего тела отрезали кусок и выбросили.

Бес, покалечивший Святогора, не прожил и мгновения. Сапфировый луч ударил сверху, точно и зло. Тварь разлетелась ошметками, обдав броню волота горячей дрянью.

А потом сверху упала птица.

Не ударила — легла. Огромное кресбулатовое тело опустилось на двор, накрывая Святогора крыльями — как наседка, готовая защитить цыпленка от ястреба. Я видел, как блестящие перья смыкаются вокруг, видел, как синие глаза машины полыхнули над головой — и исчезли, сменившись бронированным брюхом.

Луч из пасти ударил наружу — выжигая бесов, которые еще копошились вокруг. Крылья прижали Святогора к земле, не давая встать, и сквозь щель между перьями я увидел, как из-за каземата выползает огромная тварь. Волоты и люди лишили ее половины голов и конечностей, но их все еще было достаточно, чтобы выполнить последний приказ хозяина.

Пасти раскрылись, и алые лучи уперлись в крылья птицы. Кресбулат застонал — я слышал этот звук всем телом. Древние механизмы под броней взвыли резкой и протяжной нотой, которой я раньше не слышал. Что-то внутри работало на пределе, а может, уже и за ним, отдавая остатки заряда силовым установкам. Я рванулся встать, но крылья держали крепко.

Лора не пускала.

Бесы лезли поверх крыльев, и я слышал, как когти скребут по кресбулату, отгибая пластины. Алые лучи хлестали по броне птицы, и сквозь щели между перьями уже тянулись лапы. Установки внутри машины выли, наращивая мощность туда, куда мощность наращивать уже не следовало.

Луч ударил точно в то место, где под пластинами брони полыхало сапфировое сияние. Свет мигнул, вспыхнул белым — и энергия, которую Лора больше не могла удержать, вырвалась наружу. Жар прокатился по Святогору, чары захлебнулись, и последнее, что я почувствовал — как крылья птицы прижимают меня к земле, не отпуская даже сейчас.

А потом не осталось ничего.