— … и поэтому я убежден, что нам в первую очередь следует проявить осторожность, — продолжил генерал.

Его фамилию я так и не сумел удержать в голове — зато помнил, как он встретил Щитом магическую атаку беса. Отважно, но безрассудно. Видимо, это оказалось весьма доходчивым и полезным уроком — раз уж его сиятельство сам заговорил об осторожности.

Впрочем, наверняка об осторожности совсем иного рода. А вовсе не той, что заставляет разумного человека не лезть на рожон, пока над головой носятся бесы, по самые рога наполненные аспектом Хаоса. Генерал имел не так уж много опыта сражений с неуязвимыми и могучими таежными тварями — точнее, вообще не имел.

Зато штабных сражений, похоже, провел немало — поэтому и говорил пространно, витиевато и весьма убедительно. Вот только за все пять с лишним минут — я даже не поленился засечь, глядя на часы на стене — так и не выдал ничего хотя бы отдаленно похожего на предложение или план.

— Один час промедления может стоить десятков, а то и сотен жизней. Но и поспешив, мы непременно совершим ошибки, исправить которые уже не получится, — снова заговорил генерал. — Так или иначе, решать не мне. Хвала Матери, с нами здесь тот, чье слово способно усмирить созданий Годунова.

Все тут же уставились на императора. Я молча усмехнулся — его сиятельство весьма изящно намекнул, кто тут главный, не забыв при этом потешить государево самолюбие, которому за последние несколько недель не раз изрядно досталось.

И сейчас император мог пылать жаждой мести… а мог и думать совсем о другом. Условия Годунова были не просто наглыми, а поистине немыслимыми, однако сама идея об армии из бесов подозрительно напоминала то, что я слышал на втором этаже ныне сгоревшей избы Таежного приказа в крепости за Невой.

Но в одном генерал уж точно был прав: так или иначе, решать не ему. И не мне. И не кому-то из офицеров, князей и придворных, в спешке собравшихся сегодня под крышей господского дома в Гром-камне.

Здесь определенно становилось тесновато — народу набилось куда больше, чем в тот день, когда мы с Горчаковым планировали выступать на Елизаветино. Но лучшего места для военного совета не нашлось: половина крепости Боровика лежала в руинах, а в Орешке крепко засел тот, из-за кого мы, собственно, и собрались.

Но несмотря на многолюдство, сияющее орденами и эполетами, беседа вышла какой-то жиденькой и весьма непродолжительной. Я уже давно высказал свои соображения, Горчакову и Меншикову прибавить было нечего, а генералы и князья из столицы передавали друг другу слово так быстро, будто перекидывали запеченную картофелину, только-только извлеченную из-под углей. То ли боялись сказать лишнего, то ли просто не считали нужным — ждали, что решит государь.

Император стоял у дальнего края стола, чуть отстранившись от остальных — и от карты, которую расстелили еще до начала совета. С руками, сложенными за спиной, чуть приподнятым подбородком, и со знакомым выражением на лице. И если меня с Горчаковым его величество хотя бы слушал, то всем прочим господам достались разве что вежливые и слегка рассеянные кивки, за которыми пряталась что-то уже давным-давно готовое.

Не размышление — решение. Может, и непростое, но взвешенное и принятое — оставалось лишь дождаться удобного момента, чтобы его озвучить.

И что-то подсказывало — мне оно вряд ли понравится.

— Что ж, милостивые судари. — Император шагнул к столу, и голоса вокруг в одно мгновение стихли. — Вы правы — решение, каким бы оно ни было, станет судьбоносным не только для Орешка, но и для всей Империи. А значит, принимать его мне — и никому кроме. — Он обвел взглядом собравшихся и выпрямился, расправляя плечи, будто бы чуть возвышая себя над сияющей орденами публикой. — И, взвесив все за и против, я вынужден признать…

Голос чуть дрогнул — даже сейчас уверенности его величеству явно не хватало.

— … у нас нет иного выхода, кроме как согласиться на те условия, которые предложил его сиятельство Борис Федорович. Знаю, его преданность короне видится весьма сомнительной, особенно после…

Договорить император не успел. В зале полыхнул аспект — горячий и злой, словно кто-то не только растопил камин за спинами столичных гостей, но и не поленился плеснуть туда где-то с полведра бензина. Высокая фигура растолкала стоявших рядом офицеров и нависла над столом, упершись обеими руками в карту.

— Что⁈ — Голос сорвался, и Меншиков даже не попытался это скрыть. — Я не ослышался, ваше величество? Вы действительно намерены выполнить требования этого…

Слово он так и не подобрал. Так и не зажившие до конца шрамы на шее побагровели, кулаки сжались, и я видел, как ходят желваки под обожженной кожей. Меншиков в буквальном смысле давился яростью, и аспект Огня разгорался вокруг него, заставляя всех рядом отступить на полшага.

— Амнистия всей родне и сподвижникам, — выдохнул он наконец. — Пост министра, полномочия, лаборатории, да еще и полный карт-бланш на любые научные изыскания… Хотите сказать — эта тварь получит все?

Со второй попытки получилось лучше — слово нашлось само. Тварь. Действительно, несмотря на почти нормальный внешний облик, человеком Годунов уже не был.

Может, поэтому выпад Меншикова и приняли так… нет, не равнодушно, конечно же — внимания он привлек больше некуда — но возражать, спорить и осаживать наглеца, посмевшего повысить голос на государя, почему-то никто не спешил. Видимо, под масками послушания и подобострастия, которые придворные, генералы и прочие гости из столицы носили, не снимая, скрывались не такие уж и куриные мозги. Многие здесь понимали, что сама мысль довериться Годунову — форменное безумие.

Просто, в отличие от Меншикова, предпочли промолчать.

— Нет, Дмитрий Александрович. — Император не стал повышать голос, но в нем зазвенели хорошо знакомые металлические нотки — умение держать себя не подвело даже сейчас. — У меня и в мыслях нет выполнить все требования. Однако мы можем попробовать договориться. В худшем случае — хотя бы выиграть время. — Он чуть помедлил, и в паузе проскользнуло что-то, чего я предпочел бы не замечать. — В лучшем — мы, возможно, получим такую мощь, о которой армии Европы не смеют и мечтать.

— Но какой ценой, ваше величество? — Горчаков подался вперед, и половицы под ним жалобно скрипнули. Косматая громадина возвышалась над придворными и генералами чуть ли не на голову, и старику не приходилось говорить громче, чтобы его слушали. — Неужели вы не видели, во что превратился Годунов? И во что он способен превратить страну, если дать ему волю?

Горчаков держался куда лучше Меншикова — голос не дрогнул, руки остались неподвижны. Но я стоял достаточно близко, чтобы заметить, как по карте от его пальцев расползается тонкая корочка инея. Аспект Льда просыпался сам, без приказа — и старик его не одергивал. То ли не хотел, то ли не мог. Орлов и не успел стать для нас обоих близким другом, однако всегда оставался человеком слова. Не просто градоначальником и слугой короны, а тем, кому мы доверяли без всяких сомнений.

И теперь нам предлагали торговаться с его убийцей.

— Понимаю ваше возмущение, Ольгерд Святославович. — Генерал — тот самый, который несколько минут назад говорил об осторожности — чуть подался вперед. — Но что мы, в сущности, можем сделать? Гарнизон в Орешке уничтожен или попал в плен, а нескольких дружин явно недостаточно, чтобы взять город.

— Вы недооцениваете людей князя Кострова. — Меншиков обернулся к нему, и его аспект снова полыхнул — хоть уже и не так сильно. — Им уже не раз приходилось делать невозможное.

— Однако сейчас мы просто не имеем права рисковать. — Император шагнул ближе к столу и демонстративно оперся на карту обеими руками — будто боялся, что мы каким-то образом решим все без него. — Даже с волотами сил для удара недостаточно, а если я отдам приказ подтянуть войска от границы или из соседних уездов… — Он осекся, подбирая слова. — Тогда вся страна узнает, что творится на Пограничье, судари. Начнется паника!

Судя по голосу — уже началась. Император говорил чуть быстрее обычного, а его взгляд метался от одного лица к другому, нигде не задерживаясь. И я видел в нем не гнев, не решимость, а только лишь страх. Ужас человека, который привык решать проблемы приказами, деньгами и тайными соглашениями — из тех, что никогда не будут написаны на гербовой бумаге. А теперь вдруг столкнулся с тем, на что ни один из этих инструментов не действовал — и попросту не знал, что делать.

— Паника? — Я скрестил руки на груди. — Полагаю, на это Годунов и рассчитывает. Точнее, на то, что ваше величество промедлит ровно настолько, чтобы об Орешке успели узнать даже на Сахалине. И тогда мы будем вынуждены или атаковать уже укрепленный город, или принять условия изменника. — Я выдержал паузу и посмотрел прямо на императора. — Лично для меня оба варианта одинаково отвратительны, так что…

— Вы великий воин, Игорь Данилович. — Император нервно усмехнулся. — И, пожалуй, самый талантливый полководец и боевой маг из всех, кого я знаю. Но вы не политик. — Усмешка дрогнула и стала чуть шире — слишком уж нарочитой, чтобы хоть кто-то поверил. — Может быть, к счастью — не политик. И именно поэтому не видите всей картины. Однако задумайтесь — короне в моем лице уже приходилось не только миловать, но и приближать к себе тех, кто… — Император чуть сощурил глаза, морщась. — Скажем так, не стеснялся методов, которые изрядно выходили за рамки закона.

Все тут же посмотрели на меня — намек оказался яснее некуда. Корона приближала тех, кто выходил за рамки. И в этом зале стоял живой пример: князь, который своевольничал на каждом шагу, а потом получал награды за результат. Сравнение было настолько же сомнительным, насколько и прозрачным — но государя, похоже, вполне устраивало. Ему сейчас нужен был не аргумент, а оправдание.

Чтобы сделать то, чего делать определенно не стоило.

— Изрядно выходили за рамки? — Я приподнял бровь. — Вот уж не ожидал, что ваше величество не видите разницы между мной и Годуновым. Мне едва ли интересно то, что вы называете политикой, а вот он, получив хотя бы каплю власти, непременно захочет еще и еще. — Я усмехнулся. — Вы действительно считаете, что с ним можно торговаться?

Император дернулся — слово ему явно не понравилось. Он сам не раз говорил, что никогда не станет заниматься подобным — и тут же именно этим и занимался, и явно умеючи.

— Не думаю, что вы обладаете достаточным опытом для таких разговоров, милостивый сударь! — «Осторожный» генерал сложил руки за спиной и нахмурился, старательно изображая отрепетированное и выверенное начальственное недовольство. Будто вдруг забыл, что перед ним князь, а не какой-то там зеленый подпоручик, едва покинувший стены юнкерского училища. — И уж тем более человеку столь юного возраста не следует вести споры со старшими. И раз уж вам — как, впрочем, и всем остальным — нечего предложить его величеству, остается только…

— Ошибаетесь, ваше сиятельство. — Я шагнул к столу. — Мне есть что предложить. Более того, я убежден, что наш долг — действовать прямо сейчас, без промедлений. — Я посмотрел на императора. — Старик Годунов дал вам сутки на размышление. Мы же ударим раньше, чем истечет срок.

— Безумие! — Его величество тряхнул головой. — У нас всего несколько часов, чтобы собрать людей. Не говоря уже о том, что для штурма города понадобится целая армия. Мы не можем…

— Не стоит сгущать краски, ваше величество. — Я поднял руку, и возражения тут же закончились — император, при всем своем упрямстве, все-таки умел слушать, когда хотел. — Да, твари Годунова сильны, но их не так уж и много. Три десятка, может четыре — считая тех, что не могут летать. А сколько у него Одаренных и простых бойцов?

— Сотня? — осторожно предположил кто-то из-за спин.

— Вдвое меньше. — Я качнул головой. — Полсотни штыков, плюс твари. Вполне достаточно, чтобы сломать сопротивление гарнизона. Но защищать город Годунов не сможет.

— Вы уверены, Игорь Данилович? — Генерал прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на настоящий интерес — не показной. — Наша разведка…

— Моя работает куда быстрее, ваше сиятельство. — Уточнять я не стал, и никто не спросил. — Так что в данных можете не сомневаться. Окраины Орешка почти беззащитны. В центре будет чуть сложнее — но только в том случае, если Годунов успеет поднять своих тварей из крепости… Он засел вот здесь. — Я кончиками пальцев коснулся карты. Той ее части, где среди нарисованных волн Ладоги торчал крохотный островок с башенками — древняя твердыня, отделенная от набережной полоской воды. — Вряд ли старик ждет удара, но, как человек разумный, наверняка решил подстраховаться. И пока он торгуется — жертвы ему не нужны. Солдаты надежно заперты в казематах, а в город тварей не пустят — вряд ли они настолько послушны, чтобы не разгромить там все до основания. Их приходится держать на коротком поводке.

Меня слушали. Не потому что верили — скорее потому, что это был план. Сомнительный, дерзкий, наверняка обреченный на дюжину поправок и оговорок, но все-таки план — а не бесконечное перекидывание горячей картофелины из рук в руки.

— У нас почти две сотни штыков и восемь волотов, — продолжил я. — И это не считая добровольцев из числа вольных искателей. Достаточно, чтобы занять окраины, выкурить бойцов Годунова и пробиться до самой набережной. И защитить людей — если бесы не помешают.

— Звучит разумно, — произнес генерал, будто пробуя слова на вкус и не слишком-то доверяя их неожиданной сладости. — Но вы сами сказали — если бесы не помешают. А как вы сможете убрать их из города? Какая сила удержит тварей и самого Годунова в крепости, когда ваши бойцы пойдут по окраинам Орешка?

— Об этом можете не беспокоиться, ваше сиятельство. Крепость я возьму на себя. И ударю старикашку там, где он этого не ждет — и никак не может ждать. — Я снова протянул руку над картой и с размаху ткнул пальцем между двух нарисованных башенок на островке. — Прямо сюда.